иди, моя девочка

      Яков возвращается, когда город накрывает дождливый октябрь и с деревьев слетает золотое, багровое и медное зарево.        В день его приезда в небе висит унылая хмарь: неровная, рыхлая, пятнистая серость неба, словно акварелью раскрашенного, давит на землю своей тяжестью, не давая лишний раз поднять голову.              Маргарита голову держит. Даже улыбается искренне, пусть и несколько вымученно, бросается белым облаком в объятия, вдыхает запах дорог и усталости, пропитавший тёмное пальто и алый кашемир шарфа, вглядывается с надеждой в чёрные глаза с кровавым отливом, сейчас особенно ярким, но находит лишь пустую и холодную бездну зрачков.               Она несколько раз посещала светские вечера, где ей приходилось со всей природной ловкостью и быстротой такта отбивать малейшие намёки на неверность супруга, ведь если бы она продолжила прятаться в доме, пытаясь переждать бурю, шторм сплетен и клеветы уже бы пал на голову её семьи всей своей безудержной мощью. Только вот клеветы ли?              Маргарита решается спросить об этом Якова лишь через пару дней после его прибытия. Слишком уставший он был, словно окаменел и застыл статуей мраморной, слишком ей самой хотелось забыть всё, вытеснить из памяти и превратить в пыль.               Поздний лилово-чёрный вечер стучится в окна разбивающимися о стёкла каплями дождя, и Маргарита, зябко кутаясь в тёмно-синий бархат халата, медленно подходит к разморенному жаром камина Якову и твёрдо произносит:       — Яков, нам нужно поговорить.              Тот лишь поднимает глаза, ощупывает нечитаемым взглядом лицо и молча указывает на соседнее кресло.        Девушка плавно в него опускается и расправляет плечи.               — Яков, ты знаешь, сколь глубоко мое доверие к тебе, но сплетни не слишком приятного рода вот уже несколько месяцев передаются в Петербурге из уст в уста, — нервно проводит языком по губам, поправляет волосы и продолжает, схватившись за фалду халата. — Я бы хотела знать правду, — выжидающе смотрит на лицо, на котором пляшут отблески слабого пламени.        — Какую правду вы хотите знать? — голос спокоен и ровен, но где-то внутри чувствуются громовые раскаты, рвущиеся из груди.               Маргарита набирает полную грудь воздуха и спрашивает, пытаясь совладать с эмоциями:       — Состояли ли вы в любовной связи с женой князя Чарторыйского? — в интонациях читается надежда на отрицательный ответ.               Яков приподнимает брови, и в голосе его проскальзывает лёгкое недоумение.               — Состоял. И что вас беспокоит? — делает неопределённый жест рукой.               У Маргариты всё внутри сжимается в тугой ком, а потом его резко отпускает, и она даже слабо дёргается в кресле, вцепившись одной рукой в подлокотник и царапнув ногтями по резным деревянным вставкам.               — Меня беспокоит ваша измена, — голос становится сиплым. — И то, как спокойно вы об этом говорите. А весь Петербург уже судачит об этом не первый день. И это бросает жуткую тень на нашу семью, — голос крепнет, в нем появляются жёсткие недовольные нотки.        — Вас так беспокоит мнение общества? — с губ слетает тяжёлый смешок.        — Это может погубить вашу репутацию, мою, сказаться на будущем нашего сына, на моих отце и брате, — пытается объяснить девушка, балансируя на тонкой грани между высоким тоном и криком.        — Если вы не заметили, мне плевать на репутацию, — бросает Яков. — И я не обещал вам любви, забыли? — качает головой.        — Но вы клялись в верности мне! Хотя бы в соблюдении приличий! — Маргарита вскидывался, почти рычит, подаваясь корпусом вперёд.        — Вы забыли, кто я? Что значат для меня клятвы? — тихо посмеивается, во взгляде пробегает интерес к сложившейся ситуации. — Душенька, не принимайте близко к сердцу. Считайте, то был мой долг перед Отчеством, помимо раскрытия убийств офицеров, пусть эта ноша и была возложена на меня мной самим. И это правда, — с нажимом произносит Гуро, кривя губы. — Мои деликатные встречи с Марией Софией принесли русской армии больше пользы, чем оружие, — так и пышет самодовольством. — Женщины крайне болтливы. Она, сама того не ведая, рассказала мне некоторые детали из планов польской шляхты, которые стали полезны при сражениях и штурме Варшавы. И будут полезны в политическом вопросе сей истории и потом, — наклоняет голову. — Не буду спорить, я, так сказать, совмещал приятное с полезным, но моя жертвенность во славу России, — усмехается, на секунду прикрыв глаза, — будет оценена по достоинству.               Маргарита не может произнести ни слова, только вслушивается в шум крови в ушах, потрескивание поленьев в камине и барабанящий о подоконники дождь.               Через минуту она всё же берет себя в руки:       — И вы даже не хотите принести мне свои извинения? — голос бесцветен, но равнодушие напускное, слишком хрупкое.        — Я не вижу причин для извинений, как и не вижу своей вины. Вы хотели видеть меня живым и невредимым, только и всего, и вот я перед вами, сдержавший обещание, — пожимает плечами. — Да вы не переживайте, душа моя, я к вам не остыл, да вы и не только моложе и краше той дамы будете, но и много... Гибче и раскованнее, — воркует ласково, блестя хитрым взглядом.               Маргарита вскакивает, отлетает к стене, едва не разрывая пальцами отвороты на рукавах халата, полы которого разъезжаются в стороны, плохо сдерживаемые слабым узлом пояса.               — Да как вы смеете так со мной говорить! — в ней клокочет гнев, и кажется, что даже пламя в камине взвивается вверх. — Со мной, дочерью Вишневецкого, человека, который с императорами делил в Вене Европу! Со мной, потомственной дворянкой, наследницей рода! — выкрикивает в лицо подошедшего Якова. — С вашей женой и матерью вашего сына! — толкает в грудь, царапает открытую шею, пока ладони Якова не смыкаются железной хваткой на её запястьях.        — Именно. Вы моя жена, вы принадлежите мне. Я ваш царь, я ваш Бог, и вы сами на это пошли, Риточка, — скалит зубы, зло сверкает глазами, и тени цепляются за подол её халата, пока он выплёвывает слова.        — Не будь вы легендой столичного сыска, наш брак бы посчитали мезальянсом. Я дочь уважаемого дипломата, наследница влиятельных дворянских родов России и Австрии, а вы? Да, вы дворянин, но грош цена вашей крови. Вы стары, вы всего лишь следователь, без особых чинов и званий, только и держитесь на своей скандальной репутации, да и это всё мишура, вы ведь даже не человек, — пытается вырвать руки, не понижая тона.        — А вы юная дева, чей главный порок — похоть, — выдыхает ей в ухо. — Все ваши титулы — ничто. Вы — ничто. Лишь прах, столь слабый пред соблазнами. Ведь наш брак был вызван и вашей склонностью к познанию греха, — вжимает всем телом в стену, не ослабляя хватку на запястьях.        — Меня бы и такой взяли в жены. За одно лишь приданое, — Маргарита зло шипит Якову в губы, так низко он наклонил к ней лицо.               Тени бьются в судорогах, извиваются на потолке.               — И всё же вы замужем за мной, — обрывает её отповедь Гуро.               Он резко срывает с плеч девушки тяжёлую ткань халата, тянет вниз ночное платье до жалобного треска, больно кусает шею там, где неистово бьется вена.               — Пусти меня! Прекрати немедленно! — от страха голос становится непривычно тонким. — Яков, хватит!        — А в тот вечер ты так не артачилась, — громовым рокотом произносит он, вжимаясь носом в висок.               Задирает вверх светлый подол, подхватывает бедро, сжимая его до синяков, второй рукой давит на плечо.               — Прекрати!              От пощёчины звенит в ушах. Якову не больно, щёку скорее не слишком приятно жжет.        Маргарита вырывается из его рук и бежит в свою спальню, не оглядываясь. А Яков глухо смеётся, пока тени сползают на пол.               Его глаза черны, как ледяная клетка дьявола.               

