иди, моя девочка

      За окнами плещется искристый июль, вливаясь в комнату с холодными светло-лозоревыми стенами игривыми солнечными зайчиками и сладким южным воздухом. На столе и высоких подставках стоят вазы с пышными букетами из кремовых роз, склоняющих из-за тяжести лепестков свои головы, нежно-сиреневых флоксов и белоснежных лилий с зелёными жилками, разбрызгивающих свой терпкий пудровый запах.               — И всё же я не понимаю, почему я должен этим заниматься. Зачем нам тогда эти хвалёные высокопоставленные дипломаты? — горячится Яков, вышагивая из угла в угол и закладывая большие пальцы под блестящий гладкий шёлк жилета, расшитого по краям гладкими узорами в виде жёлто-красных гвоздик, сочных зелёных листьев и крошечных голубых незабудок.         — Потому что вы владеете даром убеждения, о котором многие дипломаты мечтают? — иронично спрашивает Маргарита, теребя бледно-розовую ленту на слепяще-белом рукаве платья из тончайшего бережа и плотного шёлка цвета пепельной розы.               Мужчина поворачивает голову, гнёт брови в насмешке и быстро ухмыляется, а потом как-то обречённо вздыхает и закатывает глаза, отвечая:       — Мне просто нужно написать письмо.        — Но ведь вы красноречивы и на бумаге, — пожимает плечами, смеющимися глазами рассматривая супруга из-под полуопущенных ресниц. — И вы сами говорите, что это просто письмо.        — Пусть тогда просят наших поэтов и писателей, — по-прежнему ворчит Гуро, подходя к креслу, в котором сидит его жена. — Я почти два года назад оставил службу, зачем им именно я? — присаживается на подлокотник и легонько щёлкает Маргариту, поднявшую лицо, по носу.       — Во-первых, вы оставили службу в одном министерстве, но приняли новую должность в другом, пусть и забавы ради, — недовольно морщит нос. — Во-вторых, Меттерних в Риме, а наш charge d'affaires болен. И если что, именно вам, его главному помощнику, придётся с ним здесь встречаться. Не Зинаиду Александровну же просить, право слово, — качает головой.       — Я не просил этой должности, мне её навязали, потому что в Италию у нас отчего-то мало кто рвётся, — трясёт головой и недовольно фыркает.        — Но вы и не отказались, — разворачивается всем корпусом и кладёт ладонь на обтянутое тонкой шерстью бедро. — Мы могли бы и не уезжать из России...       — Mia ànima, вы и сами прекрасно знаете, я должен стареть, дряхлеть, но этого не происходит, — разводит руками и растягивает губы в улыбке. — И проще всего было перебраться в тихую виллу близ Рима, чтобы нас с вами оставили в покое. Здесь же должна быть малая община, здесь же не должно быть тонких игр, — издаёт тихий протяжный стон, сжимая зубы и закрывая глаза, пока Маргарита переплетает его пальцы со своими.        — Вы бы зачахли без работы, — прижимается щекой к его ноге и впивается взглядом в одну из гвоздик на жилете. — Не можете сидеть спокойно. Вы всё равно проводите дни с бумагами, пускай, если вам верить, «Кривцов мог бы справиться и сам». И уж с написанием даже ещё не дипломатического, а больше подготовительного письма вы уж точно блестяще справитесь, я уверена.        — Естественно справлюсь, — в голосе сквозит что-то похожее на обиду. — Но если Карл Васильевич хочет тайных договоров с Австрией из-за этой войны в Афганистане, он может писать своему обожаемому «кучеру Европы» сам. Я же, ничего не утаивая, говорил ему, что беру на себя эти обязанности от скуки и моего уважения лично к нему, что не хочу никакой большой политики и коридорных переговоров, — принимается ворчать, но скорее для вида. — Пусть мучает Медема, зачем он в Вене сидит. Как там он, Пётр Иванович?        — Павел, — укоризненно нажимает голосом Маргарита на имя. — И если главный человек Австрии и всей Европы сейчас в Риме, то с ним нужно переговорить раньше остальных, — слабо выдыхает, когда Яков поднимается с подлокотника и подходит к столу, на котором лежат исписанные листы с множеством клякс и зачёркиваний.        — Ваш отец может вами гордиться, вы не только плоть от плоти его, но мысль от мысли его, — хмыкает. — Жаль, что сейчас он предпочитает службу в торговом отделении, а ваш брат и вовсе избрал другое поприще.       — Зато Михаил пишет, что он на хорошем счету у самого Канкрина, — откидывается на спинку кресла и рассматривает носок туфли, выглянувшей из пышных юбок. — Не только же дипломатией Россия дышит, золото и серебро ей тоже нужны. По крайней мере, он так всегда говорит отцу, когда тот начинает ворчать, — прикусывает губу и качает головой, гася в груди колющий смех. — Кстати, он написал, что Анна снова беременна, и если родится девочка, то назовёт её Маргаритой, — поправляет упавшую на висок прядь и весело сморит на прямую спину мужа, не сдержав довольного смешка.       — Да как они потом их всех замуж выдавать будут, — бормочет себе под нос. — А жена вашего брата каждый год будет рожать? — говорит уже громко, коротко и немного едко хохочет. — Я всех их детей не запомню! Кто у них сейчас? Елена, Мария, Константин...       — И пока всё, — обрывает его супруга. — А вам стоит вернуться к письму.        — Вы мной командуете? — в деланной злости поворачивается к жене и упирается кулаками в бока.        — Я вам советую, — отвечает таким же искусственно грозным тоном. — И запомните, Клеменс — хитрец и интриган, он чертовски умён и аккуратен.        — Это все знают, — приподнимает брови.       — А ещё он всех презирает, а его самомнение просто безгранично, — Маргарита складывает губы бантиком, а потом звонким голосом выдаёт: — В этом вы похожи. Но если сможете ему понравиться, он к вам, возможно, даже прислушается. Мой отец был с ним в хороших отношениях, когда служил в Вене, хоть и старше его на десять лет. Отец даже говорил, что это он ему предложил назвать меня Маргаритой, когда матушка была ещё беременна...       — Подождите, — Яков взмахивает рукой, и по мягкой ткани рубашки расползаются складки. — Насколько тесно ваша семья связана с австрийским канцлером? — смотрит удивлённо, широко распахнув глаза, словно филин.       — Ну, — недолго мнётся. — Мой отец был на Венском конгрессе, они часто сталкивались. А моя мать — его очень-очень дальняя родственница.        — Шутите? — щёки моментально вспыхивают яркими пятнами, мужчина кривит лицо и несколько раз быстро моргает.       — Яков, мой отец женился, служа в Австрийской империи. И Михаил, и я родились в Вене, — сводит брови. — Вы забыли?       — Скажем так, я настолько сильно не углублялся ни в вашу биографию, ни в вашу родословную, — задумчиво тянет гласные, пустым взглядом всматриваясь в стену. — Ну или же решил не забивать голову лишними деталями, так уж не вспомню сейчас.               Маргарита шумно вздыхает, и меж её веками мелькают белки глаз.               — Если что, можете упомянуть в какой-нибудь дружественной записке, что дочь Элизабет Штаремберг, маленькая Маргарета, забравшая у него его любимое перо, когда ей было три года, но которая теперь уже сама мать, посылает самые тёплые слова доброму господину Клеменсу.              Она медленно поднимается, приглаживает юбки, пока Яков бормочет, отбивая пальцами о блестящую столешницу непонятный ритм:       — На ком я женился, Господи?..       — Вы только сейчас решили это узнать? — щурит глаза и широко улыбается. — Да и вам ли стоит задаваться подобными вопросами?       — Принимая во внимание тот факт, что за все прожитые столетия я никогда не хотел ни быть политиком и дипломатом, ни связывать себя узами брака, ни заводить детей, ни ощущать себя настолько потерянным и недоумевающим, то да, пожалуй, у меня есть все основания для вопросов хотя бы по отношению к самому себе, — выразительно смотрит на супругу, вцепившись в край стола, и его пальцы изгибаются в костяшках до некрасивых острых углов.       — Не всё в нашей власти. И даже не всё в вашей, помните? — хмыкает. — Для чего-то это было всем нам нужно, вероятно, в этом какой-то Божественный замысел…       — Или жестокая шутка, — опускает лицо к бумаге с чернильной вязью, и солнечный луч ударяет ему в глаза, заставляя смежить веки.              