иди, моя девочка

      Скрипучий ветер февраля кусает кожу, а влажный воздух застревает в горле, не давая глубоко вздохнуть.        Яков быстро смаргивает снежную пелену, уже жалея, что решил дойти до дома пешком в надежде разобраться в собственных мыслях. А мыслей было мучительно много.               После того, как Государь щедрой рукой наградил его новым классным чином и высокой должностью, повесив ему на грудь резную золотую фигурку, забот и поводов для головной боли у него заметно прибавилось. Бумажная волокита утомляла, заставляя спать урывками и покидать дом с первыми лучами солнца, тонко растекающимися по небу и улицам, а вечное недовольство Бенкендорфа его внезапным взлётом и назначением главой Второй экспедиции будило ещё и скуляющую внутри раздражительность, порой доходящую до острого желания бросить всё и уехать куда-нибудь в Европу, подальше от душных, пропахших бумагой и чернилами кабинетов и тяжёлых мундиров.               Гуро зажимает под мышкой трость, ловко взбегает по скользким ступеням, снимает с головы облепленный снегом цилиндр и с довольным выдохом входит в тепло дома, глядящего на сизые вечерние сумерки мягким жёлтым светом своих окон.               — Яков Петрович, добрый вечер. Прикажете ужин накрывать? — немного сипло спрашивает молоденькая Зина, забирая у мужчины пальто, по чьей алой ткани расползаются тёмные пятна.        — Позже, — качает головой. — Заболела? Лучше отлежись денёк-другой, скажи Татьяне, я приказал, — растирает руки, пока девушка смущённо бормочет что-то в знак благодарности. — Мои супруга и сын, где они? — проходит вперёд, едва поворачивая голову.        — В детской, барин, — доносится ему вдогонку.               Прежде чем отправиться в детскую, Яков с невыразимым удовольствием уставшего и продрогшего человека умывает горячей водой лицо и руки, а затем переодевается в мягкие домашние брюки с сорочкой и длинный халат из плотного шёлка, сшитый на восточный манер: затканный замысловатыми узорами, почти неразличимыми на тёмно-синей ткани, с матовыми пуговицами, жёсткими лацканами и поясом.        Когда он входит в светлую комнату, в которой уютно пахнет молоком и сладкой выпечкой, Маргарита сидит на полу и играет с сыном под внимательным, но ласковым взглядом опытной няньки.               — Никке, смотри, какое слово у нас вышло — cheval, — показывает улыбающемуся сыну, сидящему у неё на коленях, на сложенные в ряд расписные кубики с буквами, ведёт пальцем по их гладкой поверхности. — Это значит «лошадь». Ты же любишь лошадок, правда? — целует в макушку. — Ох, mein Schatz, вот вырастешь, мы с папой тебя научим верхом ездить и лошадку купим, — радостно щебечет девушка, крепче обнимая очаровательно лепечущего мальчика и звонко целуя в пухлые щёки.       — Маргарита Александровна, ваша любовь к иностранным языкам просто невероятна. Хотите видеть сына на дипломатическом поприще? — спрашивает тихо, но весело, быстро кивая вставшей с кресла няне и подходя к жене.        — Хочу видеть его достойным и образованным человеком, — отвечает серьёзным тоном. — Я рада вас видеть, Яков Петрович, — послушно подставляет щёку для поцелуя и отдаёт ребёнка на руки мужчине.       — Натасья Сергеевна, оставите нас ненадолго, м? — обращается к женщине с ранней сединой в тугом пучке, на что та кивает и молча выходит из детской, беззвучно закрыв за собой дверь.        — Ну, милая, как вы? Всё хорошо? — спрашивает, посмеиваясь восторженно пищащему и что-то неразборчиво бубнящему на руках Никке. — Я вас совсем редко вижу в последнее время, — целует сына в лоб, аккуратно придерживая за голову, пока тот сосредоточенно терзает маленькими ручками скользкий лацкан халата.        — Ваше положение обязывает вас быть преданным в первую очередь государству, — спокойно произносит Маргарита, продолжая сидеть на полу и не отводя от ребёнка нежного взгляда.               Яков только фыркает, усаживается в кресло и ставит мальчика на пол, крепко держа его за руки, позволяя шагать на месте, но не давая упасть.               — За одни лишь ваши слова мне должны дать очередное повышение. Ну или вам какой-нибудь женский орден, — насмешливо смотрит на жену, крутящую в руках яркий кубик и задумчиво поднимающую на него глаза.        — Я должна с уважением и пониманием относиться к своему супругу и его службе, не так ли? — выгибает брови.        — Именно, — выдыхает мужчина, возвращая сына на колени и целуя его в мягкие тёмные волосы. — Но вашему супругу было бы приятно, если бы вы относились к нему с прежней чуткостью и любовью, — заговорщицки обращается к жене, буквально впиваясь взглядом в её лицо.               Маргарита вздыхает, расправляет складки на широкой юбке из гладкого оливкового бархата и грустно смотрит на Якова, говоря с ломающей голос усталостью:       — Я не могу. Вы же знаете, что я не могу, — прикрывает глаза и прячет лицо.               Мужчина поджимает губы, берёт с маленького столика рядом деревянного солдатика и протягивает довольному румяному Никке.               — Горлинка моя, вы раните моё сердце. Хотите, я снова буду просить у вас прощения? Хотите, я буду вас о нём умолять? — поправляет на сыне кофточку, бросая на супругу взгляд исподлобья.        — Умолять? Вы? — хмыкает в ответ.        — Я могу, — пожимает плечами. — А может, вы желаете новых нарядов, украшений? Одно ваше слово, Риточка… — не унимается Гуро.        — Яков, — обрывает его речь почти шёпотом. — Вы заваливаете меня подарками со дня нашей помолвки, вы никогда не скупитесь на ласковые обращения, коих у вас в запасе великое множество, — облизывает губы и сжимает пальцами юбку. — Но ничто из этого сейчас не может помочь мне стать к вам ближе. И я прекрасно понимаю, что вы меня не любите, дай бог, если хоть сколько-то цените, и мне так сложно верить вам. Нет, Яков, только время может мне помочь, только оно, несмотря на все мои чувства к вам, — вновь опускает голову.               Яков чуть наклоняется к Маргарите, по-прежнему сидящей у кресла, касается согнутыми пальцами её подбородка и медленно приподнимает печальное лицо с блестящими глазами.               — Душа моя, послушайте, — оглаживает большим пальцем абрис лица. — Я не могу любить, это против моей природы, но вы мне невероятно дороги, вы занимаете совершенно особенное место в моей жизни. Мне больно от нашего с вами разлада, — прерывается, чтобы сделать глубокий вдох. — И я могу вам поклясться сотворением этого мира, что любой, кто хоть как-то обидит вас или нашего сына, просто посмотрит как-то не так, повернёт в вашу сторону голову, будет подвержен самой страшной каре, на которую я только способен.        — Невероятно трогательно и даже убедительно, — отстраняет лицо. — Ваше красноречие заслуживает того, чтобы быть увековеченным в каком-нибудь романе, — с губ слетает смешок, когда она убирает за ухо тёмную прядь, незаметно стирая катящуюся по скуле слезу.               Вдруг ребёнок начинает недовольно плакать, почти оглушая отца на одно ухо и заставляя того зажмуриться от неожиданности, вцепляется в воротник его сорочки и сбрасывает на пол игрушку.        Девушка вскидывается, упираясь животом в колени супруга, и тянется к Никке, стремясь успокоить, но вдруг захлёбывается воздухом, еле сумев выдавить из себя:       — У него глаза алые, Яша, — в глазах совершеннейший ужас.        — Тише, сейчас... Ай, — шипит от невидимого ожога на пальцах, стоило коснуться темнеющей кожи мальчика. — Тихо, я же сказал, — голос становится жёстким, когда он всё же накидывает на малыша морок, отдавая его матери. — Всё, всё закончилось, не бойся.       — А если это повторится? — испуганно бормочет Маргарита, качая Никке на руках.        — Надеюсь, не повторится, — проводит ладонью по волосам. — С возрастом он научится себя контролировать, ему только год. Хотя думается мне, что обратился он по собственному желанию, пусть и неосознанному, — пристально следит за мечущейся по комнате девушкой.               Тут с тихим стуком о стену распахивается дверь, и в детскую влетает няня.               — Что-то случилось? — в голосе беспокойство.        — Всё хорошо, — берёт себя в руки Маргарита. — Помогите мне уложить сына.               Она больше не смотрит на супруга, выходящего из комнаты, который быстро проходит в свой кабинет, достаёт из шкафа бутылку коньяка и резной хрустальный бокал. Вливает в него немного янтарно-чистой жидкости и выпивает её, горчащую и пряную, залпом, даже не думая о том, что стоило бы взять на кухне шоколад или хотя бы лимон. Потом садится за стол, откидывается на спинку стула и трёт рукой глаза.        Если бы ему не надо было вставать ни свет ни заря на службу, он бы напился до заикания и потери памяти. Кажется, ему это действительно необходимо.               

