иди, моя девочка

      Несколько дней Яков почти не появляется дома, едва ли не ночует на службе, и лицо его от усталости и ожесточённой сосредоточенности разрезается морщинами и слишком часто кажется пепельным. Подчинённые быстро растворяются в министерских коридорах, лишь шелестя бумагами и постукивая каблуками, стремясь спастись от дурного настроения злопамятного и сейчас особенно едкого, слова, точно кислоту, выплёвывающего чиновника.        Все эти дни Маргарита прогоняет прислугу, лишь бы не мельтешили у мужа перед глазами, и, когда он возвращается домой на несколько часов, сама ставит перед ним сладкий чай и что-то съестное, на что он едва может кивнуть, не поднимая глаз.               Сегодня Яков снова задерживается на службе, и она ждёт его, единственная бодрствующая в доме в столь поздний час, пытаясь читать, но строки плывут перед глазами, сливаются в один тёмный неровный ком, и нить судьбы шотландской королевы истирается, едва не рвётся.        Кислота тревог и тяжёлых дум, кажется, выжигает внутренности, желудок скручивается в узел, а в груди всё сводит до боли единым спазмом. Девушка замирает на шёлковом жёстком диване безмолвной статуей с прямой спиной и печальными глазами, почти не держа чуть потёртую книгу, а просто положив её на колени.               Она отмирает, заслышав тонущие в коврах мягкие шаги, и незамедлительно поднимается, немного пошатнувшись на отчего-то нетвёрдых ногах, а потом томик Шиллера глухо падает из рук на пол.        Маргарита не может не то что сказать что-то, даже разомкнуть губы — задача для неё сейчас непосильная. Яков стоит, зажимая рану на плече и неловко опираясь на правую ногу, на пальто расползаются бурые кляксы и тянутся длинные порезы с вывернутой наружу подкладкой, из глубокой царапины над бровью бежит алая ленточка крови, срываясь вниз и путаясь в ресницах.               — Добрый вечер, Риточка. Вы ещё не ложились? — прочищает горло и спрашивает севшим голосом, криво улыбаясь на одну сторону и стискивая зубы, что сразу видно по напряженной линии челюсти.        — Яков... Всемилостивый Боже, — надсадно, будто вот-вот заплачет, выдыхает слова, срываясь с места и порываясь дотронуться, что-то сделать, но замирает, приблизившись почти вплотную, остановив ладонь в паре сантиметров от забрызганной каплями грязи и крови скулы.        — Вы испачкаете платье, — с губ слетает нервный смешок, пока он быстро моргает, пытаясь убрать карминовую завесь с глаз. — Красивое, белое, в кружевах. Жалко будет, — умолкает, только почувствовав горячие подушечки пальцев на губах.        — Хватит, — втягивает носом воздух, всматриваясь в черты лица. — Я прикажу отправить за доктором.        — Нет, — резко обхватывает запястье, отводя руку ото рта. — Нет, — повторяет, качая головой и прикрывая глаза, решая что-то для себя. — Я сам справлюсь, не нужно. И не будите прислугу.               Маргарита кивает, плотно сжатые губы превращаются в тонкую линию; она выпрастывает руку из некрепкого захвата и произносит тоном, не терпящим отказа:        — Я вам помогу.        — Хорошо. Сходите за бинтами и водой, остальное есть у меня в спальне, — отстраняется и, со скользящей по лицу судорогой, проходит в сторону спален.               Девушка поднимает беззащитно распахнувшую страницы книгу, оставляет её на густо украшенной шитьем подушке в углу дивана и, приподняв юбки, едва не бежит в тёмную и пропахшую выпечкой и специями кухню, где в одном из шкафов заперты бинты и баночки с целебными настоями.               

***

             — А теперь, мой дорогой муж, — начинает разговор Маргарита после долго царившей в спальне тишины, пока она вытаскивала из спины Якова несколько крупных осколков стекла, перевязывала колотые раны на плече и бедре, перепачкав кровью кружевные рукава платья, — будьте добры, объясните мне, как вы столь успешно притягиваете к себе всевозможные опасности? — вытирает влажной тряпкой свои порозовевшие пальцы и кладёт её рядом с маленькой миской, наполовину заполненной мутной водой с пунцовой взвесью.        — Это особенность моей натуры и рода службы, — улыбается, взмахивает по привычке рукой, а потом шипит от резкой боли, прострелившей плечо. — Риточка, спасибо вам, но может, дальше я сам? Вы, кажется, заболевали...       — Именно, что кажется, — обрывает его девушка. — Да и со всем этим не до недомоганий... — начинает оттирать лицо Якова от тёмных брызг мокрой тканью, от которой кисло пахнет какими-то травами. — Что вообще случилось? Вы приходите домой в таком состоянии, не посылаете в министерство, отказываетесь от врача, — осторожно промывает порез над бровью. — До этого кто-то был в нашем доме, касался нашего сына, — от негодования и  противно саднящей паники, засевшей в голове прочно, точно ячменное зернышко в мягкой земле, у неё сохнут губы и увлажняются глаза. — Теперь вас хотели убить, — почти по-детски всхлипывает и отстраняется. — Яков, что происходит?              Гуро смотрит на неё тёмными, по-совиному круглыми глазами, наклоняет голову к правому плечу, за которым что-то бормочут тени, постукивает пальцами по колену, разрезая пространство недолгим закатно-алым бликом перстня, и отвечает:       — Происходит жизнь, душенька, только и всего. А не всё в ней случается по нашему разумению и предположению. Даже в моём случае, — тянет губы в улыбке на восковом лице. — Радость моя, для царапины вон ту мазь возьмите, да, с голубой тесёмкой, верно, — бодрым голосом руководит девушкой, начавшей смазывать его рану на лице. — Вы не беспокойтесь, вас это не коснётся. А если что, останетесь молодой и богатой вдовой, но я бы на такое не рассчитывал, если честно... — захлёбывается торопливостью, слова становятся неразборчивы.       — Яков! — прикрикивает Маргарита, прекратив наносить на кожу маслянистый, с тяжелым духом густой отвар. — Вы издеваетесь надо мной? Насмехаетесь? Снова? Яков, вас убить хотели...       — Не хотели, — перехватывает её запястье и с силой сжимает, методично вытирая с чужих пальцев мазь платком, пока голос его стремительно индевеет. — Если бы меня хотела погубить власть, то её верные псы действовали бы изящнее, — отбрасывает девичью руку. — Был взрыв из-за гремучей ртути. При этом организовывали его явно люди, в химии не сведущие. Уверен — меня хотели напугать, а не убить, но не просчитали последствия, переборщили, — взгляд замирает на коричнево-красных разводах на рукавах белого платья. — Значит, враги нашего общества — господа излишне возвышенные, грезящие мнимыми идеалами, — покачивает головой. — Надо об этом сообщить, они слишком близко, — говорит сам с собой. — Лучше бы они продолжали играться с русским словом...       — Яков! — падает на колени перед ним, обхватывает его ладони, быстро целуя костяшки, и продолжает, задыхаясь одновременно от злобы и слёз: — Яков, во что вы впутаны?        — В вершение судьбы России и мира, — мурлычет ей на ухо, низко наклонившись и приподнимая её лицо. — Не амбиции, но честь, — вот, что для меня важно, даже для меня, — в голосе глухо поёт бездна прожитых лет. — Я честнее людей, несмотря ни на что. Чины да титулы, что они значат, когда у тебя все столпы России в руках? Сила, власть... Так часто это не на виду. Ну да вы ещё слишком молоды, не знаете. Да и все эти эполеты и ордена — блажь и прах, а я, душа моя, материями вечными правлю, мне эта пустая кичливость не надобна. Так что протекции ваши, должность новая, награды... Милая, нужные и умные люди и так моё место знают. И золота неверного не жалеют: на что я вам, думаете, жемчуга и самоцветы покупаю, яхонтовая моя? — ведёт пальцами по раскрасневшейся скуле. — Я самый верный слуга Империи, которой не принадлежу. Я был рождён за много веков до её создания и далеко от её границ, — улыбается ласковее, в глазах мелькает искра грусти. — Девочка моя, я тоже когда-то смущался, а моё сердце неутомимо билось. Но это было слишком давно, — снова гладит костяшками кожу.               Маргарита тяжело дышит, запрокидывает голову, пытаясь унять жжение в глазах; лицо искажается гримасой отчаяния, когда она спрашивает:       — Зачем вам это всё? Зачем?       — От скуки, — пожимает плечами. — Всё же человеческие стремления перевернуть мироздание с ног на голову весьма любопытны в своей безнадёжности. Люди согласны на многое, когда они чего-то желают или когда они особенно уязвимы. Даже отмеченные Божественным перстом. Даже не зная цены.        — Государь... Знает, кто вы? — устало шепчет.        — Догадывается, — голос идёт из глубины тела; Гуро медленно путается пальцами в длинных волосах, вытягивая из прически шпильки. — И Бенкендорф — тоже. Бунты так просто не случаются и просто так не подавляются. Но не пройдёт и двадцати лет с того декабря, когда мне уплатят сполна.       — Не понимаю, — пытается найти ответ в остекленевших глазах с тёмно-алыми всполохами.        — Поймёте. Когда помазанники мне отдадут самое дорогое, — закрывает глаза. — Вам ведь так говорила мать: «Ты поймёшь, mein Sternkind, ты поймёшь»?        — Откуда вы?.. — отшатывается, почти падает на пол, но тихо ахает, когда рука касается ковра и левую ладонь — от указательного пальца до запястья — рассекает стекло.        — Осторожнее, mein Sternkind, ваша кровь мне ни к чему, — отчего-то беззвучно смеётся, притягивая ладонь к губам и тревожа порез поцелуем. — Не ваша, свет мой, не ваша, — её ладонь вдруг становится целой, будто окровавленное стекло на полу — иллюзия, а яркие капли на тонких губах Якова — от вина.               Кровь едва ощутимо кислит на кончике языка.        Тени обвивают Маргариту так, что она начинает задыхаться.        Яков поднимается, его раны стремительно затягиваются, тьма укрывает его, как плащ, волочится за его ногами.               На маленьком столике стоит брошенная им несколько дней назад партия в шахматы. Он долго сморит на доску, переливавшуюся чёрными и белыми пятнами, двигает какую-то фигуру, рокоча непонятные фразы. Неожиданно разворачивается за каблуках, обрушивается чернотой вниз и, стоя на коленях рядом с девушкой, которая уже едва дышит, вкладывает ей в приоткрытые губы ягоду винограда, которая, кажется, взялась из ниоткуда, и Маргарита чувствует, как лопается тонкая кожица и рот заполнятся тёплой густой кровью.        Она хочет вскрикнуть, но вдруг мужчина целует её глубоко, долго, и реальность темнеет, меркнет перед глазами.               — Вот тебе евхаристия, моё дитя, вот тебе кровь и плоть моя, — шелестит ей в ухо. — Не принимаю славы и власти от человеков, только от самого себя. Хмельной гроздью винограда я покупал города, теперь — тебя, — девушка шумно втягивает воздух ртом, когда сжавшая грудь боль отступает, но зловещий шум голоса её мужа нарастает. — И когда я достану тебя из купели, ты сольёшься со мной, и твоя душа будет ценой за мою вечность. Я тоже должен платить. Прости, — заглядывает в глаза, мажет пальцами по виску и целует в лоб.               Маргарита обмякает в его руках, теряя сознание.               Яков хохочет безумно, нервно, с надрывом, прижимая к себе безвольное тело в белом кружеве, гладит по волосам, пока вокруг с дикой скоростью кружатся тени.               Теперь он точно не умрёт.         А его девочка ничего и не вспомнит.              Под рёбрами что-то рвётся на части.               