Из коридора доносится приближающийся шум быстрых и лёгких шагов, и супруги одновременно разворачиваются к двери, когда она распахивается и в комнату влетает мальчик лет десяти, который постоянно поправляет лезущие в глаза тёмные волосы, видимо, растрепавшиеся от бега на улице, и тяжело дышит, алея щеками.              — Maman, papa — кивает, точно офицер, серьёзно и резко, а потом заливается смехом и бросается к матери, едва не утонув в её юбках.       — Ох, Никке, где твои манеры? — корит сына Маргарита, гладя его по волосам, и на её губах расцветает невольная улыбка. — Не пристало так себя вести юноше из хорошей семьи, — несильно отстраняет от себя и заглядывает в глаза.       — Oui, maman, — послушно склоняет голову, и мягкие пряди снова падают ему на лоб, а потом сверкает исподлобья озорным взглядом блестящих чёрных глаз.       — Николай Яковлевич, а позвольте узнать, — Яков смотрит на мальчика почти с таким же лукавством в глазах, ждёт, пока тот повернётся к нему, и спрашивает: — Куда вы дели своего гувернёра, petit brigand?              Ребёнок молчит пару секунд, невинно хлопает пушистыми, по-девичьи длинными ресницами и уже размыкает губы, чтобы что-то сказать, как в коридоре снова раздаётся топот и в комнату влетает несколько запыхавшийся мужчина с аккуратно причёсанными мышиного цвета волосами, очень большими серо-голубыми глазами, алыми пятнами на шее, сдавленной накрахмаленным воротом рубашки и тёмно-лиловым галстуком, и со сжатыми в недовольстве и гневе губами.              — А вот и Шарль, — Никке вытягивается по струнке и смущённо улыбается.       — Не Шарль, а monsieur Lacombe, — тут же одёргивает его мать и хмурит брови, что не предвещает ничего хорошего.       — Ну и что натворил этот негодник в этот раз? — устало, но всё же с искренним любопытством спрашивает Яков на французском, подходя ближе.       — Nicolet изволили запереть меня в чулане, — сдержанно отвечает гувернёр, продышавшись и одёрнув вниз жилет, но тут же поборов нервозность. — И если бы не чуткий слух мадмуазель Зинаиды, — привычно сбивается на имени, неловко закашливается и продолжает, — я бы ещё долго просидел там.       — И как же он заманил вас в чулан, господин Лакомб? — Яков едва сдерживается, чтобы не улыбнуться.       — Так же, как на прошлой неделе он пробрался на кухню и унёс к себе в комнату сливовый пирог, предназначавшийся к обеду, — тараторит француз. — И так же, как выдернул из-под моих ног ковёр в минувшее воскресенье. И…       — Да, господин Лакомб, можете не продолжать, список будет весьма внушительным, — прерывает его Маргарита и недовольно косится на сына. — Мы приносим вам свои извинения и надеемся, что это же сделает и Николай, — сцепляет руки в замок и выжидающе смотрит на мальчика.              Тот грустно вздыхает, принимает самый виноватый и раскаивающийся вид, делает шаг вперёд, по-военному расправляя плечи и плотно прижимая руки к бокам, затем вскидывает подбородок и голосом, полным сожаления и чувства собственного достоинства одновременно, обращается к своему воспитателю:       — Мне искренне жаль, господин Лакомб, что я так недостойно поступил с вами. Я надеюсь, что вы сможете простить мне эту шалость, потому что я не желал и не желаю вам ничего дурного.              Яков маскирует смешок деликатным покашливанием в кулак, а Маргарита прикрывает глаза и делает очень медленный вдох.              — Конечно же, я вас прощаю, но вынужден лишить вас завтрашней прогулки, а кроме того, усилить занятия арифметикой и лишить десерта до конца недели, — отвечает Шарль строго под кивки родителей. — А ещё я вынужден просить расчёт, — тихо сообщает Якову, подойдя ближе. — Вы позволите нам идти? — спрашивает уже в полный голос.       — Мы бы хотели побеседовать с юношей о его поведении, он будет свободен через пятнадцать минут, — отвечает Маргарита, и господин Лакомб покидает комнату, неслышно затворяя дверь.              Маргарита отходит обратно к креслу, потирая виски, и мрачно говорит:       — Это он от вас нахватался.       — Мелкого пакостничества? — посмеивается Яков.       — Жеманства, — фыркает. — Третий гувернёр, третий! Яков, ну в кого он такой? — обречённо падает в кресло, упирается локтем в подлокотник и ладонью — в щёку.       — Голубка, то вы обвиняете нашего сына в недостатке манер, то в их избытке, — укоризненно качает головой, трепля волосы Никке. — Зато в свете будет иметь успех, верно, Николай? — обращается к нему. — Почему вы, Николай Яковлевич, издеваетесь над своими воспитателями, в других случаях являясь едва ли не ангельским ребёнком? Это расстраивает меня и в особенности вашу матушку, — указывает рукой на жену.       — Не знаю, — грустно выдыхает мальчик, совершенно несчастным взглядом смотря то на одного, то на другого родителя; отца он обожает, а мать и вовсе боготворит, и от её печального выражения лица он каждый раз готов заплакать. — Они пытаются мной командовать, а мне это ну совершенно не нравится…       — Не коленопреклонённые в этом мире только императоры, и то лишь в день своего помазания на царство, — жёстко прерывает его мужчина. — И тебе нужно запомнить, Никке, навсегда запомнить, что необходимо se conduire comme il faut, даже если тебе что-то не нравится, особенно, если тебе что-то не нравится, — говорит, низко наклонившись и положив мальчику ладони на плечи, смотрит ему прямо в глаза. — Ты меня понял?              Никке поднимает взгляд, всматривается в лицо напротив и только кивает.              — Ну хорошо, — тоже кивает. — Иначе мне придётся прибегнуть к розгам. И брось эти свои военные замашки, ты же не хочешь быть солдатом?       — Я буду офицером, — распаляется мальчик.       — Лучше уж сразу в императоры бы захотел, — буркает куда-то в сторону. — С твоей нелюбовью к исполнению приказов тебя выгонят из армии уже через день.       — Яков, хватит уже нравоучений, — бросает Маргарита.       — Маргарита Александровна, уж вы-то прекратите отдавать мне приказы, — неожиданно вспыхивает раздражением.       — Хватит! — вдруг отчаянно-тонким голосом бросает Никке и тихо ойкает после того, как с глухим хлопком трескается одна из ваз и на пол падают куски фарфора, тяжело валятся со стола цветы, а вода быстрым потоком сбегает на узорчатый ковёр.       — Никке! — одновременно вскрикивают супруги.       — Я… Я не хотел, — придушенно выдавливает из себя мальчик.       — Тебе нужно больше тренироваться, — негромко говорит Яков. — Твои способности… Они за гранью обычного понимания. Любое неосторожное действие может иметь для тебя самые ужасные последствия, — бросает взгляд на жену, дрожащей рукой гладящую сына по щеке, чтобы успокоить, хотя ей самой, кажется, нужна сейчас чья-то поддержка. — Так что прекрати отлынивать от наших с тобой занятий. А я немедленно выпишу воспитателя из Берлина или Вены, чтобы тебе спуска не было, — поджимает губы. — А теперь иди к господину Лакомбу и не забудь позвать прислугу, чтобы тут убрали.              Никке кивает, виновато смотрит на родителей и почти выбегает из комнаты. Маргарита немигающим взглядом смотрит на несколько крупных осколков и смятые цветы.              — Красивая была ваза, — говорит в пустоту задумчиво. — Знаете, Яков, он мне лет с семи поёт песни о том, как он хочет себе сестру. А я понимаю, что если не умру в родах, то отравлюсь после них, потому что это просто невозможно, — устало вздыхает.       — Вы слишком любящая мать, вы не оставите детей, — с мягкой улыбкой отвечает Яков. — Я поговорю с ним о том, почему ему не стоит иметь младших братьев и сестёр, что цена… Слишком высока, — всматривается в лицо повернувшейся к нему супруги. — Он слишком многое должен узнать уже сейчас, — с силой сжимает челюсти. — А вы пока отдохните, mia stella mattutina, вы бледны.       — Спасибо, что не назвали меня lucifero, — с губ слетает нервный смешок.       — Тогда вы были бы скорее una stella cadente, — в его голосе сквозит какая-то грустная нежность.       — Далеко ли это от истины, — шепчет Маргарита, выходя из комнаты.              Яков долго смотрит на растекшуюся по столу воду, по которой скользят яркие солнечные лучи, в которых путаются гибкие нити теней.              