***

             — Изумруды или рубины? — Маргарита отворачивается от зеркала и испытующе смотрит на мужа, лениво перебирающего украшения, почти ослепительно горящие в бликах свечей, в её тяжелой шкатулке с перламутровыми узорами.        — Сапфиры, — выуживает оттуда лукаво блестящие синевой серьги с расходящимися вокруг, точно солнечные лучи, бриллиантами. — Ваше ожерелье?..       — Третий ящик слева, — небрежно взмахивает рукой в примерном направлении и, приняв из рук серьги, снова обращает свой взгляд к зеркалу.               Яков, кривя губы в усмешке, послушно ищет среди многочисленных бархатных коробочек нужную, с тонкими переливчатыми нитями из драгоценных камней, составляющими колье и браслет, пока девушка придирчиво осматривает своё отражение и выбирает подходящий веер.               — Душенька, вы просто непозволительно прекрасны, — расплывается в улыбке, помогая застегнуть ожерелье на шее, и надолго прижимается губами к оголённой коже.        — Знаю, — бесстрастно отвечает, поправляя причёску. — А сейчас, — ведёт плечом, прерывая ласку, — нам нужно ехать. Говорят, на балу даже будет этот юный балагур, Демидов. Вы слышали? Уж больно любопытно взглянуть на того, кого Император так не жалует, — медленно проходит к двери.        — Да уж, Царя лучше тогда не ждать, — говорит как бы сам себе. — А к чему вам этот юноша? Как там его? Анатоль? — голос пружинисто-настороженный, меж бровей пролегает складка.        — Мне просто интересно, — так резко останавливается, что мужчина едва не наступает на голубовато-зелёный, едва не до белизны, словно бледный аквамарин, шёлк юбки, укрытой кружевом, перекатившись с мыска на пятку, чтобы удержать баланс; задумчиво поправляет густую бахрому из бисера и стекляруса, украшающую кружевные рукава-фонарики и расшитый жемчужными узорами лиф платья. — А может, любовника хочу молодого завести, — хитро смотрит на ошеломлённого супруга, смешно округлившего глаза, а потом тихо прыскает, чуть морща лоб, и легко бьет сложенным веером по его предплечью. — Боже милостивый, Яков, ну вы серьёзно? Я танцевать хочу! Давайте, нам пора, — бросает ему, уже выскользнув за дверь.               Гуро недовольно хмыкает и трясёт головой, гася внезапное желание поймать девчонку за руку, запереть в комнате и никуда не выпускать. Слова о молодом любовнике расцарапывают хрупкую кость черепа изнутри.        Впрочем, он может ей это устроить, если она хочет.               