***

             Проходит несколько недель, в течение которых Маргарита жалуется на слабость и иногда не может встать с кровати, когда что-то тисками сдавливает горло и грудь. Порой она просыпается посреди ночи и видит перед собой сгусток мглы, всматривающийся в её лицо. Тогда она лишь всхлипывает, закрывает глаза и пытается молиться, но слова тают на губах, пока не приходит Яков, словно чувствующий, что происходит за толстыми стенами, и сдержанным шёпотом, где-то на самой границе нежности, с которой обычно обращаются к супругам, успокаивает: «Риточка, тише, моя девочка, всё хорошо, не бойся». Девушка верит в эти слова с трудом, но покорно цепляется за его плечи, дразня рваным дыханием ярёмную впадину в глубоком вырезе рубашки.        Он обещает ей, что скоро всё пройдёт, что скоро его раны заживут окончательно, что не нужно ей плакать и нервничать, что он её защитит. Ей остаётся только кивать и вспоминать, отчего во рту у неё вкус вина и крови.               В один из дней он приводит в дом камердинера: высоко мужчину с глубокими морщинами на лице и спокойным, уверенным взглядом грязно-зелёных глаз.               — Лука Фёдорович Зимин, моя дорогая. Я решил, что камердинер нам всё же необходим. Да и ещё один мужчина лишним в доме не будет, — весело обращается к жене, целуя в щёку. — И рекомендации прекрасные, можно не переживать за дом и остальную прислугу.               Маргарита смиренно кивает, окидывая взглядом крупную фигуру мужчины с густыми седыми волосами и почти военной выправкой. Она старается не вспоминать добродушного, проворного Никиту Сергеича, бывшего у Якова в услужении ещё до их свадьбы. Спустя пару месяцев после венчания он всё пытался что-то сказать девушке, намекнуть на прошлое и настоящее её супруга, смотря на неё с лаской не то отца, не то деда. Но он неожиданно заболел, стал забывчив и рассеян, у него затряслись руки, и Яков отправил его на покой, сказав, что нового такого слуги он всё равно не найдёт, да и женских рук на всякие мелочи хватит, со слишком многим Гуро привык справляться самостоятельно.        Девушка теперь, кажется, понимает, что ей хотел сказать прошлый камердинер.               Лука Фёдорович скользит по дому невидимый и неслышимый, несмотря на несокрушимую громаду своей фигуры, находится почти всё время при Якове, а хозяйство в доме, и без того слаженное и спорое, и вовсе стало похоже на заграничный часовой механизм.        А вот Татьяну хозяин дома жаловать перестал, говорит с ней холоднее и строже, не удостаивая даже взглядом, но вслушиваясь в каждый её шаг.               Когда наступает Лазарева суббота, он выказывает своё недовольство особенно явно.               Ловит Татьяну, выскальзывающую из лабиринта домов на залитую тёплым мартовским солнцем безлюдную дорогу, сжимает горло почти до треска под пальцами, до клокочущей под кожей крови и хрипов в её груди.               — Кому служишь? — голос ровен, а оттого слишком уж страшен. — Мне или им?        — Кому, барин? — слабо сипит, безуспешно пытаясь оторвать широкую ладонь от шеи. — Вам служу, вам.        — Лжёшь, — цокает и разочарованно вздыхает мужчина, отпуская женщину, заходящуюся кашлем. — Меня чуть не убили. Из-за тебя. Прошли в дом. Тронули моего сына. Со свету сжить меня хочешь? — смотрит долго, слушает бег крови по её телу, вдыхает скручивающий жилы страх.        — Вы страшный человек, — бросает вдруг осмелевшая Татьяна. — Вы жену собственную мучаете. За что такие страдания Маргарите Александровне? — губы у неё дрожат. — Мне рассказали, что вы изменник, зверь, Дьявол во плоти. Вы не только в собственном доме злодейства творите, — жмётся к облупленной стене дома.        — С одним ошиблась, — задумчиво отвечает Яков после недолгих раздумий. — Я не сам Дьявол. Иерархия в Аду слишком сложна, но поверь, я там не последний, — поднимает голову, добродушно улыбается и вскидывает руку, надавливая средним пальцем женщине в переносицу.               Татьяна не успевает даже вскрикнуть, когда тьма плотно облепляет её тело, а сердце прекращает биться.        Рядом с мёртвой женщиной, в грязном сером снегу, уже успевшем подтаять, лежат пушистые веточки вербы.               Яков спешит домой.               

