иди, моя девочка

      В зале светло и даже довольно свежо, несмотря на плотный летний жар на улице, где всё заполнено густым жёлтым светом, деревья и цветы дрожат в обжигающем мареве, а небо беспредельное, бирюзовое и бесстрастное.       На укрытом белоснежной — за исключением нескольких брызг от сочных ягод и фруктов — скатертью столе стоят в беспорядке тарелки, сверкает столовое серебро, клонят вниз головы цветы в низкой пузатой вазе, покрываются испариной, срывающейся потом вниз крупными каплями, бокалы с холодным белым вином, поблёскивают боками фрукты с дразнящим сладко-приторным запахом, растекается по розеткам горчащее на кончике языка варенье из апельсинов, лимонов и мандаринов, стынет, исходя юрким паром, кофе в крохотных чашечках, тает в креманках мороженое.              — Так вы думаете, у Италии нет шансов на свободу? — спрашивает Ладыженский, длинной ложечкой зачерпывая из тяжёлой посуды в руках сладкое мороженое.       — Не в ближайшем будущем точно, — кивает Гуро, отбивает пальцами по столешнице непонятную мелодию, а потом подносит к губам чашечку с кофе, отпивая его маленькими глотками.       — Эта страна — наследница столь великой империи, и она скована по рукам и ногам, — Алексей вскидывает в запальчивости голову, и завиток орехово-золотистых волос падает ему на лоб, вынуждая мужчину одной рукой пригладить причёску.       — Империи имеют свойство рушиться, — пожимает Яков плечами. — При этом оглушительно, с треском и грохотом. Они не приспособлены к вечности.       — Вы так уверены? — мужчина сводит на переносице тонкие брови, чуть морщит правильный нос и, кажется, пытается проделать в расписном сине-зелёном боку вазы дыру пристальным, но подёрнутым дымкой размышлений взглядом сапфирных глаз с оливковыми брызгами ближе к зрачку.       — Да, ведь и человек не приспособлен к вечности, — губы ломаются в саркастичной улыбке. — И империя — творение его рук. Мы знаем множество канувших в лету некогда великих государств.       — Что ж, вероятно, вы правы, — согласно кивает. — Но я бы хотел, чтобы наше Отечество всё же устояло под натиском лет, — улыбается, кажется, несколько смущённо, ставит на стол креманку и поправляет манжету на левой руке. — В конце концов, и нам, простым людям, говорят в церквях, что смерть есть лишь начало новой жизни.       — Но если верить Библии, то начнётся эта новая жизнь, когда явится снова Христос, а первый Ангел вострубит об огне и крови. А до того — лишь пустота забвения, — Яков задумчиво смотрит на каплю, срывающуюся с бокала, немигающим взглядом, его голос монотонен и гулок, как долгое эхо колоколов, а в глазах разливается чернота.       — Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела. Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море... — вдруг быстро зашептала Маргарита, расположившаяся на низком диванчике и прикрывшая глаза рукой от яркого света.       — Простите, но, кажется, я не столь внимательно изучал Писание… — Алексей потерянно смотрит на обоих супругов, чуть краснеет кончиками ушей и поправляет узел галстука.       — Новый Завет, — бодро говорит Яков, сбросив оцепенение. — Ещё, вероятно, не перевели на русский. Я просто изучаю некоторые церковные книги. Из чистейшего любопытства, — улыбка расцветает на его тонких губах на несколько секунд, но взгляд остаётся холоден.       — Ах, вот оно как, — из горла Ладыженского вылетает свистящий смешок. — Я всегда был несколько равнодушен к религии, да и Рита, — закашливается и тут же исправляется: — Маргарита никогда не была увлечена богословием, — бросает цепкий, тяжёлый взгляд на женскую фигуру в платье из тёмно-синего шелка с едва различимыми узорами и пышными, в нескольких местах перехваченных лентами муслиновыми рукавами.       — Яков Петрович крайне увлечён вопросами теологии, — поднимает голову и ласково улыбается мужу. — На многое в жизни я взглянула по-другому благодаря ему, — обращает застывший взгляд на гостя, и почти незаметная дрожь пробегает по её рукам.       — Да, и узрит Его всякое око, — взмахивает Гуро рукой, усмехаясь, и пробегает пальцами по винному атласу галстука. — Но будем надеяться, что до этого ещё далеко, верно? А Россия к тому моменту не сгорит сама в огненном дожде, — хмыкает. — Как удобно любить Родину и радеть за её будущее, живя за границей, вы согласны, Алексей Андреевич?              Ладыженский дёргает уголком губ, оскорблённо раздувает крылья носа и после медленного вдоха находится с ответом:       — Я покинул Петербург, пытаясь сбежать от горя и раздирающей лёгкие чахотки, настигшей меня после внезапной кончины отца, — говорит исступлённо, с затаённой злобой, на что лицо Якова приобретает скорбное выражение. — А как, кстати, Александр Гавриилович? — резко поворачивается к Маргарите.       — Бодр и весел. Он почти не изменился с годами, — ровным голосом отвечает она.       — И всё же от своего горя вы до сих пор бежите, — резко бросает Яков. — Вы так и не вернулись в Россию. Рим помогает забыть о боли?       — И кровавом кашле, — певуче отвечает Алексей.       — Жаль, что не всем, — бормочет себе под нос Маргарита, прокручивая на пальце обручальное кольцо.              Алексей быстро сжимает и разжимает кулак, бежит задумчивым взглядом по линиям на ладони, а потом улыбается с толикой грусти, замершей у губ и в уголках глаз, прикладывает ладонь к левой стороне груди, к плотному щёгольскому жилету из гладкого шёлка цвета перванш, и говорит мягче, с теплотой, тихой и светлой печалью в голосе:       — Вы правы. Моё сердце не избавилось от боли. Occhio che non vede, cuore che non duole. Как часто мне это говорил Роберто, — качает головой. — Нет, я слишком сентиментален. У всех свой крест, так, Яков Петрович? Видимо, мой — попытка забыть эту боль.              Он изящно встаёт со стула, касается кончиками пальцев косых золотистых бачек, в несколько широких шагов подходит к сидящей Маргарите, осторожно касается мягкими сухими губами её ладони, на секунду подняв глаза и замерев восторженно-вопросительном взглядом на её лице. Маргариту бросает в жар, стыдливо растекающийся в груди, обжигающий щёки и заставляющий пальцы дрогнуть, когда Алексей отпускает её руку и отворачивается, чтобы попрощаться с Яковом.              И даже когда в комнате не остаётся даже самого тихого эха его дыхания и нервного биения трепещущего сердца, Маргарите мучительно жарко, у неё пересыхают губы, заходится дыхание, и она прижимает ладони к щекам, в отчаянии отворачивается к стене, тяжело падает со скользкой обивки дивана, тонет в шёлке платья и прячет лицо в согнутых в локтях руках, которые она положила на сидение. Из горла едва не вырывается хриплый плач, когда Яков подходит к ней со спины и аккуратно поднимает с пола, поглаживая по волосам и заботливо спрашивая:       — Что с вами, душа моя? Утомились, голубка? Подождите, я дам вам прохладного вина.              Маргарита может только покачать головой, отказываясь от питья, и упереться лбом в грудь супруга, обжигаясь лаской его рук по её спине.              — Сегодня душно, милая моя, вот вам и плохо. Сейчас пройдёт, пройдёт, Риточка.       — Какой у меня крест, Яков? — выдыхает она тихо.       — Жизнь с её искушениями — уже крест для каждого, — гладит её мужчина по волосам, упирается подбородком в её затылок.       — Тогда сколько у нас крестов? — едва не рвёт узкие лацканы на его жилете, всё же позволяет буквально влить в себя холодное вино, которое тонкими юркими струйками бежит по её подбородку и шее, капает на платье.       — Три ипостаси Бога, три дара волхвов новорождённому Христу, три Его искушения, три отречения Петра, три креста на Голгофе, три дня смерти Спасителя и три Его явления после этой смерти, — вытирает ладонью влагу на её лице, а потом обхватывает сжатые на его жилете руки. — Три креста и у нас: жизнь, смерть и тот, что не нёс ещё ни один из смертных. И у каждого он свой.              Маргарита снова дышит ровно и глубоко, успокаиваясь под руками Якова, утешительно гладящими по голове, и его голос, такой спокойный, шелестящий ветром в кронах деревьев, льющий патоку и елей, убаюкивает её, сушит слёзы и изжигает мысли; только на губах — невиданный и нестерпимый зной, точно в пустыне, где раскалённые пески никак не дотянутся до бесконечно высокой бирюзы неба.       