***

             Вечер, заполненный аристократической изящностью и совсем не аристократическими сплетнями, надоедает привычно быстро, и Яков щедро сыпет изысканными приветственными фразами и уважительными кивками, двусмысленно шутит о торговом соглашении России с Соединенными Штатами и истинно ирландской горячности Бьюкенена с почти оленьими глазами, а потом и вовсе садится на обтянутый жутким шёлком вощаного цвета стул в углу одной из зал, удачно прячась за раскидистой комнатной пальмой и потягивая прохладное шампанское, немного бьющее в голову и крохотными пузырьками перекатывающееся на языке. Тот факт, что это небольшой бал-маскарад, ставший неожиданно модным в столичном обществе, веселья отчего-то не добавляет; мужчины в одинаковых чёрных фраках и дамы в пёстрых платьях степенно скользят по паркету и прячут лица под раскрашенным тонким гипсом, шёлком, перьями, бумажными полосками и блестящими бусинками, периодически загадочно посмеиваясь, думая, что никто не узнает ни их, ни их мыслей.                Яков только тянет из их голов тонкими гибкими нитями путаные думы, чернотой ползущие в его руки.                Люди, скрывшие лица, неосознанно открывают души. Гуро вскрыл подноготные людей, прячущих в себе нужные для него и для его службы тайны, вслушался в гудящие вокруг разговоры — впрочем, в основной массе совершенно пустые и бессмысленные — и сумел выделить из них крупицы информации, которая могла бы быть полезна, лично дал несколько пикантных слухов на растерзание высшему свету. Он уже начал пересчитывать хрустальные лепестки на люстрах, когда на крепкий и широкий подлокотник его стула — своими размерами больше походившего на кресло, а оттого, видимо, и убранного с глаз подальше, — примостилась девичья фигура.              — Отчего вы так печальны, мой любезный супруг? — спрашивает женский голос.        — Отчего вы так уверены, что именно я ваш муж, прелестница? — невозмутимо интересуется мужчина у маски — плотной, повторяющей черты лица её обладательницы, с едва заметной золотистой пылью с одной стороны и искусно написанными трещинами с серебряными осколками «фарфора» — с другой.        — Яков, ну неужели вы думаете, что вас я не узнаю? — тихо цокает языком, словно укоряя, потом тянет за спрятанные в волосах узкие ленты и снимает маску, с облегчённым вздохом начиная обмахивать лицо веером. — Такая духота, это просто ужасно. Так ещё с этим, — крутит в руке маску, — говорить можно, а вот пить нельзя, — долго сморит на бокал с остатками шампанского в руках супруга и потом решительно забирает его себе. — Позвольте...              Яков даже не успевает ничего ответить, когда приятно прохладный хрусталь исчезает из его пальцев и густая бисерная бахрома, украшающая вырез на платье Маргариты, легко бьет по подбородку, укрытому лишь тонким чёрным шёлком. Девушка быстро опустошает бокал, задумчиво глядя через резные пальмовые листья на царящее в отдалении сонное веселье, через минуту вновь обращая свой взор на мужа.               — У вас тоже не самый лучший вид маски, чтобы пить шампанское, — медленно ведёт указательным пальцем, сжимая в ладони сложенный веер, по его плечу. — Вы не устали каждый раз приподнимать ткань, чтобы сделать глоток?        — Нисколько, — демонстративно задирает нижнюю часть маски; она у него из чёрного гладкого атласа, плотным каркасом облепившим лицо до губ, прикрытых свободно спадающей полупрозрачной тканью. — Риточка, вы уже достаточно развеялись?        — Я уже достаточно устала, — фыркает. — Во-первых, меня поймала Катерина, ну, графиня Левашова, вы же её помните? А она беременна и с добрый час шептала мне восторженную чепуху о материнстве, — насмешливо изгибает губы. — Во-вторых, мне с завидным упорством оказывал знаки внимания один юноша... Юродствовал, да и только, — поджимает губы.        — А вы чванливы, — слетает с языка. — Чем вам не угодил молодой человек? И вы уверены, что он действительно юнец?       — Мой дорогой муж, — начинает она, приподняв брови и не стирая с лица насмешки. — Если вы забыли, то до нашего с вами брака ко мне сватались исключительно судари в ранних летах, так что их я узнаю лишь по движениям и оборотам речи. А не угодил он мне тем, что мне не нужны его ухаживания, но моих отказов он не понимает, — снова раскрывает веер и рассматривает замысловатый узор на нём. — Вон тот, — вдруг кивает куда-то за пальмовые листья, — в маске петуха. Какое совпадение, — посмеивается, ставя пустой бокал на высокую ореховую подставку с цветами, и прячет лицо под маской.               