***

             Маргарита сидит в тёплой, ещё даже приятно горячей воде, теребит влажные волосы, уже собранные безыскусным гребнем, но то и дело щекочущие лоб и шею, и стеклянным взглядом смотрит на мыльные пузырьки, покачивающиеся на воде. В голове непривычно пусто, словно мысль остановилась и оставила девушку в тяжёлой пустоте разума.              Она даже пропускает стук в дверь.              — Маргарита Александровна, вы позволите? — негромко спрашивает Яков, уверенно входя в комнату и захлопывая дверь до звучного щелчка.              Этот щелчок и приводит её в чувство, заставляя резко вскинуть голову и скользнуть потерянным взглядом по мужу.              — Яков? Что случилось? — мгновенно вся собирается, прижимает ноги к груди, обхватив их руками, и немного склоняет голову к блестящим мокрым коленям; через бортик ванны выплёскивается немного воды, сразу растёкшейся на несколько лужиц на полу.       — Я не мог вас найти, — невозмутимо пожимает плечами, прислонившись спиной к двери и сложив на груди руки. — А прислуга вся ушла вербу освящать, одна нянька только с Никке и сидит. Ну и Лука Фёдорович.       — Да, я всех отпустила: хотела побыть одна, а то даже в ванной покоя нет, — медленно выдыхает. — Что ж, мой дорогой муж, вы меня нашли, — приподнимает брови девушка. — И что теперь?       — Ничего, — тонкие губы растягиваются в улыбке. — Стою, любуюсь.              Маргарита цокает языком и закрывает глаза на несколько секунд.              — Мне это невероятно приятно, — коротко улыбается, — но, возможно, вы прекратите любование мной?       — Почему? — душит в голосе смех. — А беседу тоже прекратить?       — Да уж, прекрасное место для беседы, — смеётся и вдруг ойкает, ловя рассыпающиеся волосы. — Ну вот, опять не держит, — устало ворчит, крутя в одной руке гребень, а другой— придерживая волосы.       — Ясочка моя, вам помочь? — интонации весело-ласковые, как он почти всегда к ней обращается, будучи в хорошем расположении духа. — Голубушка, вам стоит заканчивать банные процедуры, тут же сквозняк, а у вас голова мокрая, вы простудитесь, — кажет в сторону крохотного окна, от которого действительно неприятно тянет холодом, но Маргарита почувствовала его только сейчас. — Надо приказать снова заткнуть все рамы, — бросает Яков, убирая её влажные волосы наверх и снова скрепляя их заколкой.       — Спасибо, — сдавленно произносит девушка, подтягивает выше колени и касаясь слабого узла волос, на секунду соприкасаясь пальцами с Яковом и тут же одергивая ладонь. — Если вы позволите, я бы хотела остаться в одиночестве, мне надо привести себя в должный вид, и тогда мы с вами побеседуем, — слегка поворачивает голову в сторону мужа, не поднимая глаз.       — Не позволю, — хмыкает мужчина и берёт лежащее рядом полотенце. — И что ж вы, яхонтовая, со мной говорите, как с послом каким, я ваш муж, со мной придворная вежливость и экивоки не нужны, — разворачивает белую ткань, очень широкую и длинную, и держит на вытянутых руках. — Выбирайтесь, я вам помогу. Тут скользко, не дай бог, упадёте, — весь вид его изображает довольство и тихое веселье.              Девушка опускает голову в нерешительности и мнёт пальцами шею.              — Свет мой, если вы меня смущаетесь, — прикусывает уголок губ изнутри, чтобы сдержать смешок, — я могу отвернуться, — демонстративно поворачивает лицо влево, с самым внимательным видом изучая стену ванной комнаты.              Маргарита неуверенно берётся руками за бортики, потом, быстро скользнув взглядом по профилю супруга, встаёт и осторожно перекидывает через облепленную простыней эмаль ванны сначала одну, а потом и другую ногу.       Мягкий тонкий лён тут же опускается на плечи и облепляет мокрое тело до колен, становясь прозрачно-белым.              — Яков, ну пустите же, — бормочет девушка и слабо ведёт плечами, словно силясь скинуть чужие руки.       — Зачем? — мурлычет в ухо, скользит губами вниз по шее, от линии волос до скрытого тканью плеча, горячо выдыхает на кожу, и Маргарита крупно вздрагивает.       — Яков, — путается пальцами в мокром полотенце, подтягивая его к горлу; на и без того порозовевших от жара щеках разгорается румянец. — Что вам нужно? — неосознанно прижимается спиной к груди мужчины, когда вокруг неё смыкается кольцо рук.       — Душа моя, ну что мне, снова о грехах смертных вам рассказывать? — смеётся куда-то в волосы и вытягивает гребень из тонких перепутанных прядей, от которых на пальцах остаётся невесомая влажная вязь.       — Знаю я, какой сейчас грех над вами властвует, — шумно втягивает воздух и снова несильно дёргается.       — А над вами? Неужто другой? — разворачивает лицом к себе, обвив рукой талию и поправляя длинные тёмные волосы.       — Не знаю, — запинается и закрывает глаза, пряча лицо между ладоней, которыми упирается ему в грудь.       — Я вам не верю, Риточка. Всё вы знаете, — касается губами скулы, а потом подхватывает на руки, почти перекидывает через плечо и быстрым шагом выходит в спальню через смежную дверь.              