***

      В тени пышного сада с розами, роняющими свои мягкие лепестки, разносящие кисловатый запах увядания, Маргарита сидит с книгой в беседке, спрятанной среди кипарисов и густых сетей винограда, но строки плывут у неё перед глазами, и она, побледневшая за последнее время, с ярче выступившими ключицами и косточками на запястьях, с болезненно блестящими глазами, просто шелестит страницами, скользит кончиками пальцев по приятно шероховатой бумаге.              — Рита, поверь мне, — обхватывает Алексей её хрупкое запястье. — Я не хотел, но я должен был уехать.       — Ради чего? — с почти детской обидой в голосе спрашивает она и поджимает губы.       — Я бы задохнулся в Петербурге, захлебнулся скорбью и кровью, — горячо, пылко припадает к руке, мажет короткими поцелуями по пальцам, прижимает маленькую ладонь к своей гладкой разалевшейся щеке. — Не помню, что на меня нашло: в один миг тогда всё бросил и уехал… А вернуться всё боялся, думал, что позже, ещё немного позже. И вот оно, это позже… — склоняет голову, закрывает глаза, шумно и медленно выдыхает.       — Тебе было жаль лишь себя, а меня ты забыл, — корит его Маргарита, бьёт злыми и едкими интонациями.       — Ни на секунду, — задыхается так и не сорвавшимся с губ криком и, крепко сжимая обеими руками её ладонь, придвигается ближе, смотрит прямо в глаза, топя в своих расширенных зрачках, в которых плещутся воспоминания. — И я всё же вернулся тогда. А мне сказали, что ты замуж выходишь. За него, — гневно шипит он. — За лукавого старика с вечной улыбкой и ледяным смехом в глазах.       — Замолчи, — рокочет в ней гнев, Гуро скалит зубы и щурит глаза. — Я знаю, что говорят в свете о Якове, но не смей этому верить! — дёргает рукой, пытается вырвать её из крепкой хватки.       — Почему ты пошла замуж? — шепчет он ей в лицо, кончиком носа касаясь скулы.       — Мне надо было ждать тебя? — запальчиво выплёвывает слова, сжимает во второй руке юбку платья так, что белеют костяшки.       — Почему он? Из многих других ты выбрала себе супругом его, — не унимается Алексей.              Маргарита внимательно смотрит на лицо перед собой, на искривлённые отчаянием и злобой губы, на ранние морщинки на лбу и в уголках глаз, усмехается, гордо вскидывает голову и отвечает, чеканя слова низким голосом:       — Он был достаточно убедителен и настойчив.              Ладыженский молчит почти минуту, рассматривает пробравшуюся в беседку виноградную ветвь, по которой бежит какая-то мушка, а потом шепчет:       — Я потом тоже женился, в ближайший же январь. Мария из хорошей семьи немецких аристократов, с веснушками на лице и соломенными волосами. Мы остались на зиму в её родном Мюнстере. Она выбежала из дома, громко и радостно смеясь, в какой-то совсем тонкой шубке, чтобы встретить меня, а тогда были жутчайшие морозы. Конечно же, она заболела. И умерла через два месяца после нашей свадьбы. Ей всего-то шестнадцать было, совсем ребёнок, — потирает переносицу, а потом поворачивается и спокойно, мягко смотрит на притихшую Маргариту. — Она умерла из-за моей нелюбви к ней и любви к тебе, моего мерзкого и низкого желания тебе отомстить, даже если ты этого никогда не узнаешь. А ты добровольно чахнешь, — покачивает головой.       — Нет, — Маргарита громко захлопывает книгу и хмурит брови, сверлит мужчину взглядом исподлобья. — Я не чахну.       — Но разве он любит тебя? — холодно спрашивает Алексей. — Или ты просто ему дорога?              Гуро вздрагивает, кусает губы и отворачивается от собеседника, теребя кружево на платье и опуская голову, заслышав его колкий, рассыпчатый смех.              — Иногда это выше и честнее любви, — находится она со словами, но голос предательски дрожит.       — Но лишь иногда, — гулко отвечает Ладыженский. — Знай, отныне я всегда буду рядом. Даже если мне придётся ждать твоего вдовства, — бесшумно встаёт и выходит из беседки, медленно натягивая узкие перчатки и держа в руках цилиндр; песок и гравий извилистой дорожки скрипят под его светлыми туфлями, пока он не скрывается в глубине вечернего сада графа Инганнаморте, которому они сегодня нанесли визит.              Маргарита не сразу замечает подошедшего Якова, напевающего что-то себе под нос и крутящего в руках трость. Когда его ладони опускаются ей на плечи, она негромко вскрикивает и прижимает руку к бешено заколотившемуся сердцу.              — Свет мой, что с вами? — обеспокоенно вопрошает мужчина. — Вы избегаете меня, будто таете день ото дня, а теперь прячетесь в саду, жалуясь на головную боль, и пугаетесь собственного мужа… Что вас гложет? Что-то случилось?       — Ничего, — раздражённо буркает она, небрежным движением сбрасывая его руки.       — Чем я заслужил вашу злость? — хмурится он, и на его лицо ложатся жёсткие складки. — Избавьтесь от этого тона, душа моя.       — А я всегда должна подчиняться вам? — вскидывает сведённое дерзостью лицо.       — Воистину, от жены начало греха и от неё мы умираем, — гримаса тихой злобы искажает лицо Якова. — Не заставляйте меня быть грубым с вами.       — Ах, хватит этих цитат, — отмахивается от его слов девушка. — Или вам напомнить ещё одну? Вы помните грехи, но забыли заповеди?       — Да что с вами такое? — приподнимает брови и изумлённо смотрит на разъярённую супругу.       — Вы делили ложе с Ренатой Литта, этого достаточно? — сипит она. — Три дня назад. Думали, я не узнаю?              Яков открывает было рот, но тут же смыкает губы, морщится, как при зубной боли, и задаёт лишь один вопрос:       — Как вы узнали?       — Очередная пышущая красотой и свежестью жена очередного старого графа, — жёстко улыбается. — Она хороша, пусть ей уже и сорок с лишним лет, правда?       — Как вы узнали? — не унимается мужчина.       — Ваша одежда так сильно пропахла столь любимыми ею ароматическими маслами, что вы даже не смогли избавиться от этого запаха до конца, — встаёт и хочет выйти из беседки, но Яков хватает её за локоть, сжимая почти до боли.       — Я не отрицаю, — говорит он твёрдо. — Я заслужил порицание. Но это было необходимо.       — Ох, неужели? — спрашивает с деланным удивлением. — Кажется, я что-то подобное уже слышала от вас, только было это давно. Или я многое упустила за эти годы, а вам не пришлось рассказывать мне о государственных делах в чужих постелях?       — Ты не понимаешь, — шипит Яков, хватая Маргариту за плечи и разворачивая к себе, чтобы близко наклониться к её лицу. — Мне нужен был Помпео Литта и способы повлиять на него: угрозами, шантажом, указаниями жены, — прижимает левую ладонь к лицу супруги, исказившемуся презрением и обидой. — Всё, что возможно. Они скоро вернутся в Милан, и больше мы их не увидим.       — Зачем вам прилагать столько усилий ради влияния на старого военного и историка? — недоверчиво шипит она в ответ.       — Италия рвётся из оков, — Яков говорит громким шёпотом, поглаживает её скулу большим пальцем. — У меня с Меттернихом есть и сугубо личные договорённости. И у него вполне понятные просьбы, — быстро изгибает в улыбке брови. — Ему нужны люди, которые будут сообщать ему всё о возможном восстании и которые незаметно откроют ворота крепости австрийским солдатам, когда разразится бунт. Маргарита, — большим и указательным пальцами прихватывает её подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Порой способы достижения целей далеки от морали, и я полностью признаю свою вину, я…       — Вы раскаиваетесь, я вижу, — обрывает его Маргарита. — Теперь от вас пахнет духами. Эта девчонка снова крутилась вокруг вас? — гнёт в злой усмешке брови. — Надо бы сказать Роберто и Джузеппе, что их сестру стоит чаще выводить в свет и позволять общение с ровесниками.              Она выбегает из беседки, но подол её платья цепляется за что-то, раздаётся треск рвущейся материи. Маргарите кажется, что это рвётся от сомнений её сердце.       