***

             Маргарита сидит перед зеркалом, вся в поволоке сумерек вперемешку с мутно-жёлтым светом свечей, и долго рассматривает своё отражение.        Год идёт за годом, зимы сменяются вёснами, а она практически не меняется: всё такая же совсем юная девушка, едва ли не девочка, — особенно, если на её лице оставляют свою печать восторг или обида, — замершая где-то в возрасте лет двадцати двух. Только глаза стали печальнее, темнее, глубже, да румянец покрывает её щёки и грудь всё реже и реже, словно всё внутри пеплом припорошило, а потому не может она теперь ни страдать, ни радоваться так, как это было раньше.               В свете её до сих пор за глаза называют девицей, зло и завистливо смотрят вслед, иногда то ли в шутку, то ли всерьёз спрашивая, кому она продала душу за эту почти бессовестную юность. Маргарита на это лишь улыбается, качает головой, беззвучно посмеиваясь, и льнёт ближе к мужу, который тоже слывёт человеком без возраста. И сколь ни надевает она платья из тёмных и тяжёлых тканей, сколь ни белит лицо и прячет улыбку, она так и остаётся «la petite princesse russe». И если Яков естественен и непоколебимо уверен, замерев в своём возрасте, то Маргариту монолитность и какое-то оцепенение её тела вкупе с тем, как улетучивается всё тепло из сердца и мыслей, невероятно пугают, заставляя не спать до утра из-за расцарапывающих нутро тревожных дум.        Вот и сейчас она медленно ведёт пальцами по своему лицу на тускло искрящейся поверхности зеркала в тяжёлой золочёной раме с резными розами, очень старой, с потёртостями на лепестках, и едва заметно шевелит губами, сама не зная, что она говорит.               — Риточка, — внезапно шелестит за спиной, и девушка дёргается, не дав хриплому вскрику вырваться из горла.        — Яков, вы меня напугали, — с толикой обиды говорит она, поправляя сползающую с плеча ткань сорочки и в тугой жгут скручивая рассыпавшиеся по спине волосы.        — Простите, горлинка моя, я не хотел, — с привычной улыбкой извиняется мужчина мягким голосом, наклоняясь, чтобы поднять узкий гребень, который Маргарита случайно столкнула рукой с туалетного столика, разворачиваясь к мужу. — Вы же знаете, никак не могу разучиться подкрадываться к вам: всё время боюсь спугнуть, а выходит наоборот. Что со старого дурака взять, — посмеивается, берёт лежащий у девушки в ногах гребень, кладёт его перед зеркалом и распрямляется.        — Что-то я не помню, чтобы вы себя таковым когда-нибудь считали, — удивлённо вскидывает брови.        — Кажется, только в нашу с вами первую встречу, — наклоняет голову к правому плечу, одной рукой приводя длинные волосы жены в беспорядок и пропуская их между пальцами, заставляя её немного окинуть голову вслед за движением его ладони.        — В нашей первой встрече вообще было мало здравого смысла, — прикрывает глаза, ластится к руке. — Один нелепый случай...       — Именно такие случаи и оказываются самыми важными и полными смысла. Вы же сами говорили мне что-то о тайном замысле и божественной предопределённости, — выпрастывает ладонь и касается пальцами лба. — Вы хмуритесь, душа моя, что случилось?              Маргарита открывает глаза, долго смотрит на лицо мужа, а потом прикусывает уголок нижней губы и отворачивается к зеркалу.               — Я вас чем-то обидел? — допытывается Яков, скользит цепким взглядом по ссутулившейся фигуре жены, и его голос звучит удивлённо-строго.        — Нет, что вы, — мелко трясёт головой, опирается локтями о стол, низко опускает голову и зарывается пальцами в волосы, скрывающие её лицо. — Просто... Мне отчего-то так страшно, Яков, я не знаю, как это объяснить. Моё лицо, тело...       — Что с ними не так? — ведёт пальцами вдоль позвоночника, в паре миллиметров от кожи, и Маргарита дёргается, гнётся дугой, смотрит на супруга через зеркальную гладь.        — Разве они не должны меняться со временем? — спрашивает тихим, в секунду охрипшим голосом, широко распахнув глаза и потерянно вглядываясь в напряжённое лицо мужчины.        — А вас что-то не устраивает? — криво улыбается правым уголком губ, на виске у него несколько раз рвано бьётся вена под кожей, и Яков некрасиво морщится от резко взорвавшейся боли, протянувшейся от виска к подбородку.        — Вы в порядке? — вновь разворачивается к нему Маргарита и с тревогой в покрасневших глазах окидывает его быстрым взглядом с ног до головы, обхватывает его тёплые сухие ладони.        — Ох, Риточка, это не стоит ваших тревог, — Яков посмеивается и светлеет лицом, на котором разглаживаются морщины. — А что до вашей юности, — притягивает руки девушки к себе и на полдюжины секунд прижимается губами к костяшкам, — это вас тоже не должно заботить. Просто наслаждайтесь ей, милая, не к каждому так щедра судьба. А на вопросы теряющих свою свежесть дам отвечайте уклончиво, пусть гадают, какие тайны хранятся не только в моём бюваре, но и в шуфлядках вашего стола, и глотают в надежде на вечную молодость очередную отраву.               Маргарита опускает ресницы, чуть наклоняет в задумчивости голову к левому плечу и отмирает, встрепенувшись всем телом, лишь когда замечает опустившегося перед ней на одно колено Якова, прячущего её ладони в своих.               — Что вы делаете? — спрашивает изумлено и замирает, едва разомкнув губы.        — Я вам невероятно благодарен, Маргарита Александровна, — отвечает с тихим весельем.        — За что? — с недоверием ломает в изгибе брови.         — Австрийский канцлер согласен на нашу с ним повторную встречу. Да, мы успели пересечься, пусть и совсем коротко, — поспешно предупреждает вопрос, не успевший сорваться с губ его супруги. — После получения моего письма он не решился откладывать нашу с ним встречу, а уж узнав, на ком я женат, — из горла вылетает глухой смешок, — сказал, что нам с ним надо увидеться ещё раз, но без официальных церемоний.       — И где же вы хотите встретиться? — вся напрягается и сжимает губы.        — У знакомого нам с вами графа Роберто Инганнаморте в конце недели состоится приём, на котором будет и Меттерних. Но для того, чтобы на него попасть, нам с вами придётся нанести визит графу завтра, мы приглашены к нему на обед, — протягивает руку и поправляет тёмные пряди, упавшие девушке на глаза.        — Разве этот вивёр не сочувствует своей разорванной на части родине? — хмурится и неосознанно поглаживает перстень Якова. — Как он может пустить к себе в дом Меттерниха? И разве мы с вами ещё не приглашены  на этот вечер?        — В первую очередь он стяжатель, который готов забыть крамольные идеи ради своей семьи, — лукаво сверкает глазами. — Не забывайте, чтобы так лихо спускать средства, их нужно регулярно пополнять, что может вызвать определённые трудности, если, пожалуй, самый влиятельный дипломат Европы будет в обиде на него. Да и его сестре скоро придётся искать достойную партию, и я не думаю, что он будет против видеть даже какого-нибудь австрийца в качестве её жениха, если он будет достаточно родовит и богат.        — Что ж, Меттерних тоже тешит свою мамону, — замечает Маргарита.        — Именно, — улыбается шире. — Nur Gott ist mein Richter, как он мне сказал.        — Гордец, — девушка прижимает ладонь ко рту, коротко хохотнув.        — Его последний суд будет долог, — Яков снова прижимается губами к мягкой ладони. — Душа моя, я вынужден вас просить быть завтра исключительно прелестной и даже обольстительной, дабы обеспечить наше с вами появление на этом вечере, — мгновенно становится серьёзен. — Мы с вами здесь не столь давно, наше положение пока недостаточно прочно, а оттого у нас нет никаких гарантий на чьё-то благоволение и содействие.        — Но почему я? — недоумевает Маргарита. — Как я это сделаю?       — Из века в век женское кокетство возводило на троны одних и низвергало с них других, — чуть приподнимает уголки узких губ. — А граф весьма вами заинтересован, так что вы легко совладаете с ним и его самолюбием.        — Вы ли говорите мне эти слова? — едва не застывает в изумлении.        — Я, моя краса, — поднимается и целует Маргариту в висок. — Ведь это всё будет лишь спектаклем. Верно? — мажет пальцами по шее, очерчивает ключицы, отодвигая тонкую ткань ночного платья.        — Верно, — касается губами скулы и выдыхает ему в ухо: — А теперь доброй ночи, муж мой, я невероятно устала.               Яков замирает на секунду, фыркает, выпрямляясь, и ласково, растягивая слова, говорит:       — Доброй ночи, Риточка.               Когда за ним бесшумно закрывается дверь, Маргарита судорожно выдыхает, трёт виски и поворачивается к зеркалу, в котором видит своё несчастное и бледное лицо. 