Маргарита едва успевает что-то испуганно пискнуть, когда её сбрасывают на кровать, откинув на пол мокрое полотенце.       Яков ведёт пальцами по тёплой и ещё немного влажной коже от ярёмной впадины вниз по животу, скользя по бедру, заставляя согнуть ногу в колене, вырисовывая узоры на голени и замирая у лодыжки, где он касается большим пальцем приметной родинки чуть выше выступающей косточки на внутренней стороне ноги.              — Ну что вы дрожите, краса моя? — спрашивает укоризненно, но сам улыбается, видя, как распаренная кожа покрывается мурашками, при этом одной рукой развязывает галстук и расстёгивает жилет.       — Ну что же вы такой недогадливый? — выдыхает, следя за движением руки и пытаясь высвободить ногу.              Яков отпускает хрупкую щиколотку, встаёт, чтобы аккуратно положить на стул бордовый шёлк жилета и ленты галстука, стягивает сапоги и возвращается к кровати в одних лишь брюках и расползающейся на груди и плечах рубашке.              — А вас это не устраивает? — нависает сверху, приподнимает брови и кривит в усмешке рот, блестя вопрошающим взглядом.       — Сейчас меня всё устраивает, — слова трудно разобрать, когда девушка начинает бормотать, стоит ей после короткого поцелуя почувствовать движение губ по коже живота, пальцы, сжавшие грудь и коснувшиеся потвердевших сосков.              Яков посмеивается и подтягивает девичье тело ближе к себе.       Маргарита сдавленно вскрикивает, но тут же закрывает себе ладонью рот, изогнувшись на подушках и вцепившись свободной рукой в покрывало, когда она чувствует горячее и влажное движение языка между ног. Пальцы сильно держат за ягодицы, мешая девушке высоко вскинуть таз, когда она ломает поясницу, и тихо всхлипывает, кусая ребро ладони.       На очередном слишком приятном движении языка Маргарита отнимает ото рта руку и опускает её вниз, путаясь пальцами в коротких темных волосах, ощутимо тянет за пряди.       Яков останавливается, только когда девушка стонет особенно хриплым, надломившимся голосом.              — Вы в порядке, Риточка? — голос низок и насмешлив, когда мужчина медленно вытягивает маленькую руку из волос и целует слабо блестящими вязкой влагой губами в центр ладони.              Риточка быстро приподнимается, хватается за рубашку и силой тянет, заставляя упасть на себя.              — Зависит от вас, — помогает снять рубашку через голову и, увидев одобрительную усмешку на лице Якова, смелеет, улыбается сама и целует глубоко, пару раз прикусывая чужие губы и вцепляясь в плечи.       — Как скажешь, — хрипит Яков, не отрывая взгляда от залитого краской лица и отбрасывая брюки с исподним.       — Яша, — обхватывает рукой шею, словно грозясь задушить, и продолжает, сбившись дыханием от вопросительного взгляда, — покажи себя. Настоящего. Яша, пожалуйста, Яшенька, — срывается на шёпот, прикрывает глаза и касается губами уголка чужого рта.              Гуро сомневается несколько долгих секунд, но потом медленно выдыхает и частично сбрасывает морок, показывая рога, алые блики в глазах; мажет кисточкой хвоста по животу, но когти не выпускает и цвет кожи оставляет прежним.              — Только так, иначе я тебя задеру и все кости сломаю, — демон сейчас совершенно серьёзен, пока Маргарита ведёт пальцами по витым рогам.       — Красивые, — успевает пробормотать она прежде, чем замереть, почувствовав первый толчок в себе и приятную тяжесть чужих бёдер, упирающихся в тело, и буквально выстонать: — Яша, боже!       — Я не Боже, — выдыхает в ответ. — И ты мне рог сломаешь сейчас, — мотает головой, заставляя девушку разжать ладонь, действительно сжавшуюся от неожиданности вокруг одного рога.       — Прости, — только и может выдавить из себя, цепляясь за плечи и подаваясь вперёд, пока хвост медленно оглаживает бока и быстро скользит по груди.              Яков двигается непривычно медленно, закусывая до белизны нижнюю губу и вскидывая голову, пытаясь не поранить ненароком рогами. Он ускоряется, только когда его требовательно тянут за шею вниз и жадно приникают к губам.       Подхватывает ногу под коленом и нетерпеливо поднимает её выше, упирается всем предплечьем в кровать слева от раскрасневшегося лица, зарывается пальцами в уже начавшие покрываться хрупкой сухостью волосы и толкается почти что грубо, с тлеющим остервенением, хрипло дыша.       Ногти вцепляются в плечи, царапая до крови, пока Маргарита приподнимается, жмётся ближе, кожа к коже, и смотрит прямо в глаза, пытаясь не сомкнуть веки от скручивающегося внутри тугого узла.       Он едва не ударяет девушку рогами в лоб, отчего сильнее вжимает её в матрас и, сделав ещё несколько глубоких толчков, сквозь пелену и собственный долгий низкий стон чувствует, как выплёскивается тугая струя семени, а Маргарита лишь крупно вздрагивает под ним.       