Мимо, теребя галстучную булавку, проходит молодой человек с кудрявыми волосами цвета осенней ржи, белеющими из рукавов фрака пухлыми предплечьями и быстрым шагом.               — Возможно, он не столь плох, — Яков пожимает плечами. — Если вы хотите общения со своими ровесниками...       — Он хочет от меня не тех отношений, — шипит ему на ухо Маргарита.        — А вы их, значит, не хотите? — мажет пальцами по упавшей на колени юбке.               Девушка даже снова отнимает от лица маску.               — Я ваша жена, — широко распахнув глаза, заглядывает ему в лицо. — И я... Я к вам привязана, — быстро втягивает в себя воздух, отводя взгляд. — Я не хочу, я не должна, — мотает головой, и пышные кудри, взбитые у висков, падают на лицо.        — Тише, — касается тёплой кожи и отводит волосы. — Тише, Риточка, нас услышат. И ваш кавалер вас заметит, он недалёко ушёл, — указывает в неопределённом направлении, гася ухмылку. — Душенька... Не должны или не хотите? Если вы желаете, — на пару секунд задумывается над подходящим словом, — новых знакомств, я готов вам лично подобрать подходящего человека. И я не буду выказывать вам своё неодобрение и какие-то претензии, вы так молоды... — Маргарита не даёт ему договорить, стягивая с его лица маску.        — Да как вы смеете, — почти задыхается от гнева. — Как вы смеете даже говорить такое! Разве я давала вам повод для таких мыслей? Кто я для вас? Госпожа Керн? — прерывает свой яростный шёпот и ждёт ответа, сверкая блестящими, чуть влажными глазами.        — Я забочусь о вас и ваших желаниях, — приподнимает уголки губ. — Но коль вы уверены...              На секунду Маргарите кажется, что лицо перед ней плывёт, точно подёрнутая рябью вода, и становится намного моложе, лишь цвет глаз остаётся таким же отчаянно-тёмным, и она едва не падает от головокружения, когда рука ловко обвивается вокруг её талии и тянет на себя так, что она оказывается у Якова на коленях.               — Вы в порядке? — внимательно смотрит, пытаясь поймать реакцию. — Вы побледнели.        — Мне кое-что привиделось, — сипит девушка, следя за клубящимися тенями, шмыгнувшими прочь.        — Вы устали, — надевает ей на лицо маску и завязывает сзади ленты. — Думаю, нам пора домой. Государь и Бенкендорф прибыли, и я бы не хотел здесь оставаться. Видите? Те, в длинных венецианских плащах. Да уж, совершенно незаметно, — зло фыркает мужчина.        — Как вы их узнали? Вы же говорили, что Государя ждать не стоит. И что всё-таки у вас с Бенкендорфом, почему вы так его не жалуете? — тихо спрашивает, поднимаясь на ноги.        — Я вообще знаю очень многое, — уходит от ответа. — Но отчего Царь сам себе на горло наступает, тоже не пойму, но предположения имею. А моё начальство — личность с характером сложным, мы с ним в самолюбии лбами сталкиваемся, — встаёт вслед за девушкой. — С него станется мне как-то напакостить, ну или попытаться это сделать... — поджимает губы. — Он слишком многое забыл, — качает головой. — Едем, не хочу тут находиться, пока этому венценосному упрямцу будут искать барышню для услады... А ведь назовут честью, — снова едко смеётся, пряча под маской уже своё лицо. — Ну же, милая, вот захотят они позлить вашего супруга… Но кто им даст, — быстро берёт за руку и выводит, оставляя их незамеченными, к выходу.        — Я вас не совсем понимаю, — бормочет Маргарита, пока Яков сам накидывает на неё соболью шубку, отослав подбежавших было слуг и оставив их в одиночестве; лишь тени кружатся по стенам, вслушиваясь в их разговор.       — Вы не хотите понимать, отказываетесь. И лучше не надо, всё верно, не думайте об этом, — отодвигает мех, коротко целует в шею, вырывая хриплый вздох, и, прижав к себе покрепче, выводит из загудевшего, точно улей, дома, весело посмеиваясь и едва не насвистывая какой-то прилипчивый модный мотив. — Не дрожите, дитя, вы должны были привыкнуть ко мне. Или это вы от холода? — усаживает в крытые сани.               Тени скользят за несущимися по снегу полозьями и путаются в лошадиных ногах, оставляя позади трескучий от сияния хрусталь и высокие окна вычурного дома и его резко развеселившихся гостей.               — И всё же я не понимаю, — снова стягивает с себя маску девушка, растирает пальцы в тонких белых перчатках, — почему вы их так... Нет, не ненавидите, но, — поправляет сползающий аккуратный капор, — пожалуй, презираете? Конечно, для всего есть причины, но обычно люди, столь близкие к вершине пирамиды власти, своё недовольство тщательно скрывают.       — Сразу видно, Александр Гавриилович — человек осторожный и умный, истинный дипломат: себя под удар из-за неосторожных слов никогда не ставил и детей этому научил. Ну, дочь точно оказалось способной ученицей, — бросает взгляд в окно, смешно двигает бровями и убирает свою маску в карман шубы, отряхивая с богатого мехового воротника подтаявший снег. — Вы сейчас начнёте зубами стучать, ласточка вы моя, ну-ка, идите сюда, — отодвинувшись в угол, помогает пересесть на своё сидение, обхватывает за плечи и талию, сжимая маленькие ладони в своей горячей руке. — Вот так, сейчас вам будет потеплее. Возвращаясь к вашему вопросу: я их даже не презираю, скорее недолюбливаю. Есть сферы много глубже и темнее тех, о которых знают все, и в сферах этих борьба за влияние куда жёстче и грязнее, чем за царский престол. И я всегда знаю, что я говорю, когда, где и кому, — голос становится тише и твёрже.       — Но ваши речи всё равно опасны, — Маргарита млеет, согреваясь, и веки грозят предательски смежиться. — А если бы вас услышали? — поднимает лицо, и в тёмных бархатных глазах проносится испуг.       — Не услышали бы, — касается пальцами открывшегося лба. — Ни взятия Зимнего, ни моей последующей каторги в планах у меня нет, — ведёт ногтем по линии носа. — У меня жена молодая, маленький сын, как я их могу подвергать такому риску? Мою дорогую, мою прекрасную жену? — уже шелестит, растягивая гласные, очерчивая приоткрывшиеся в изумлении губы, а потом наклоняется и целует, перехватив за шею.       — Не надо, — неожиданно вздрагивает всем телом, всхлипывает, хватается за сжавшую шею ладонь и отстраняется, едва не падая с мягкого сидения на пол. — Не могу, нет, — тон приобретает холодные ноты.              Маргарита чувствует, как её крепко хватают за плечи, ощутимо встряхивают и зло выдыхают в ухо:       — За что ты мне такая досталась?              С ответом она не находится.              Зычное «приехали, господа!» возницы звучит где-то далеко-далеко; девушка понимает, что они прибыли скорее по покачнувшемуся от резкой остановки телу Якова и тому, как он вытаскивает её из саней, а под каблуком его сапога крошится её маска, ослепительно белеющая в темноте возка.       Гуро буквально вносит её в дом и влетает в спальню, даже не подумав хоть на секунду замедлить шаг.              — Почему ты? Почему я тебя тогда в комнату затащил, а потом под венец повёл? Старый любопытный дурак, — стальными тисками сжимает локти, прислоняя к стене, и Маргарита практически утыкается носом в мокрый мех его широкого ворота шубы. — Чего тебе мало? — кажется, пытается выдавить из неё весь воздух, прижимаясь плотнее. — Да посмотри мне в глаза! — говорит громко, резко, рубит слова; пальцы в плотных печатках обхватывают подбородок, заставляют посмотреть в завывающую трескучим огнём ярость на глубине зрачков. — Я устал извиняться перед вами, — щурит глаза и переходит на тяжёлый рокот. — Не забывайте, с кем вы обвенчаны. Вы, умеющая быть такой обезоруживающе ласковой и лишающая меня этого, заставляете меня злиться. Я не для этого женился на вас, — выдыхает прямо в лицо, касаясь губами кожи и скалясь, точно зверь. — Не для этого.              Маргариту окутывает необъяснимый, душный, затуманивающий разум запах крови и гари, и она шумно втягивает ртом воздух, сжимает густо-винную ткань на рукавах шубы супруга, смотрит, как мощной громадой вырастают за его спиной тени, чувствует, как всё внутри сжимается, закручивается водоворотом из смятений, странных желаний и сомнений.              — Почему я всегда покорна вашей воле? — шепчет еле слышно, считая искры в пустоте обсидиановой радужки.       — Потому что Всещедрый Боже вас отверг после того, как вы, моя добровольная раба, утонули в реках порока. Я ваш новый Бог, Отец, Дух — не Святой, но Дух Познания, — бормочет слова, подобно заклятию.       — Ваши излишне красочные эвфемизмы и попытки отвернуть меня от Бога утомляют, — ей мучительно жарко, губы пересохли.       — Ох, дитя, вы сами отвернулись от Него и пришли прямо в мои руки и речи, — говорит вкрадчиво, чуть нараспев. — Молите Его о прощении, о милосердии. Но даст ли Он вам это?              Медленно разжимает пальцы, делает шаг назад и растворяется в шевелящейся мгле, пока девушка скользит по стене вниз, обхватывая голову руками.              