***

      Тёплые, всё ещё даже несколько жаркие солнечные лучи тягуче и густо покрывают гладкий пол просторной террасы, увитой тёмно-зелёными, едва ли не чёрными виноградными листьями, пока в их тени неторопливо шумит разговор.        На столе призывно мерцают гладкой тёмной кожицей, чуть матовой на самом кончике ягод, виноградные гроздья, рассыпан по тонкому фарфору, расписанному алыми завитками, сладкий, но всё же немного кислящий на языке инжир, тяжело лежат на тарелках крупные бархатные персики.               Галантный молодой человек в светлом костюме и с довольно крупным бриллиантовым перстнем на пальце переливчато смеётся, обнажая белоснежные зубы и крутя в длинных тонких пальцах большую ягоду винограда.               — Нет, вы только представьте себе, сколь несчастно было выражение лица юной прелестницы, когда я разрушил её всяческие надежды на взаимность, — отправляет ягоду в рот, и его пухлые губы блестят от слюны и фруктового сока. — Мне даже стало жаль, что я был так жесток с её наивными мечтаниями, — лицо искажает страдальческая гримаса.        — Если ты когда-нибудь будешь жалеть о своей жестокости, Роберто, то Рим рухнет, — едко, но всё же беззлобно бросает второй юноша, крепко обхватывая сильными пальцами тонкий бокал и делая большой глоток потеплевшего белого вина.        — Вспоминая слова одного англичанина, а англичане ошибаются редко, Джузеппе, — лениво поворачивает голову Роберто, слабо блестя мутным взглядом из-под густых ресниц, — то вначале должен рухнуть Колизей. Но Колизей нерушим, а значит, нерушим Рим, на котором стоит этот мир.        — Я всегда знал, что итальянцы склонны к некоторому эпикурейству и фанфаронаде, — насмешливо бросает Яков, беря с блюда ярко-оранжевый персик с почти бордовым боком и вонзая в податливую мякоть сверкающее серебро ножа.        — Яков, как вы можете, — возмущённо ахает Маргарита, но при этом не скрывает улыбки и веселья в глазах, поворачиваясь к хозяевам дома. — Могу вас уверить, мой муж не хотел вас оскорбить, — елейным голосом уверяет мужчин.        — Ваш муж прав, — горячо бросает Джузеппе, недовольно косясь на громко смеющегося и запрокинувшего голову Роберто, который откинулся на спинку стула и взял за изящную ножку бокал с вином. — Вы совершенно правы, Giacomo, — обращается он к Якову на итальянском, но продолжает всё же на французском, на котором он говорит с сильным акцентом: — Мой брат клянётся в любви к Италии, но он не готов что-то сделать ради её свободы и единства, — румянец ползёт по матовой коже с бронзовым отливом от скул к шее, он ставит бокал на стол, звонко ударив его основанием об ободок тарелки. — И так делает большинство. Наш народ привык стенать, но не действовать! — захлёбывается словами, сильно наклоняется вперёд, край стола впивается ему в предплечья. — И Роберто такой же, — некрасиво кривит крупный, словно бы щучий рот. — А ведь он учился во Франции, матери революции!       — Матери революции, вскормившей очередного диктатора, столь обожаемого тобой, чья многочисленная родня рассыпалась по Италии после крушения его трона, — Роберто несколько презрительно дёргает правым уголком губ, допивает остатки вина и снова тянется к тяжёлым виноградным гроздьям. — И я хочу избежать аутодафе, чтобы моя родина не была залита кровью, — отправляет очередную ягоду в рот.        — Ты пускаешь в наш дом этого австрийца! — шипит юноша на брата.        — Тебе двадцать три года, а ты ещё ребёнок, который считает, что во врагов надо стрелять, не медля ни секунды, — фыркает тот в ответ. — Лису из норы стоит выманивать хитростью, чтобы она не успела почувствовать страх.        — Без жертв обойтись невозможно, — решительно качает головой Джузеппе.        — Но они должны быть оправданы, — понижает голос Роберто. — Про жестокие и беспощадные бунты нам могут рассказать наши гости, которые стали случайными свидетелями этой жуткой семейной сцены, — поворачивается к чете Гуро, с тихим интересом наблюдающей за происходящим. — Это так невежливо! — голос становится выше, в нём звучат задор и скрытое извинение одновременно. — Я бы мог попросить вас, signore Guro, рассказать о том страшном декабре, но стоит ли утомлять нашу алмазную донну разговорами о войне и политике, — поворачивает лицо уже к Маргарите, широко улыбаясь и не отводя от неё игривого взгляда.       — Меня куда больше утомляют беседы о том, как вы отправили в отставку несчастную девушку, — гордо вскидывает подбородок, поджимает губы, поблёскивая лукавыми искрами в глазах. — Вы же не знаете, что вы творите с женскими сердцами, — сокрушённо покачивает головой, бросив быстрый взгляд на руки Якова, начавшего нарезать для неё второй сочный персик.       — А вы знаете? — старший граф Инганнаморте щурит глаза, проговаривает слова медленно, словно вытачивает каждую букву губами, и его голос становится слишком откровенно заинтересованным.              Маргарита тихо выдыхает, немного склоняет голову, пряча глаза, прикусывает изнутри щёки, как бы безуспешно пытаясь скрыть набежавшую на лицо стыдливую улыбку. Внутри у неё всё сжимается, но не в приятной истоме, а каком-то липком презрении и даже внезапно нахлынувшем, сковывающем горло и сводящем скулы страхе, когда она замечает, как Яков после этой фразы едва заметно дёргает запястьем, и лезвие ножа соскальзывает со скользкой мякоти фрукта на его ладонь, неглубоко прорезая кожу. Сладкий сок и ярко-алая кровь тонкими струйками скользят по руке, на мгновение задерживаются на запястье, срываясь вниз на белоснежное дно тарелки, растекаясь по ней прозрачными, посветлевшими до слабого розового цвета лучами.       