Хвост гибко скользит по напрягшемуся животу и быстро вздымающейся груди, а тем временем Яков опускает руку вниз и, выскользнув из разгоряченного тела, вводит несколько пальцев, ритмично двигая рукой, при этом задевая большим пальцем упругий комок на влажной и скользкой коже.       Маргарита только всхлипывает, подавшись навстречу, да так и замерев, отворачивается, зажмурив глаза, и отпускает расцарапанные плечи, жадно хватая ртом воздух.       Яков накидывает обратно морок и с шумным выдохом скатывается на вторую половину постели, осторожно вытаскивает снизу покрывало с одеялом и накрывает ими их обоих.       Девушка вжимается во вспотевший бок мужа, целует кожу, — скорее даже просто скользит по ней губами — обтягивающую одно из рёбер, и затихает под тёплой рукой, обхватившей за плечи.              — Если я снова буду вся в следах вашей несдержанности, я вас задушу вашим же галстуком, — бубнит в этот же бок.       — А вы до безумия отчаянны, девочка моя, — устало, но довольно посмеивается Гуро, убирая со своего лба взмокшие пряди.       — И завтра нам надо посетить службу. И не отнекивайтесь, это нужно хотя бы для вида, — упрямо продолжает девушка, подняв голову и устроив подбородок на мужской груди.       — Душа моя, без церкви мы завтра точно не обойдёмся, — усмехается в ответ на вскинутые брови. — Как и без поиска новой горничной.       — То есть? — хмурит брови, в голосе сквозит напряжение.       — Татьяна стала слишком болтлива, я не мог допустить такой роскоши, как сплетни обо мне, учитывая моё теперешнее положение, — спокойно констатирует Гуро.       — Вы убили её? — громким шёпотом спрашивает Маргарита и нависает над Яковом, оперевшись ладонью о его грудь и скользя по лицу потерянным взглядом.       — Всего лишь забрал душу, — невозмутимо пожимает плечами. — Ну не смотрите так, если она должна сидеть на каком-то пушистом облаке в окружении своей родни, из тёплой Преисподней её всё равно заберут, а нам с вами в любом случае проблем меньше. Только новую служанку хорошую найти, всего-то.              Девушка протяжно стонет, уткнувшись лбом ему в солнечное сплетение.              — Вы же помните, что совершенно невыносимы? — устало и грустно спрашивает она.       — Это я помню прекрасно, — фыркает демон, методично перебирая тёмные пряди. — И спорить с вами не буду.       — Да и идите вы к чёрту, — неразборчиво бормочет ему в грудь.       — Но милая, я давно уже с ним, — не может сдержаться от приступа смеха.              Тени затапливают комнату до самого потока.              

***

             — Маргарита Александровна, вам нужно поесть, — зудит над ухом камердинер, ни на йоту не сбиваясь в монотонности своего голоса, лишённого всяческих тёплых или холодных оттенков.       — Лука Фёдорович, иди отсюда. Поучать меня будешь? Да ещё в Великую Пятницу? — раздраженно выплёвывает в его сторону Маргарита, откидываясь на спинку стула и потирая виски из-за тянущей головной боли и в попытке успокоиться. — Прошу прощения. Чаю скажи мне сделать. С мелиссой, — виновато буркает, как провинившаяся гимназистка, стараясь не смотреть на слугу, у которого даже на мгновение не подобрел взгляд. — Зина, со стола убери, что ты там топчешься.              Девчушка, с не просыхающими всю неделю глазами и раскрасневшимся носом, суетливо убирает тарелки с немудрёной постной едой, чуть не роняет вилку, на что юная Гуро спрашивает, прищуривая глаза:       — По кому скорбишь, Зина? По Татьяне или по Христу Распятому? — тянется к бокалу с густо-красным вином, по посту неположенному — сегодня одну воду и хлеб только и можно, но после вечерни Маргариту мутит, а сердце колотится гулко и быстро, и она даёт себе послабления, оправдываясь самочувствием; вино тяжелое, немного кислящее, и от воспоминаний о крови никуда не деться.       — По обоим, — плаксиво отвечает девушка, крутя вилку в руках.              Маргарита кивает со словами:       — Скоро будет радость. Пусть это будут твои последние слёзы до следующей Пасхи. Иди, — вяло взмахивает рукой в сторону выхода из комнаты.              Девчушка выскальзывает за дверь, и Маргарита делает ещё глоток. Запах ладана ещё не выветрился с её кожи и волос, а губы стали от вина клюквенными, слишком яркими на бледном лице. Она шепчет сама себе, даже не замечая, как Лука Фёдорович ставит перед ней чашку с идущим от неё вихреватым паром, не слышит его шагов и щелчка двери:              …Отче наш, не отврати лица Твоего от нас грешных и скорбных.       Отче наш, на спасения стези настави нас недостойных…              Она вдруг прерывается и заходится неровным, мучительным смехом, запрокидывает голову и закрывает лицо, расцвеченное пурпурными цветами неожиданного румянца на щеках, ладонями, не в силах унять бьющееся в груди болезненное веселье.       Резко успокаивается, ещё несколько минут сидит в тишине, потом открывает глаза, между горячих губ мелькает кончик языка, и девушка поднимается, подплывает величаво к окну, чтобы прислониться лбом к прохладному стеклу и оставить на нём влажные завитки от своего дыхания.              