***

      — Ради этого ты меня позвал? Ради пустых разговоров? — кипит Маргарита, ходит по комнате из угла в угол, юбки её платья из коричневого атласа шелестят в такт резким движениям, а удары каблучков растворяются в мягком ковре.       — Почему же пустых? — Алексей вскакивает и глубокого болотно-зелёного кресла и подбегает к ней, пытаясь остановить. — Что ещё я должен сделать, чтобы ты поверила, что я люблю тебя?       — Оставь меня в покое, — почти кричит она, поднимая на него влажные, покрасневшие глаза. — Ты изводишь меня уже несколько месяцев. Я не могу, пойми же, не могу.       — Не можешь или не хочешь быть со мной? — настаивает Ладыженский, обхватывая её талию, на что Гуро бьёт его ладонями в грудь, да так и оставляет руки, не давая приблизиться.       — У меня есть муж, — болезненно выдыхает она.       — Им мог бы быть я, — крепче сжимает руки на талии.       — Но это не ты, — шепчет Маргарита. — Через столько лет решил вспомнить о своих клятвах?              В комнате воцаряется тишина, в которой лишь потрескивают свечи да гулко покачивается маятник в высоких часах. За не до конца задвинутыми тяжёлыми терракотовыми шторами последние солнечные лучи протягиваются бело-розовой лентой по стремительно чернеющему голубому шёлку неба.              — Не заставляй меня сомневаться в своих словах, — просит Маргарита, рвано дыша и смаргивая влажную пелену с глаз.              Алексей ничего ей не отвечает, только решительно сбрасывает её руки со своей груди и, обхватив ладонями дрожащее лицо, целует в плотно сомкнутые губы.       Маргарита слабо дёргается, приоткрывает рот, и поцелуй становится более жадным, требовательным, а по её спине и тазу, судорогой сбегая по ногам, прокатывается сладкое и горячее томление, и она нерешительно обнимает Алексея за плечи, коротко выдыхая ему в губы и с силой зажмуривая глаза, когда чувствует, как трещат застёжки и узелки на платье, а она сама царапает ногтями шею мужчины, позволяя прижать себя к обитой тёмно-охровым шёлком стене.       

***

      Маргарита затягивает скрытые ленты на платье торопливо, но ткани скользят в подрагивающих руках, и она кусает изнутри щёку, борясь с нервозностью и запоздало накатившей стеснительностью.              — Ты очень красивая, — с довольством, точно мурчащий кот, выдыхает ей на ухо Алексей, подходя сзади, и защелкивает крохотные замочки на платье. — Ты уверена, что должна уходить?       — Я и приходить не должна была, — приглаживает волосы в растрепавшейся причёске, разглаживает складки на юбке и ведёт руками по стянутой корсетом и тканью платья талии, сцепляя пальцы в замок под грудью.       — Тебе не о чем жалеть, — фыркает мужчина, оставляя за ухом влажную печать поцелуя. — Останься.       — Меня ждёт дома Яков, — вся сжимается от нахлынувшей потерянности и сомнений, мечтая найти то тепло, что грело её изнутри, когда она пришла сюда.       — И что? — тревожит дыханием её шею, оглаживает плечи.       — Я замужем, Алексей, — с нажимом говорит Маргарита, теребя рукава.       — Рита, — разворачивает её к себе и заправляет прядь волос за ухо. — Твой муж — опасный человек.       — Я тебя не понимаю, — требовательно заглядывает в глаза. — Что ты хочешь этим сказать?       — Что у него за тайные сношения с Меттернихом? — не отвечает на вопрос Ладыженский.              Маргарита поджимает губы, сводит брови на переносице и с опасливой настороженностью говорит:       — Служба престолу.       — Ты не понимаешь, — энергично трясёт головой. — Я боюсь, он ведёт какие-то ещё переговоры за спиной России. Он помогает разрушить Италию…       — Ты обладаешь лишь глупыми слухами? — шипит Гуро. — Если нет доказательств, то это лишь оскорбляющие чужую честь слова. И что за дело тебе до Италии?       — Я почти полжизни здесь, — захлёбывается торопливостью. — Я сросся с этой страной. А твой муж… Мы найдём доказательства, мы…       — Мы? Кто? — взрывается гневливым недоумением. — Не смей угрожать моей семье! Грезишь революцией?       — Я говорю только о Якове, — крепче сжимает её пальцы. — Я грежу свободой прекрасной страны, твоей свободой.       — Он мой муж, отец моего ребёнка, — вырывает руки. — Он моя семья. Практически часть меня.       — Правда? — изгибает бровь в злой иронии.              Маргарита замирает, даже перестаёт дышать, а потом шумно втягивает ртом воздух, мнёт юбку платья и стремительным шагом направляется к выходу, бросив по пути:       — Я больше не приду.       — Ты так уверена в себе? — жестоко смеётся ей в спину, искривляет брезгливо рот, немного обнажая белые зубы.              Маргарита не слушает, выбегает из дома, не видя ничего вокруг себя, и буквально врезается в высокую мужскую фигуру.              — Ах, donna diamante, — шелестит над ней голос Роберто. — Засиделись в гостях у старого друга? — хмыкает, скользя взглядом по тёмному пятну на шее, прикрытому воротом платья, на растрепавшиеся волосы и припухшие губы.              Маргарита отталкивает его и проходит дальше, глотая подступившие к горлу слёзы.              — Маргарита Александровна, — кидается к ней Зина, выпрыгнув из скрытого в сумерках фаэтона. — Вас долго не было, я решила приехать, — помогает сесть в коляску, внимательно осматривает улицу быстрым взглядом и кивает вознице. — Яков Петрович должен скоро вернуться.       — Зиночка, милая, как хорошо, что ты согласилась уехать со мной из Петербурга, — прижимается к плечу верной служанки и кусает губы. — Я бы совсем без тебя пропала.       — Всё будет хорошо, Маргарита Александровна, — уверяет её та и легонько гладит по спине, засмущавшись от таких слов.       — Надеюсь, — шёпот растворяется в постукивании колёс о мостовую.       