Джузеппе резко отворачивается, стоит вопросу слететь с губ его старшего брата, и кончики его ушей стремительно розовеют, сам же Роберто слишком внимательно следит за реакцией Маргариты, и они не замечают неловкости Якова, незаметно сжавшего ладонь, медленно опустившего её под стол и обмотавшего платком, взявшимся, кажется, из ниоткуда.              — Наша алмазная донна, — Яков медленно поднимает холодный взгляд пьяных вишен глаз, на губах расползается ласковая улыбка, и слова камнями падают с них, — прекраснейшая и умнейшая женщина, не подверженная глупым страстям, но прекрасно их распознающая в других, — глухой смешок вырывается из его горла, разбиваясь о плотно сжатые зубы, обнажившиеся в ещё более широкой улыбке в ответ на напряжённый взгляд Роберто. — Потому я на ней и женился.       — У вас великолепный вкус, — певуче отвечает граф.       — А что за австриец будет у вас? — невинно хлопает ресницами Маргарита, с улыбкой поворачиваясь к мужу и сжимая его ладонь с затянувшимся порезом, но всё ещё обмотанную влажной от крови тканью.       — Меттерних, — быстро вступает в разговор Джузеппе, обрадованный сменой темы. — Ваш супруг должен был слышать о его прибытии в Рим. У нас в субботу состоится вечер, на котором он будет присутствовать. Неужели мы забыли отправить вам приглашение?       — Какая оплошность! — едва не подскакивает на стуле его брат. — Вы должны посетить нас, обязательно! Всё общество соберётся на нашей вилле, будут и ваши соотечественники. Жаль только, что ваш писатель, Гоголь, да, преинтереснейший Nicola, сейчас не в Италии. Вы с ним знакомы?       — Ну безусловно, — приподнимает подбородок Яков, говоря весёлым тоном, пока Маргарита сжимает его руку чуть сильнее. — А он вам был представлен?       — Да, я даже веду с ним переписку, пусть нас и нельзя назвать близкими друзьями, — горячо поддерживает разговор. — Я слышал, у него вышли новые произведения совсем недавно… Как жаль, что я не знаю русского.       — Прекрасный повод начать его учить, это очень красивый язык, — замечает Маргарита. — Нам как раз прислали его новые книги, они лежат ещё не разрезанные и душно пахнущие типографской краской.       — Мне бы вашу способность к фигурам речи, — бурно восторгается граф. — Signore Nicola так бурно восхищался Пушкиным, Лермонтовым, Карамзиным, Жуковского едва ли не боготворил... Хотя последнего он и осуждал за брак с девушкой почти на сорок лет его моложе, — быстро мажет взглядом по невозмутимому Якову. — Но разве можно упрекать любящие сердца? — теперь испытующе, с чертями в глазах смотрит на Маргариту. — Сколь многие шедевры литературы мне недоступны!       — Ну что вы, не стоит так убиваться, любезный граф, — шелестит Яков, пока его супруга отправляет в рот кусочек фрукта, на котором тает привкус его крови. — Не та беда, из-за которой действительно стоит мучиться.              Тут на террасу проскальзывает пятнадцатилетняя девушка, гибкая, тонкая, с узким лицом, тугими тёмными кудрями и жалящим взглядом больших светло-карих глаз.              — Я приношу свои извинения, — обращается ко всем сидящим. — Роберто, тебе письмо, очень срочное, как мне сказали.       — Опять оказалась быстрее нашей прислуги, Агнесса? — ласково бросает Джузеппе, светлея лицом.       — Словно ты не знаешь нашу сестру, — смеётся Роберто, забирая конверт из крохотных рук сестры, капризно выпятившей верхнюю губу с мягким пушком на ней и сведшей густые тёмные брови. — Как жаль, боюсь, мне нужно удалиться в кабинет, — изображает искреннее сожаление.       — Да и мы, пожалуй, поедем, — кивает Яков.       — Вы посетите нас в субботу? — тут же вытягивает тонкую шейку Агнесса, прихватывая пальцами тонкую ткань юбки, с интересом рассматривая Якова и почти демонстративно отвернувшись от его жены.       — Пожалуйста, не откажите нам в удовольствии, — воодушевлённо обращается к супругам Джузеппе.       — Мы покажем вам наши чудесные розы, особенно ароматные вечерами, — добавляет Роберто, косясь на Маргариту и ожидая её реакции.       — Вы же не против, Яков? — поворачивается она к мужу, мягко смотря на него.       — Как я могу вам отказать, моя алмазная донна? — целует её руку.              Джузеппе коротко улыбается, Агнесса пунцовеет щеками, а Роберто недовольно морщится, когда его голову внезапно разбивает не слишком сильная, но весьма ощутимая боль.