***

             Тридцать пять дней Маргарита кусает по ночам подушку, а утром выходит к завтраку в броне холодного спокойствия и вежливой улыбки.        Вечером она исступлённо сидит перед иконами, не произнося ни звука, лишь смотря на лики святых, выписанные тонкими кистями, и не ждёт ответа. Просто сморит, тянется к ним руками, ведёт кончиками пальцев по серебряным окладам, склонив голову на бок, а в голове проносятся библейские строки: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».               Она не святая. Даже не праведница. Ей слишком тяжело простить.               Уязвлённое самолюбие кровоточит долго.        Оскобленная честь ноет шрамами до конца жизни.                Молиться за Якова? Она пыталась. И в один из таких вечеров с её губ срывается, когда она поднимает лицо к иконам, оторвав взгляд от узора паркета: «Я поняла, что Бога нет. Не в этой комнате. И не со мной. И не в моей душе. Не сейчас. Ты слышишь, Боже? Тебя нет со мной, но я Тебя славлю. Ты ушёл, Ты бросил меня с моим крестом. Ты больше меня не любишь?».               В душе всё рассыпается на мелкие осколки, и тени льнут к рукам.        Маргарита их видит. Смутно, сквозь пелену, но она их видит. Она даже хочет их погладить, когда они склоняются над колыбелью Никке, но они изгибаются, лишь бы избежать прикосновения.               На тридцать шестой день с не по-ноябрьски чистым голубым небом, словно покрытым ровным слоем масляной краски, она сталкивается с Яковом в небольшой домашней библиотеке.               — Маргарита Александровна, я рад вас видеть, — шелестит Яков, и по его губам змеится улыбка.               Девушка молчит и перелистывает страницу книги.               — Что читаете? Ох, «Фауст», — мужчина наклоняется, чтобы прочитать название на обложке. — И как вам?       — Превосходно, — цедит Маргарита.        — Мне нужно с вами поговорить, — Гуро пытается коснуться её щеки, но девушка отворачивается. — Если вам угодно знать, — Яков медленно сжимает руку в кулак и убирает за спину, голос его теперь сух, — то первого декабря Его Императорское Величество даёт бал, дабы чествовать героев польской кампании. Мы с вами приглашены.        — Вас там считают за героя при взятии штурмом постелей замужних дам? — едко и нетерпеливо спрашивает Маргарита, не сумев подавить вспышку жгучей обиды.               Яков вырывает из её рук книгу, и в тот же миг яркие языки пламени любовно скользят по бумаге, заставляя строчки произведения корчиться в огненном клубке. Маргарита вскрикивает, глядя на гаснущее в ладони Якова пламя и осыпающийся на пол невесомый пепел.               «Bist mit dem Teufel du und du, und willst dich vor der Flamme scheuen?», — чеканит Яков, распаляясь недолгим смехом, но тут же суровая маска возвращается на его лицо.               — Не смейте меня оскорблять, — берет жену за локоть и выдергивает из кресла одним движением.        — Это вы меня оскорбляете, — бросает девушка. — Вы мерзавец! Подонок! Похотливое животное! — терпение лопается, и она не может успокоиться, не может сдержать так долго зревшие обиду и тупую горечь.               Внезапная боль обжигает лицо.               — Животное? Так, значит? — действительно по-звериному рычит Яков.               Он снова бьет её по лицу, а потом швыряет на пол. Несколько ударов приходится на бока и живот.        Маргарита кричит, когда Яков встряхивает её так, что она больно, до тёмных мушек перед глазами, ударяется затылком о пол. По разбитой губе сбегают несколько капель крови.               — Хочешь, чтобы я был животным, я им стану, — шипит Яков, хлеща заалевшим взглядом, точно плетью.               Одним рывком рвет лиф платья и корсет; он сейчас совсем не сдерживает свою силу. Вышитые розы печально расползаются на розоватые нити по кремовой ткани.        Задирает юбки, срывает тонкий лён белья, сжимает в душащих объятиях.               — Яков, пожалуйста, не надо, — девушка путается в словах, беспомощно дёргается и пытается оттолкнуть супруга. — Яша, я тебя прошу, не надо, Яша.               Страх парализует горло, она с трудом дышит, давясь хрипом.        Гуро крепко держит, легко разжимает пальцы, сжавшие его шею, и больно целует в губы, оставляя пальцами красные пятна на плечах и груди. От прокушенной губы ему весело: улыбается хищно и смотрит почти ласково.        А потом зажимает ладонью рот, прижимает рукой колено к полу и толкается грубо, резко, зло шипя и упиваясь сдавленным вскриком. Утыкается лбом в солнечное сплетение, сипло выдыхает и снова двигается с плохо сдерживаемой яростью и немым исступлением.               У Маргариты медленно бегут слёзы по вискам, чтобы потом запутаться в тёмных волосах. Она уже не кричит. Просто смотрит на рассеянные по белому потолку солнечные лучи.               В углах жмутся тени.               Яков толкается последний раз, и внутри разливается неприятное тепло.                А потом у Якова слетает красная пелена с глаз.               

