иди, моя девочка

      На вечере звенят хрусталь и веселье, шелестят юбки о натёртый до зеркального блеска паркет, то и дело раздаются чьи-то громкие восторженные возгласы, басовитый мужской смех и кокетливые женские вздохи.              Маргарита сидит в небольшом кружке, активно обсуждая разные неважные, но приятные мелочи, с увлечением слушая старого русского дворянина Искрицкого, славящегося своим энергичным лицом, блестящей лысиной, презабавнейшими историями и колкими ремарками.              — Да, господа, в Италии светские вечера куда веселее, чем в России. Может, связано с климатом? — обращается он к своим немногочисленным слушателям.       — С климатом тут связаны только боли в твоих старых костях, Фабиан Аполлонович, — беззлобно фыркает его жена с множеством белых кудельков на голове, делающих её причёску похожей на облако.       — Ирина Симеоновна, не надо говорить о моём истинном возрасте при молодых и прекрасных дамах! — задорно восклицает он, и табак, которым он набивал трубку, сыпется ему на колени, а в уголках лучистых глаз у него собираются морщинки.       — И всё же стоит признать, что этот щёголь, красавец и фат знает толк в приёмах, — супруга поглаживает Искрицкого по руке, усеянной крохотными тёмными пятнами, верной и неумолимой печатью старости. — Только вот фамилия у него непроизносимая, у этого графа. Маргарита Александровна, а когда же придёт ваш муж? — поворачивается она к девушке.       — Кажется, он вышел прогуляться в сад, — отвечает она, обмахиваясь веером. — Такая духота, наверное, голова разболелась.       — Это возраст, — со знанием дела кивает Фабиан Аполлонович, пока его жена с усмешкой окидывает его взглядом, тихо цедя:       — Ну, в этом ты точно сведущ, Фабиан Аполлонович, — тот только отмахивается от этой фразы.              Маргарита с теплотой и тихим восхищением смотрит на стариков и их подшучивания друг над другом, покручивая на запястье рубиновый браслет и надеясь, что Якову удалось незамеченным выскользнуть вместе с Меттернихом в сад, если такое вообще возможно в компании канцлера, весь вечер привлекающего к себе внимание всех присутствующих: кто-то смотрит на него с неприкрытым восхищением, кто-то — со слепой ненавистью, кто-то же просто любопытствует и ломает глаза о столь важную фигуру в мироустройстве всей Европы, но никто не оставляет его без внимания.       Свет был настолько увлечён всесильным австрийским канцлером, что никто даже не обратил внимания на хрупкую Агнессу Инганнаморте, зашедшуюся кашлем, и на блестящую клюквенную струйку на её подбородке. Маргарита тогда оказалась рядом, хотела предложить платок испуганной девушке, у которой первый раз пошла горлом кровь, и увести её из залы, но та вырвалась у неё из рук в коридоре, приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть прямо в глаза, прошипела что-то злое и непонятное окровавленными губами, точно маленькая кобра, и скрылась в одной из тонущих в темноте комнат.       Отчего у бедной Агнессы разыгралась чахотка, Маргарита старалась не думать, тем более, что у неё были и другие поводы для беспокойства.              — Donna diamante! — раздаётся у Маргариты за спиной, и она резко разворачивается, еле сумев сдержать предательскую крупную дрожь. — Как вы, всё ли вам нравится? — Роберто со сладкой улыбкой присаживается рядом с ней, быстро кивнув вспорхнувшим птицами дамам, смущённо захихикавшим, и бросив вежливое приветствие Искритцким, так и замершим от его громкого голоса.       — Всё восхитительно, граф, — даже не лжёт Маргарита. — Вечер просто волшебный.       — Ох, я так рад, что вы довольны, — прижимается горячими от вина губами к запястью, затянутому в тонкую белую перчатку, на пару секунд дольше, чем принято правилами приличия, заставляя Гуро засмущаться, спрятать взгляд, а Ирину Симеоновну начать развлекать мужа разговорами, чтобы тот поменьше смотрел на молодого графа и пышущую юностью жену стареющего русского посланника, успев при этом как-то сочувственно-понимающе улыбнуться собственным мыслям. — Вы гуляли в нашем саду?       — Ещё нет, — игриво отвечает, торопясь убрать ладонь из цепких длинных пальцев графа.       — Какое упущение, — улыбается тот лишь шире. — Прогуляйтесь со мной: ведь я обещал показать вам розы. А они так прекрасны в лунном свете.       — Что ж, кажется, мой супруг сейчас как раз в саду, — говорит она с некой наивностью в голосе, с довольством замечая, как дёргается у молодого человека красивая соболиная бровь. — Пойдёмте, я как раз смогу с ним там встретиться.       — Ваше желание — закон, — заверяет её Роберто, понизив голос и помогая встать с дивана.              Граф быстро поправляет светло-фиалковый шёлк галстука, безыскусную алмазную булавку в нём, позволяет Маргарите положить руку ему на локоть и проводит её мимо многочисленных гостей с бокалами в руках к выходу в сад, оставляя кисловатый запах вина и сладких фруктов позади.              Лёгкий ветер покачивает листья, тихий шум которых шепчет что-то на ухо, заманивая за собой в глубь пышноцветного сада, туда, вперёд, в фиолетовый бархат темноты, по широкой дорожке со скрипящим под ногами мелким гравием.              — Сегодня удивительно красивая ночь, — прерывает молчание Роберто, поднимая исчерченное тенями и светом лицо к полной густо-оранжевой луне на тёмно-синем, с какой-то едва уловимой серой примесью небе. — Но возможно, — мурлыкающе, осторожно, тягуче продолжает он, — что это вы своим сиянием украшаете всё вокруг себя.       — Вы путаете меня с луной, — скромно замечает Маргарита, слабо улыбаясь и пряча взгляд, когда чувствует поглаживающее касание пальцев к своей руке.       — Вы не луна, вы солнце, на которое, вроде бы, и можно взглянуть без опаски, но это всё иллюзия, ведь задержишь на вас взгляд на крохотную долю секунду дольше, и сгоришь дотла в вашем свете и красоте, но сгоришь со сладостным чувством счастья, — наклоняется ближе к её уху, понижает голос до жаркого громкого шёпота.       — Вы когда-нибудь хотели стать поэтом? — спрашивает Маргарита, как бы невзначай отстраняясь, чтобы дотянуться до тёмно-розовой розы с терпким маслянистым запахом.       — Лишь когда я рядом с вами, мои язык и сердце способны на такие соловьиные песни, — отвечает мужчина, снова подходя ближе.              Вдруг гравий хрустит под чьими-то ровными шагами, и девушка вскидывает голову, продолжая касаться кончиками пальцев тонких цветочных лепестков, а Роберто весь напрягается, вытягивается, на лбу пролегает жёсткая складка, когда он всматривается в приближающуюся к ним мужскую фигуру.              — Граф, я так рад вас видеть, — обращается на итальянском к Роберто подошедший мужчина. — Я только прибыл из Милана и решил, что всё же успею посетить вас, — Маргарита жадно всматривается в лицо, скрытое плотными вечерними сумерками, и вслушивается в голос, напрягшись, точно струна. — Джузеппе сказал, что вы вышли в сад, — тут незнакомец замечает спутницу графа и на секунду замирает. — Простите, я не знал, что вы не один.       — Пустяки, милый друг, — граф расплывается в искренней улыбке. — Маргарита, позвольте представить вам вашего соотечественника, давно живущего в Риме, — дружелюбно изгибает губы. — Мой хороший друг, граф Ладыженский.       — Ладыженский Алексей Андреевич, — добавляет русский аристократ притихшим голосом, невесомо касается губами затянутой в перчатку женской ладони и с затаённым страхом вглядывается в лицо перед собой.       — Маргарита Александровна Гуро, — почти так же тихо отвечает девушка. — Дочь князя Вишневецкого, — добавляет торопливо, немного испуганно.       — Так это всё же ты,— выдыхает Алексей на русском, не обращая внимания на Роберто, потерянно скользящего по ним взглядом. — Боже мой, как давно я тебя не видел, Рита! — обхватывает её руки.       — Алексей, — только и может выдохнуть Маргарита, позволив через мгновение крепко себя обнять, забыв обо всех правилах приличия. — Сколько мы не виделись? Лет пятнадцать? — у неё увлажняются глаза, она чуть сильнее вцепляется пальцами в плечи мужчины и наконец отстраняется от него.       — Безмерно долго, — с грустным смешком отвечает ей Ладыженский. — Роберто, ты даже представить не можешь, что сейчас произошло! — обращается он к изумлённому графу. — Это же моя давняя подруга, мы с ней были знакомы с отрочества, но потом наши пути разошлись, и мы не слышали ничего друг о друге очень и очень давно, — запальчиво объясняет мужчина.       — С 1828 года, если быть точнее, — посмеивается Маргарита и поворачивается, заметив бесшумно подкравшуюся сзади тень. — Яков, как хорошо, что вы пришли! — бросается к мужу, иронично изогнувшему бровь и вопросительно смотрящему на присутствующих. — Яков, это мой добрый друг, граф Ладыженский Алексей Андреевич, мы были с ним знакомы ещё до нашей с вами встречи, — указывает рукой на уважительно кивнувшего мужчину.       — Яков Петрович Гуро, русский посланник в Риме, — кивает тот ответ. — Моя супруга ничего о вас не рассказывала.       — Мы давно потеряли с ней связь, к моему большому огорчению, но судьба свела нас снова, — гнёт губы в улыбке Алексей.       — Ну да, проказница-шалунья, — задумчиво говорит Яков.       — Господа, предлагаю вернуться в дом и поднять бокалы в честь такой прекрасной встречи, — задорно привлекает к себе внимание Роберто и увлекает всех за собой.              Яков всматривается в спину Ладыженского, окидывает взглядом жену, смущенную и взволнованную, и очень тихо отвечает на её немой вопрос:       — С Меттернихом всё хорошо, он уже уехал, решив не привлекать к себе лишнего внимания. Скоро и мы сможем вернуться домой.       — Ах, Яков, прошу вас, давайте задержимся здесь подольше, — кладёт ладонь ему на плечо.              Яков поправляет бриллиантовую брошь в виде восьмиконечной звезды на её платье, касается кончиками пальцев разгоревшегося на щеках румянца и только кивает, ведя её за собой в ярко освещённый дом.

***

      В окна бьётся ранняя южная заря, розовоперстая, торжественная и злая, тяжело растянувшаяся по синеватому дыму неба от края до края, глядящая жёстким огненным глазом восходящего ярого солнца. Густые облепихово-золотые лучи мешаются с розовой взвесью, скользят по стенам, и комната дышит светом.        Маргарита не может уснуть, беспрестанно крутится на смятых простынях, подтягивает к себе колени, пытаясь унять боль сжимающего внутренности беспокойства, прикусывает губы и сильно зажмуривает покрасневшие сухие глаза до красных мушек под веками. Осторожный стук в дверь заставляет её приподнять голову, медленно повернуть лицо к выходу из комнаты и скрипуче, дрогнувшим голосом просипеть:       — Да?               Яков проскальзывает в спальню, аккуратно затворяет дверь и, спрятав руки в рукавах мягкого, летящего тармаламового халата, режущего глаза цветом массака, расшитого тускло-золотыми узорами, проходит к кровати, мажет взглядом по комнате, останавливая его на лице жены.               — Вы не спали? — спрашивает мягко, на что Маргарита лишь качает головой и снова откидывается на подушки, а он садится рядом с ней, оправив полы шлафрока, и приглаживает её разметавшиеся тёмные волосы. — Должен сказать, что вы, одетая в рассветную багряницу, похожи на ангелов, качающихся на волнах прохладного зефира средь ярких комет.        — Вы всё же поэт и сын обмана, — с губ шелестит смешок. — Вы видели хоть одного ангела? — поднимает глаза на Якова.        — Один из них сейчас прямо передо мной, — дёргает уголками губ.        — Такой же павший и лишённый права на искупление? — благодарно прижимается лбом к прохладной ладони.        — Падение — это тоже своего рода полёт, — пожимает плечами. — Дорога цена искупления души, но она есть, что бы ни пели псалмы. Бог всепрощающ.        — А Дьявол? — острым взглядом впивается в чужие глаза.        — Простивший Дьявол есть согрешивший и в том раскаявшийся Бог, — кладёт ладонь на щёку, поглаживая её большим пальцем.        — Вы не только поэт, но и богослов? — слабо улыбается, смежая веки, и чувствует, как сводит тело необъяснимой судорогой и грудь схватывает холодом.        — В мире полно и тех и других, я буду лишним, — весело фыркает, перебирая пальцами длинные пряди.        — Но тогда вы вошли бы в то общество литераторов, борющихся с вами, — отворачивается к окну.        — Что толку? Они остались лишь в воспоминаниях: Жуковский бросил игры с ними и престолом, отойдя от дел, Пушкина и Лермонтова распяли пули, Полежаев и Каченовский укрыты тяжёлой землёй, Гоголь сходит с ума, снедаемый своей меланхолией, другие уже разочаровались в геройствах, за которые не дают лент и орденов, — ложится в постель, упирается спиной в изголовье, подтягивая Маргариту к себе и позволяя ей положить голову себе на грудь.        — И они оставят вам тайну бессмертия? — прижимается тёплой щекой к тонкому хлопку рубашки, сжимает в руке ткань халата.        — Господь господствующих, единый имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может, — касается губами виска и шепчет на ухо: —  Бессмертие — тяжкий грех и крест, люди не выдержат его, даже будучи готовы заплатить за него любую цену.        — Даже цари? — выдыхает горячо и быстро.        — А они не люди? — громко хмыкает, скользит ладонью по женскому телу, мнёт скользкую ткань ночной сорочки. — Нет, ключ к этой тайне им не достанется.       — Хотите спасти их души? — крупно вздрагивает.        — Скорее себя от хаоса, — скользит кончиками пальцев по позвоночнику. — Вот представьте, наш граф Роберто Инганнаморте получает вечную жизнь, хоть его фамилия и намекает на это, — смех рокочет в его груди. — Его запала хватит совсем ненадолго, ведь он нуждается в вечном движении, а вечность — это тишина и постоянство, когда вокруг тебя бушуют штормы. Нет, он лишь сойдёт с ума, — в задумчивости откидывает голову назад. — Или этот ваш друг, Ладыженский, — Маргарита замирает под его руками. — Как быстро он будет сломлен болотом застывших лет, этот юноша с мягким и каким-то потухшим взором?        — Он давно не юноша. И с какой стати он должен быть сломлен? — дёргается, раздражённо выплевывая слова, а потом впивается зубами в нижнюю губу, когда Яков обхватывает её плотным кольцом рук и наклоняется ниже, с силой прижимая к себе.        — А почему нет? — неясно бормочет в висок. — Или вы о нём другого мнения? Так хорошо знаете друга вашей семьи? Или только вашего друга, Риточка?       Маргарита зажмуривается, скалится, пару раз бьётся в руках беспокойной птицей, потом упирается лбом в обнажившиеся колени, едва не воет сквозь зубы — отчаянно, зло, на что мужчина хмурится, а его зрачки багровеют на долю секунды, — и наконец произносит:       — Он мне был жених, — шёпот жёсткий, голос сух.               Яков молчит, ждёт, пока слова полноводной рекой потекут с её уст; лишь сворачиваются тени в углах, словно желая скрыться от белёсо-розовых солнечных лучей, затапливающих спальню, и спустя долгую минуту, полную лишь писка ранних птиц за окном и дыхания двух людей на широкой постели, она размыкает губы:       — Я знаю его лет с двенадцати, — отмирает, откидывает голову на плечо мужчины, но глаз не открывает. —Ладыженские переехали в Петербург из Москвы, кажется, его отец, Андрей Владимирович, тогда получил новую должность, как раз при Министерстве Иностранных дел. Алексею было пятнадцать: такой красивый, высокий, с мягкими кудрями и взглядом таким тёплым, лучистым… — говорит едва слышно, Якову приходится наклониться к ней ещё ближе, и его дыхание тревожит её щёку. — Он всегда был хорошим. Добрый, умный, говорил со мной, как с настоящей взрослой барышней. И когда мама умерла, я его жилет пачкала слезами в нашем зимнем саду, — Маргарита пробегает языком по пересохшим губам. — В шестнадцать я стала выходить в свет, и один танец всегда был за ним. Когда-то тогда же мы поцеловались в том же зимнем саду, среди любимых маминых пальм и цветов, — судорожно выдыхает через нос, торопливо продолжает, пока супруг поглаживает её плечи: — Он поцеловал. Быстро, я даже понять ничего не успела, лишь что-то тёплое и мокрое на губах почувствовала. Отец обещал мне, что чуть позже он обсудит нашу помолвку с Ладыженским. Но Андрей Владимирович скончался через полгода, а матери Алексей вовсе не помнил: когда ему было два года, она умерла во вторых родах с младенцем. А после празднования моего семнадцатилетия Алексей пропал. Ничего никому не сказал, не оставил записки, просто… Исчез, — из-под ресниц скатывается крохотная слеза, прочерчивая влажную дорожку по виску. — Отец, конечно, узнал, куда он уехал, но мне не сказал ничего. Подыскал мне в женихи того барона…       — Николая Антоновича? — тихо, но спокойно спрашивает Гуро, стирая большим пальцем вторую слезу.       — Да, — отвечает Маргарита совсем хрипло, закашливается и вновь касается языком губ. — Но он мне не нравился, совсем-совсем, — открывает влажные глаза с широкой бездной зрачков. — А потом вы… И вот я наконец вошла в церковь невестой, и впервые за два года мой отец вздохнул с облегчением. Помню, обещала тогда, когда пропал Алексей, что лучше в монастырь уйду, чем под венец, — горько усмехается. — Михаил меня тогда чуть не отхлестал по щекам.       — Если бы это остановило ваши слёзы, я бы сделал так же, — коротко целует в лоб, отводя в сторону волосы. — А этот Алексей — жестокий, безжалостный мальчишка.       — Я думала, я его буду ненавидеть до конца своих дней, — грустно шепчет Маргарита. — Но я забыла, как мне было больно. Так радостно отчего-то стало на сердце, когда я увидела его перед собой, — смеётся нервно, почти беззвучно, сильно трясётся всем телом. — Глупо, да?       — Сердце глупо и слабо. Ещё одна ирония Господа. И ещё один путь к гибели или спасению, — усаживает к себе на колени, зацеловывает лицо. — И кажется, ваше сердце всё же выбрало верный.       — Вы снова путаете меня в своих сетях? — шумно втягивает ртом воздух, когда губы Якова влажно мажут по шее.       — Я видел много грешников и праведников. И один человек может быть и свят, и порочен, ведь даже в самый солнечный день по земле тянутся тени. Но разве солнце — глупость? — ведёт потеплевшими ладонями по бёдрам, приподнимая полупрозрачную белую ткань, и Маргарита вцепляется в его плечи, мнёт пальцами толстый шёлк.       — Не каждая глупость — солнце, — прикрывает глаза, дышит тяжело, глубоко и редко, чувствуя, как скользят подушечки пальцев по внутренней стороне бёдер, а короткие ногти чуть царапают чувствительную кожу, так, что по телу бегут мурашки.       — Верно, — выдыхает ей в ухо, касается пальцами увлажнившейся кожи, размазывает скользкую вязь, кружит ладонью сильнее, увереннее.              Маргарита выдыхает совсем тихо, уткнувшись ему в шею и с силой стискивая плечи, чуть движет тазом навстречу ладони, а потом крепко, изо всех сил обнимает Якова, прижимается к его груди и вздрагивает, когда несколько пальцев проскальзывают в горячее нутро, а она то опускает, то приподнимает бёдра, ощущая особенно сильные поглаживания большого пальца на скользкой коже. Она негромко стонет, едва ли не поскуливает от разливающегося по телу жара, алеет щеками, по груди и шее ползут красные пятна, когда мужчина целует нежную кожу через тонкий хлопок сорочки, одной рукой обвивает талию, а другой двигает быстро и резко, притирается бёдрами, укрытыми тканью, сам, пока Маргарита не открывает широко рот в беззвучном вскрике, а потом не всхлипывает, опускаясь на него и не размыкая объятий.              — Усыпи, пожалуйста, усыпи, — плачет Якову в шею, увлажняя её щекочущими кожу горячими слезами. — Я не могу, больше не могу, пожалуйста, ты же умеешь, пожалуйста, — бормочет ему в приоткрытые губы, обхватив ладонями лицо, а потом целует легко и невесомо.              Мужчина углубляет поцелуй, давит ей на затылок, притягивая к себе ближе, и Маргарита обмякает в его руках, проваливаясь в глубокий сон, а Яков укладывает её на кровать, оправляет на ней ночное платье и укрывает тонким одеялом. Он долго смотрит на её лицо, поворачивается к посветлевшему небу за окном и прикрывает глаза, которые болезненно обжигают недосып и усталость. Что-то тянуще ворочается в груди, на что Яков болезненно и раздражённо морщится, потирая ладонью лоб, пока тени кружат по полу и обвивают его лодыжки.       Птицы за окном поют так громко, что голову разбивает тупая, сдавливающая виски боль.