В совсем не по-апрельски морозную мглу катится большое малиновое солнце, синеют последние снежные островки непривычно холодной весны. От окна ощутимо сквозит, и Маргарита зябко поводит плечами, тревожа светлые складки на лёгком домашнем платье, когда замечает какое-то движение в вечерних сумерках, скрывшееся за домом. Вдруг что-то гибкое, упругое обхватывает её левую руку, и она испуганно отстраняется от стекла и опускает взгляд, видя очертания тьмы, обвившей её ладонь и тянущей за собой.       Она не идёт, почти бежит за ней ко второму выходу для прислуги в дальней части дома, каким-то чудом не встречает никого по пути и выходит на улицу, не ощущая зло кусающего открытую кожу и треплющего юбки ветра, только бесшумно прикрывает за собой дверь и жадно хватает ртом дерущий горло сухой воздух.              Яков, стоящий к ней спиной в высокой тени здания, разводит почти приветственно руки, не выпуская при этом трости, и добродушно говорит кому-то невидимому для неё:       — Ах, голубчик, какое счастье видеть вас. Вот уж не думал, что так неожиданно встретимся, — налегает на согласные, сильно озвончая их, коротко посмеивается и сводит руки обратно. — Что ж вы не через парадный вход, Николай Васильевич? Заходите, чаю выпьем…       — Хватит паясничать! — зло и звонко бросают ему в ответ. — Клянусь, я вас застрелю, если не ответите, — голос становится ниже, но не теряет уверенности и запала.       — Яков! — вскрикивает Маргарита, подлетая к мужу, удивлённо распахнувшему глаза и не знающему, что сказать, цепляется за грубую ткань его пальто и поворачивается к изумлённому черноволосому юноше, с ног до головы закутанного в чёрную же шерстяную ткать крылатки и тонкого шарфа, с наведённым на Гуро пистолетом в руках. — Оставьте моего мужа, — разъярённо обращается она к нему, стискивая от гнева челюсти и пытаясь не сорваться на крик. — Это вы снова хотите его убить? Убирайтесь немедленно!       — Маргарита Александровна, вернитесь в дом и не смейте выходить! — рявкает Яков, не спуская глаз с молодого человека. — Живо!       — И не подумаю, — упрямится девушка.       — Госпожа Гуро, — вновь подаёт голос юноша, — лучше уйдите. Право слово, это лучший совет, который может вам дать ваш супруг. Он подлец и предатель, убийца, играющийся с тёмной магией, — заходится он, сверкая жгущими голубыми глазами.       — Хватит нести всякую чушь, — обрывает его Гуро. — Кого же я убил, Николай Васильевич?       — Александра Христофоровича, — цедит в ответ сквозь зубы.       — Бенкендорфа? — вдруг вырывается у Маргариты, и на пару секунд в воздухе повисает молчание.              Яков раздражается хохотом, щурит глаза и на короткое мгновение поднимает лицо к небу, не ослабляя хватки на девичьих плечах.              — Какая же вы чудесная, девочка моя, — смотрит на неё одновременно задорно и ласково. — Нет, душа моя, мы об одном упрямом и излишне честном полицмейстере, прославившемся своей неугомонностью, дерзостью и выжженными войной волосами. Пора мне рассказать вам о моей поездке в захолустную Диканьку… Но довольно о мёртвых, — снова серьёзнеет. — Кстати, Николай Васильевич, вы даже не представились моей супруге, где ваши манеры? Маргарита Александровна, сейчас перед нами стоит, смело наставив на нас пистолет, господин Гоголь, тот самый знаток жизни в Полтаве и мастер русской словесности. А это, Николай Васильевич, как вы уже давно знаете, моя жена, урожденная княжна Вишневецкая, — кривит рот в вежливой улыбке на недовольное выражение лица писателя и потом ожесточённо продолжает, не оставляя и следа от былого благодушия. — Александра Христофоровича я не убивал: если вы забыли, я был физически не в состоянии это сделать, — чеканит слова. — И никого я не предавал. Даже вас. Я служу Российской империи, а перед ней я честен, — наклоняет голову. — А теперь идите отсюда прочь.       — Секрет бессмертия, — не унимается Гоголь, сверля Гуро глазами. — Где он спрятан? Мне нужны все документы, свидетельства, амулеты, что там ещё может быть? — морщит нос, выказывая свою нетерпеливость и презрение. — Отдайте мне это, и мы уничтожим всё, а вас и вашу семью оставим в покое.       — И вы думаете, я соглашусь? — изгибает брови.       — Или все узнают, что вы совершили какой-то обряд со своим сыном. Прокляли его, — неосознанно сжимает рукоять пистолета сильнее и морщится. — Маргарита Александровна, знаете ли вы, какую силу, какое зло он вложил в вашего ребёнка?       — Так вот, кто был в моём доме… — задумчиво начинает Яков.       — Знаю, — спокойно отвечает девушка. — И никаких обрядов не было, — мерно покачивает головой. — Николай просто является продолжением своего отца, едва ли не точной его копией. Вот и всё.              Молодой человек молчит, приоткрывает рот, безумными глазами сморит на Якова, не веря своим ушам.              — Да, Николай Васильевич, да. Нечистая сила стоит пред вами, она самая, — почти что кланяется с усмешкой на губах.       — Зачем вам тогда бессмертие? — не понимает Гоголь. — Зачем вам это всё?       — Оно не для меня, — голос кажется уставшим, как у родителя, что-то долго объясняющего своему непонятливому чаду. — И даже не для моей жены, — не глядя, заводит её себе за спину. — Но я вам ничего не дам, даже жалкого клочка бумаги. Вашему обществу стоило бы прислать человека порешительнее, позлее, лишённого деликатности. Но и это бы вам не помогло…       — Тогда я убью вашу жену. А потом вас, — нечитаемым взглядом сморит на Маргариту, прерывая речь мужчины ровным голосом.       — Убивайте, — дёргает плечами. — А потом я убью вас. Многого добьётесь?       — Тогда я прямо сейчас застрелю вас, но не трону вашу супругу.       — С этим сложнее, — тянет Яков, цокая языком. — Видите ли, есть такие обряды… А, неважно, — коротко морщится и трясёт головой. — Вы ведь наверняка упрашивали, чтобы вам позволили самому прийти по мою душу, правда? Ох уж эти старые обиды… Но я не смогу удовлетворить вашу жажду вполне праведной мести. Николай Васильевич, всё дело в том, что если вы просто выстрелите в меня, я выживу. Но даже если вы подготовились и всё же сможете меня уничтожить, — умолкает на несколько долгих секунд. — Я воскресну. Ещё и раньше Пасхи, уж поверьте, — губы вновь трогает недолгая усмешка. — Потому что за меня умрет моя прелестная жена. И потом я всё равно вас убью.              Тишина оглушает, а ветер бьётся о стены дома, разлетаясь на части вместе с нитями черноты в последних острых закатных лучах. Маргарита подаётся вперёд, вскидывает голову, чтобы посмотреть мужу в глаза, но тот не обращает на нее внимания.              — Вы лжёте, — наконец говорит Гоголь, с ужасом и необъяснимой жалостью всматриваясь в лица перед собой.              Яков поджимает губы, а потом на выдохе отвечает:       — Не в этот раз.              На юношу обрушиваются тяжёлые мглистые волны, припечатывают к выстуженной земле. Маргарита утыкается лицом в бок Якова, не желая видеть, как бьётся в конвульсиях молодой человек, как выступают чёрные вены под белоснежной кожей его лица, пока он не затихает, точно мёртвый.              — А ну, Лука Фёдорович, отправь-ка господина Гоголя домой, пусть выспится. Негоже так переутомляться и шататься по тёмным улицам, убьют же и не заметят, — Гуро поворачивается к камердинеру, незаметно подошедшему сзади и только покорно кивнувшему на это распоряжение. — Голубка моя, пойдёмте в дом, — обнимает девушку за плечи и уводит её, оторопевшую и потерянную, с улицы.              Проводит за собой в кабинет, усаживает на один из стульев, суёт в руки рюмку коньяка, приказывая:       — Выпейте.              Питьё обжигает рот, Маргарита закашливается и наконец приходит в себя, тряся головой, а потом внимательно рассматривая лицо супруга, забирающего у неё из пальцев хрупкое стекло.              — Вы же солгали ему? — только и может выдавить из себя.       — Не в этот раз, — вновь глухим набатом бьёт по ушам.              Глаза застилают слёзы и алая пелена, когда девушка обхватывает своё горло, давя хриплые стоны, рвущиеся из груди, не давая подошедшему мужчине отнять свои ладони от бьющейся под кожей вены.              — Так вот, зачем я вам, — горько смеётся, поднимая покрасневшие глаза. — А ещё для чего? Для каких ещё игр и тайн?              Гуро хочет сказать что-то язвительное, на полутонах и полувздохах, насмешка так и щиплет язык и губы, но он сдерживается и отходит к книжным шкафам, вытягивает книгу, скрипящую страницами и щекочущую нос шоколадным запахом бумаги, из стройного ряда матово блестящих корешков, долго ищет что-то в ней, а потом, отчёркивая строки ногтем, зачитывает: «Вижу Его, но ныне ещё нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восходит жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых», — тут же громко захлопывает книгу и достаёт из кармана пальто свергающий голубыми, жёлтыми, розовыми и белыми бликами эгрет.              — Восьмиконечная Вифлеемская звезда, — крутит украшение в пальцах, подходит к замершей Маргарите и вставляет его ей в волосы. — Это ключ к бессмертию. С помощью этой безделицы можно открыть тайны, сокрытые в одной из комнат забытого царского дворца, — ведёт кончиками пальцев по бриллиантовым лучам. — И этот ключ храните вы, mein Sternkind, — наклоняется и целует в висок, потом в шею, затем в уголок губ, чувствуя горчащую солёную влагу на языке и заглядывая в исплаканнные, точно на иконе, глаза.       — Ты всегда делаешь за меня выбор. Ты мне отвратителен, — шепчет она.       — Тогда я не буду останавливаться, — отвечает Яков, целуя глубоко и больно, позволяя стягивать со своих плеч пальто, позволяя прижиматься ближе и бормотать на ухо проклятия, за которыми следуют касания горячих губ к скуле.              Последний солнечный луч захлёбывается во мгле. Тени несутся по городу, минуя молчаливые храмы и поя свои псалмы.              Ещё один день скорби, а потом полетит гул колоколов по улицам и площадям.       Скоро воскреснет Христос.