***

             В начале марта, когда улицы устланы тонкотканными снежными коврами, а высокая бирюза неба ещё не прорезалась сквозь плотные тучи, в Петербург робко крадётся весна, подгоняемая мелким и колким снегом.        Вечера ещё зимние, все из холодной темноты и подвывающего ветра, но в театре почти что жарко: дамы практически не убирают вееров, а господа то и дело обречённо поправляют давящие вороты рубашек. А на сцене фурии терзают русского витязя.              Яков мнёт в руках собственную перчатку, практически не следя за разворачивающимся действом, и только гасит скребущее изнутри раздражение от излишне внимательных, хотя и редких взглядов «Солнца русской поэзии», сидящего в соседней ложе.        Бороться с совершенно низменным желанием проредить его бакенбарды в каком-нибудь излюбленным им заведении с коптящими свечами оказывается слишком трудно. Лучше бы он, этот любимец толпы, нескромно любовался своим, с позволения сказать, детищем, а не вглядывался в лица соседей.              Гуро словно просыпается, когда Маргарита сжимает его ладонь.               — Что с вами? — заглядывает с беспокойством в глаза.               Яков быстро моргает, потирает переносицу, морща лоб, а потом поднимает её руку, касается губами костяшек пальцев и с натянутой улыбкой отвечает:       — Просто небольшая головная боль, ничего страшного.        — Мы можем уехать, если хотите, — говорит тихо, чуть наклоняет голову и мажет большим пальцем по открытой коже тыльной стороны ладони.        — Не стоит. Тем более, остался лишь один акт, — снова целует руку, краем глаза замечая движение в стороне.               Когда он поднимает взгляд, Пушкина на месте уже нет.               — Яков, да что случилось? У вас такое лицо, словно вы готовы кого-то убить, — голос становится требовательнее.        — Я всегда к этому готов, душа моя, — бросает смешливо. — Как вам сегодняшний балет?        — Прекрасно, как и всегда, — пожимает плечами в пурпурном бархате, недовольно скривив губы от первой фразы супруга. — С удивительной... Горячностью, пожалуй, — поворачивает голову так, что небольшой эгрет в форме восьмиконечной звезды взрывается снопом брильянтовых брызг в волосах.        — В этой стране что балет, что война: всё на грани отчаяния и извращённо прекрасного безумия, — говорит будто бы себе самому, голос резко становится низким и излишне глубоким.        — Извращённо прекрасное безумие. Этим стала моя жизнь, — слова, почти неслышные, капают с губ, и девушка опускает ресницы, часто дыша.        — У каждого оно принимает свои формы, — бросает взгляд на сверкающие камни, а потом кончиками пальцев трогает горячую кожу щеки, тронутой ярким румянцем. — Дорогая, у вас жар. Почему вы не сказали, что больны? Мы уезжаем, — мужчина уже порывается встать, когда Маргарита кладёт руку ему на плечо.        — Я не больна, вам кажется, — не даёт сдвинуться с места. — Останемся? Вы не против?               Яков хочет сказать, что ничего ему не кажется: ни её тяжёлое дыхание, ни горячая кожа, ни странный блеск глаз, но покорно кивает и откидывается на алую спинку кресла. После того маскарада Маргарита стала совсем тиха и задумчива, хоть и улыбается чаще. И печальнее.        Гуро больше не решается на долгие и бурные объяснения и какие-либо требования, даже старается общаться с ней как можно ласковее, не спугнуть неосторожным касанием или словом, потому что тени вьются вокруг неё особенно резво, и это заставляет какую-то невидимую струну в грудине натягиваться почти до боли.               В соседней ложе ярким пятном горит пустующее место.               Струна внутри готова лопнуть.               