***

             Пробегает рукой по щеке к подбородку, пытается заглянуть в глаза.        Взгляд поймать не может. Маргарита отворачивается, смежает веки и громко всхлипывает, кусая губы до побелевшей кожи.        На скуле ссадина. Ресницы слиплись от слез.               Яков сгребает девушку в охапку и выносит из библиотеки на руках, пока молчание давит на виски.               — Зина, приготовь ванну, — низким голосом бросает девчушке, выглянувшей в коридор и испуганно ойкнувшей. — И Татьяну позови. Быстро! — прикрикивает ей вдогонку.               Когда он опускает девушку на кровать, то её сотрясают тихие рыдания.               Мужчина смотрит на порванный лиф, на торчащие нитки, стремительно наливающиеся бордовым кровоподтёки на коже, растрёпанные волосы и не может понять, почему он сорвался. Потом быстро встаёт, подходит к узкому комоду на гнутых ножках и, долго копаясь в одном из ящиков, достаёт небольшой пузырёк из тёмного стекла.        Ему приходится приложить усилия, чтобы отнять маленькие ладони от заплаканного лица.               — Выпей, — ловит за подбородок и заставляет разжать челюсти. — Ты хочешь умереть в муках, рожая второго ребёнка?               Его голос удивительно спокоен, когда он вливает горькую жидкость жене в рот.               Потом относит её в ванную комнату.               Уже выходя, поворачивается к Татьяне и режет сталью воздух:       — Хоть кому-то скажете, и я вас убью.               Прямая спина Якова исчезает за дверью. В соседней комнате плачет ребёнок.              Зина утирает слёзы, помогая Татьяне снять с Маргариты порванное платье.               

***

             Синяки сходят быстро: Яков не скупится на мази и примочки, щедро отдавая их Татьяне, прячущей глаза.        К Маргарите он заходил один раз: коснуться ладонью лба, чтобы память заволокло темнотой.                Это второй.               В тусклом свете девушка кажется бледнее, чем обычно, особенно без своего привычного румянца на щеках.        Яков знает, что она почти не спит. Только смотрит в окно, притянув к подбородку колени и крутит в руках обручальное кольцо.        Яков физически ощущает пустоту, сквозняком просачивавшуюся из спальни. Словно всю жизнь выкачали.               Сейчас, впервые за эти дни, Маргарита крепко и спокойно спит, освобождённая от жутких воспоминаний.        Тени дремлют у неё в ногах.               Когда Гуро присаживается на кровать, они соскальзывают вниз.               Бедная Риточка.               Она думала о смерти, звала её; он это чувствует, слышит.              У Маргариты глубокое и ровное дыхание. Яков мажет пальцами по открытой шее, подцепляет тёмный каштан волос, не боясь разбудить.         Он готов пережать бьющуюся на шее вену, и тогда его несчастная супруга будет свободна.        Он действительно готов это сделать, почти ощущает под пальцами пульс.        Но тут Риточка, его маленькая Риточка, поворачивается во сне на спину, открывая лицо его взгляду. Колено выскальзывает из простыней, и по нему осторожно скользит свет.        Яков так и сидит с вытянутой рукой.        Невыразимо хочется её коснуться.        Он знает каждый её изгиб.        Он ведёт пальцами над её лицом, когда она вдруг делает медленный выдох и с её губ слетает шелест воздуха. Дыхание опаляет кончики пальцев.        Яков касается её ладони, косточки на запястье, чуть выпирающей при таком изгибе вены на руке. У Маргариты горячая кожа.               Она слишком живая для смерти.               Яков выходит из спальни.               