***

             Домой возвращаются молча. Между ними нет напряжения, но есть какая-то усталость и грусть, поэтому Яков принимает за добрый знак уже то, что Маргарита устраивается под его рукой, уткнувшись лицом в воротник пальто, пока он сильнее укутывает её ноги меховой накидкой в открытых санях, смотря, как посверкивает плотно укатанный снег на дороге, а крохотные снежинки стремительно тают на девичьем лице, оставляя после себя крохотные капли воды.               Стоит им войти в прихожую, как Гуро всем своим существом чувствует: в доме кто-то был, оставил на стенах отголоски своего дыхания, осторожную поступь в углах, биение — чужое, незнакомое, с непривычным ритмом — сердца под потолком.        Он медленно идёт к своему кабинету, впитывая оставшийся здесь страх, окидывает цепким взглядом все полки и ящики. Он чувствует касание пальцев к своим вещам, видит, что исписанный лист, оставленный на краю стола, лежит нарочито ровно, обнаруживая, что его ласкала чужая рука: никто, кроме него, в этом доме не имеет права трогать его документы.         А потом он замечает вертлявый тёмный сгусток в ногах, зовущий за собой. И он идёт, идёт за ним в детскую, и струна внутри лопается с громким хлопком.               Он распахивает дверь, обогнав супругу, хотевшую взглянуть на ребёнка, и почти в один стремительный шаг оказывается у кроватки сына. Тот начинает недовольно хныкать, разбуженный шумом и светом, и Яков берёт его на руки, пытаясь удостовериться, что с ним всё в порядке, но так и замирает, когда Никке сморит на него алыми глазами, а на его маленькой ладошке обнаруживается пятно, напоминающее ожог.               — Что случилось? — девушка буквально врезается в его спину, но потом следит за взглядом мужа и давится словами. — Господи, что с ним?               Мужчина целует сына в лоб, шепчет что-то успокаивающее и отдаёт ребёнка матери, которая чуть ли не со слезами прижимает Никке к себе, целуя в мягкие тёмные кудри. Яков поворачивается к вбежавшей в комнату няньке и прислуге.               — Где вы были? — ревёт он нечеловеческим голосом, заглушая детский плач и причитания жены. — Где вы все были? Кто-то был в моём доме, — неожиданно переходит на тихое шипение, — кто-то приблизился к моему сыну. А что вы делали всё это время?        — Но никого не было, — заверяет Татьяна дрожащим голосом. — Никого.               Яков смотрит на изумлённые и испуганные лица, вслушивается в гул бегущий по их венам крови, на долю секунды дольше задерживает взгляд на побледневшей Татьяне, а потом презрительно выплёвывает:       — Вон.               Маргарита целует маленькую ладонь Никке и прикрывает глаза, рвано дыша, даже не обращая внимания на происходящее.               — Всё хорошо, — мужчина подходит почти неслышно и кладёт руку ей на спину.        — Хорошо? Правда? — взрывается перепуганная девушка, поворачиваясь к нему. — Моего ребёнка...       — Никто не мучал, — решительно обрывает. — Думаю, это он, — делает глубокий вдох, — обжёг, а может, что-то ещё сделал с нашим излишне любопытным посетителем. Он неосознанно стал защищать себя, и морок немного спал.       — И никто ничего не знал? Никто не услышал, что кто-то вошёл? Плача ребёнка? — не унимается Маргарита.        — Он мог не заплакать, — гладит сына по щеке. — А с тем, кто был в доме, и почему никто ничего не знает, я разберусь, — говорит жёстко, глядя прямо в глаза. — Я обещаю, что ни с вами, ни с нашим сыном ничего не случится. Я не позволю, — дожидается сдержанного кивка, после чего целует в висок вначале Маргариту, а потом Никке.               Недолго стоит рядом, не убирая руки со спины жены, а потом поднимает маленькую, обтянутую чёрной шерстью пуговицу, найденную рядом с ребёнком, чтобы лучше рассмотреть её в подрагивающем свете наспех зажжённой свечи.               — Я схожу за мазью, но ожог скоро и так пройдёт, не переживайте, — выходит из комнаты, крепко сжав в пальцах пуговицу и снова задержав взгляд на Маргарите с сыном на руках.               Посягательство на то, что принадлежит ему, есть посягательство на него самого. Этого он простить, без всяких сомнений, не может и просто-напросто не должен.