***

             Маргарита уходит из дома неожиданно. Оставив все вещи, оставив сына, оставив обручальное кольцо на туалетном столике.        Яков бежит по всем мостам в городе.        Она же слишком живая, слишком горячая для холодной воды.               Сегодня первое декабря, и ветер выдувает тепло и души из прохожих, минуя все шинели и шубы на своём пути, со злым весельем терзая шарфы и шляпы.               Яков думает, что пора перебираться в Париж, сидя в кабинете в расстёгнутом жилете и с развязанным галстуком. Теперь уж репутация и карьера погублены окончательно.        Он не сразу реагирует на тихий стук каблуков о паркет. А когда поднимает тяжёлый тёмный взгляд, никакие слова не идут на ум.        Перед ним Маргарита в роскошном платье из белого шёлка с тонкой золотой сеткой, густо расшитой узорами. По белоснежной переливчатой ткани от пояса до подола, расползаясь всё шире и шире по мере движения вниз, текут блестящие листва и цветы, вышитые золотой нитью. Золотистый газ укрывает плечи, а на шее сверкает ожерелье, в волосах поблёскивает в свете уходящего дня небольшая диадема с бриллиантами и изумрудами.               Гуро вспоминает, что именно изумруд был в короне одного свободолюбивого и мятежного архангела. А ещё он вспоминает, что дарил ей эту парюру на рождение Никке.        Это его изумруды на ней. Не смерти. И платье не от неё.               — Яков Петрович, что с вами? — девушка сводит брови. — Разве мы не должны ехать во дворец?        — Когда вы вернулись? — Яков в несколько шагов приближается к ней и быстро проводит рукой по щеке. Она горячая, и на ней вновь расцветает румянец.        — Два часа назад, — внимательно смотрит. — Я ездила к брату. А вы что, задремали?        — А кольцо? — не унимается мужчина.        — Забыла надеть, когда мазала руки кремом, — поводит плечами. — Так мы едем?              Яков молчит, только всматривается в черты лица с жадным вниманием.               — Вы... — слетает его губ.               Маргарита отходит на пару шагов.               — Я всё помню, — говорит она тихо, не глядя на мужа. — Не совсем чётко, словно в тумане. Но я помню, — снова разворачивается к Гуро.        — Тогда почему вернулись? — проводит рукой по волосам, а потом опирается ей о стол.               Девушка усмехается, опускает голову, но тут же вновь выпрямляет шею.               — Я ваша жена. И я не позволю своему мужу разрушить всё, чего он смог добиться, будучи человеком, — на этих словах она хмыкает с грустью в глазах, — далеким от честолюбивых планов сделать блестящую карьеру.               Она делает глубокий вдох и продолжает:        — Я не позволю вам потерять всё. Ради сохранения моего достоинства и благоприятного будущего для нашего сына. Вам должны дать какой-то орден за помощь в подавлении восстания. И повысить ваш классный чин, — не даёт Якову и слова вставить. — Будете зваться «Ваше превосходительство», возглавите какой-нибудь департамент. За вас лично хлопотал мой отец и Иван Фёдорович Паскевич, — мерно роняет слова.        — Вы же знаете, я не ради карьеры пошёл в Третье отделение, — на губах полуулыбка.        — Знаю. Но я же говорила вам про мезальянс, помните? Это нужно исправить, — вскидывает подбородок ещё выше, хотя казалось бы, что это уже невозможно. — Мы можем опоздать, но около сорока минут на сборы у вас есть.               Тщеславная гордячка: никогда не захочет быть униженной женой или женой униженного мужа.        Упрямство залегло в изгибе плотно сжатых губ, в гордо поднятом подбородке, жёстком взгляде, в линии плеч и шеи.               Но что-то не так с дыханием. Тяжело и быстро вздымается грудь, почти незаметно вздрагивают ресницы, чуть размыкаются губы: Маргарита рвано втягивает ртом воздух, словно ей нечем дышать.        В тёмных глазах и голосе осыпается потрескавшаяся сталь.              Любит. В самом деле любит. Какой-то мученической и безрассудной любовью, как только женщины и умеют. Не умом, не душой, не телом и даже не сердцем, а всем своим отчаянным существом, отчего-то тянущимся к страданию.               Что ж, судьба имеет вкус в игре в свой вист.               — Я тогда ошибся, Маргарита Александровна. Ваш главный грех — гордыня, — голос бархатен и низок. — Но что вы чувствуете ко мне теперь, душа моя? Что, Риточка? — шёпот удивительно громок в тишине кабинета.        — Я в вас влюблена, — сцепляет пальцы. — Но это не обычная влюблённость. Это одержимость. Жуткая, беспросветная, за которую мне потом никогда не ждать прощения. Вы уж потерпите эту мою болезненную тягу к вам, — в улыбке сквозит печаль. — Я все равно постарею, умру, а вы оставите меня много раньше. Что для вас годы в вечности, верно?               Яков издаёт тихий смешок и с наигранным недоумением спрашивает:       — Кто вам это даст сделать: умереть и состариться?              Маргарита вздрагивает.              — Я буду готов через полчаса.               В кабинет пробирается вечерняя синь и танцует с тенями.