***

      Свет играет в хрустальных подвесках на люстрах, ласкает стены и слепит глаза. Яков сидит в своём кабинете вместе с Никке, совершенно восхищённым тем, что ему разрешили идти сегодня спать много позже, и помогает сыну лёгким движением руки изменять движение плотных потоков быстрой тьмы.              — Плавно, Никке, плавно, — направляет ладонь мальчика, нахмурившегося от усердия и сосредоточенности. — Vorsicht! Ещё одной разбитой вазы мама нам не простит, — смеётся он, отводя юркую тьму от небольших вазочек в открытых полках шкафов.       — Natürlich, — кивает мальчик. — Но если что, вы же купите ей новую, папенька? — невинно хлопает ресницами, поблёскивая весёлыми искрами в глазах.       — Твой маме я куплю всё, что она попросит, — хмыкает, потрепав сына по волосам.              Тут раздаётся неуверенный стук в дверь, и Яков напрягается, приглашая войти. У него сводит мышцы, когда он видит совершенно потерянную Маргариту, вошедшую в комнату, низко опустив голову и ссутулив плечи.              — Никке, отправляйся к себе, — бросает Яков мальчику, и тот послушно выходит из комнаты, с тревогой глядя на родителей, касается руки матери, но ничего не говорит.       — Я зайду к тебе позже, mein Schatz, — она гладит сына по щеке с едва заметной улыбкой. — Иди.              Никке кивает и закрывает за собой дверь.              — Что случилось? — вглядывается в лицо с тенями под глазами, покрасневшими веками, всматривается в шею, закрытую шёлком, выбившуюся прядь волос, переводит взгляд на исхудавшие маленькие руки, не решаясь встать. — Что такое? — спрашивает одними губами, когда Маргарита буквально валится на пол перед ним, обхватывает его колени и заходится сухими рыданиями, а он лишь неловко приподнимает руки, боясь коснуться жены.       — Яша, я такая дура, — надсадно хрипит она, уткнувшись лицом в его ноги.       — Не смей так говорить, — отрезает он, одну руку положив на подрагивающую спину. — Я тебе запрещаю, — качает головой, касаясь пальцами причёски, отводит шёлковый воротник на тонкой шее, проводит по небольшому темному пятну на коже, сжимая губы и прикрывая глаза, когда Маргарита цепенеет из-за этого действия. — Это был Алексей? — спрашивает негромко.       — Да, — шепчет она, словно боится признаться в этом самой себе.       — Тебе не в чем себя винить, — приподнимает её лицо и рассматривает слипшиеся мокрые ресницы. — Потому что даже я не нахожу в себе ни одной причины винить тебя. Если ты желаешь остаться с ним…       — Но я не желаю, — широко распахивает глаза. — Я хочу стереть его из памяти, — уверяет она Якова севшим голосом, обхватив его руки и прижимаясь к ним с поцелуями.       — Тише, девочка моя, тише, — убаюкивает её голосом, поднимая к себе и усаживая рядом, крепко прижав к своему боку. — Я поговорю с ним, он не скажет никому ни слова.       — Он что-то о вас знает, — заглядывает ему в лицо, кончиком носа задевая его губы. — Говорил, вы опасны, вы ведёте тайные переговоры с австрийским канцлером. Наверное, он состоит в каком-то тайном обществе, — сбивчиво тараторит, часто сглатывая, пока Яков прижимается губами к её лбу. — Он желает освобождения и объединения Италии. Хочет как-то вам навредить. И ещё, — облизывает в неуверенности губы. — Я столкнулась у его дома с Роберто. Кажется, граф всё понял, — снова прячет лицо в тонкой сорочке супруга.       — Ах, значит, Giovine Italia, — ухмыляется мужчина. — Я предполагал это. Не бойтесь, душа моя, — расплетает её волосы, позволяя им свободно рассыпаться по спине и плечам. Это вопрос, который решится очень быстро. Этой же ночью.       — Яков, — испуганно бормочет Маргарита. — Скажите мне, что я ошибаюсь. Скажите, что вы лишите их памяти, заставите уехать, быть может, уедем мы сами, но я молю вас, я заклинаю, не причиняйте никому вреда, Яков, — впивается ногтями в его предплечья.       — Риточка, — вкрадчиво шепчет, ведя пальцами по абрису её лица. — Вы думаете, я позволю кому-то встать на моём пути? Думаете, я дам распускать грязные слухи о том, что принадлежит мне всецело, о том, что было практически создано мной? Нет, ваше имя — это моё имя, гортанное, целованное, подчинённое лишь мне одному, жемчужное, с обжигающей кровью на кончике языка. Нет, Риточка, никто не возведёт на него хулу, оно было создано не для того, — мягко целует в губы, почти невесомо и неощутимо. — Есть вещи, которые не случатся никогда, потому что на то нет моей воли, — встаёт и подходит к двери, оставляя растерянную Маргариту сидящей. — Слишком дорого мне стало ваше имя, — говорит он, закрывая дверь, в которой потом скрипит поворачиваемый ключ.       — Яков! — вскрикивает Маргарита, бросаясь к запертой двери. — Яков, не смейте, я вас прошу! — бьётся в дверь, а потом вдруг замирает, волосы падают ей на лицо, она тяжело дышит, и влага оседает на отполированном дереве, пока она медленно скользит по двери, не отрывая рук от её поверхности.              И вот она стоит коленопреклонённая, точно молится в храме, вжимает руки в дерево лишь сильнее и произносит одними губами:       — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.       

***

      Маргарита несколько дней лежит в забытьи, едва находя силы дышать, пока Зина обтирает её тело влажной прохладной тканью, а Яков запрещает закрывать окна, стремясь запустить в дом больше посвежевшего осеннего воздуха.       На третий день она приходит в себя, спадает пелена с глаз, и она ощущает себя почти полностью здоровой, если бы не колющая десятками игл боль в сердце. За окном безлунная, аспидно-синяя ночь с редкими звёздами на бархате неба. Вокруг неё безглазая, звонкая тьма, и только тень Якова, сидящего у её постели, выделяется в ней, словно источая из себя черноту.              — Тише, душа моя, вы ещё слабы, — сжимает её руку, и Маргариту пробивает дрожь от ощущения его сухой кожи.       — Что со мной? — спрашивает она слабым голосом.       — Одна совсем юная девица решила, что стоит извести мою алмазную донну, — скорбно качает головой. — Я слишком поздно заметил, — шелестит он, а в глазах проносятся алые кометы. — Она нашла сильную ведьму. Если бы не та давняя евхаристия, — шумно выдыхает через нос, берёт из маленькой чаши с водой на ночном столике платок, отжимает его, и вода с шумом и плеском падает обратно в тонкий фарфор, — вы могли бы уже погибнуть, — протирает влажной тканью её горячее лицо. — Вы и сейчас можете умереть. Но вы же знаете, что я этого не допущу, правда?       — Это же она? — морщится от долгой боли в груди.       — Наша непорочная Агнесса, — хмыкает Яков. — Она так мечтала, что кто-то обратит на неё внимание, что мне хватило пары взглядов, чтобы сбить все её ориентиры, перемешать всё в этой юной душе, — Маргарита знает, что он улыбается, хоть и не видит его лица. — Вы знали, что Меттерних сгорал от рака? Никто не знал, даже он сам, — густо смеётся. — Я предложил ему целых семнадцать лет жизни, которые сумел забрать у этой девочки. Тогда у неё пошла горлом кровь, помните? — не ждёт ответа. — Я заключил с ним хорошую сделку.       — Но что будет с ней? — шепчет, чувствуя, как муж наклоняется к ней.       — Она выбрала путь невесты Христовы, — дразнит дыханием кожу. — Но стены монастыря с замолкнувшими навеки монахинями, куда она ушла, слишком холодны для неё. Она пробудет там недолго.       — Её братья, должно быть, в отчаянии, — неясно бормочет.       — Бедный Джузеппе, говорят, сходит с ума и уже пытался отравиться, — прижимается лбом к ярёмной впадине. — Столько горя обрушилось на него. Роберто сломал шею, упав с лошади. Скользкие ночные дороги весьма опасны, — рокочет ей в кожу, и Маргарита каменеет. — Сегодня его похоронили. Ещё и сестра решила оставить мирскую жизнь...       — Это всё из-за меня, да? — хрипит она и широко открывает рот, пытаясь вздохнуть.       — Нет, дитя моё, нет, — целует тыльную сторону ладони. — Они пытались помешать мне и погубить вас, и их настигла заслуженная кара. Но мне ещё нужно спасти вас. Вы мне верите?              Маргарита ничего не отвечает, и Яков целует её глубоко и грубо, раня тонкую кожу губ, а потом завязывает ей плотной и широкой тканью глаза, успокаивая:       — Верьте мне. Всего одна жизнь за вашу, не так уж велика цена.       — Нет, — хватает его руки, утопая в непроглядной мгле. — Нет, Яков.       — Вы не хотите жить? — требовательно спрашивает мужчина заиндевевшим голосом.              Девушка молчит пару секунд, а потом тихо отвечает, едва размыкая пересохшие губы:       — Хочу.              Она слышит стук тяжёлого подсвечника, секундный треск крохотного пламени, уверенные шаги, лёгкий хлопок двери и тяжёлое, глухое падение чего-то рядом с её кроватью.              — Здесь всё строится на жертве, — говорит Яков спокойно. — Но один должен быть согласен отдать жизнь, а другой — принять её, — подходит к жене, обводит её лицо подушечками пальцев, и от этого она дышит с трудом. — Ты не видишь этого человека. Ты дашь ему умереть?              Маргарита срывает ткань с глаз, и в тусклом подрагивающем свете нескольких свечей она видит тяжело опирающегося на руки Алексея, заваливающегося на бок на полу. Он поднимает алебастровое лицо с запёкшейся на губах, кажущейся сейчас чёрной кровью, с тоскливой ненавистью и невыразимым страхом смотрит на неё красивыми яркими глазами, и из её горла вырывается низкий стон.              — Я так не хочу умирать, — бессильно шепчет он, с трудом разомкнув губы. — Как бы я хотел, чтобы на вас обрушился гнев Божий за эти беззакония и муки, — заходится кашлем, и кровь, перемешанная со слюной, вязкая, мутная, капает на ворот его рубашки.       — Алёша, — выдыхает Маргарита и закрывает обеими руками рот, будучи не в силах оторвать от него взгляд.       — Алексей Андреевич, меня не остановят решётки темницы, меня не устрашит людской суд, меня не удержит церковь, — возвращает на место взмокшую тонкую ткань ночного платья, соскользнувшую с плеча его супруги, и руки его холоднее льда и белее савана, а глаза — черная сажа с горящими углями. — Вы смертны, рано или поздно в вашу честь всё равно будут править тризну, — голос его похож на набат. — Вы так клялись в любви к этой женщине, так умрите за эту любовь и Господа, ибо Бог есть любовь.       — Рита, останови его, — молит Алексей, у которого дрожат губы и трясутся руки. — Ты никогда не была такой, Рита.              Маргарита запрокидывает голову, комкает в руках одеяло, а потом опускает на мужчину блестящий от непролитых слёз взгляд и говорит:       — С тех пор слишком многое изменилось, — виновато шепчет. — И я безумно хочу жить. Прости, пусть ты и не сможешь.              Из горла Алексея рвутся булькающие в глубине груди рыдания, когда Яков обращается к нему почти ласково:       — Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Верьте в ваше последующее воскресение и милость Бога.       — Я верю в Его гнев, — из последних сил шипит Алексей, скалясь, точно дикий зверь. — Я умру, чтобы ваши муки были вечны, — смотрит на Маргариту, и в его взгляде храбрость отчаяния, а в ушах грохочет вакханальное биение сердца.              Яков касается его лба, и на него обрушивается столп теней. Через дюжину секунд Алексей падает замертво, а Маргарита откидывается на подушки, и из её горла вырывается горестный вопль.              

***

             Несколько месяцев спустя Яков заходит в комнату Маргариты, когда она сидит перед зеркалом после очередного приёма, на котором царили слухи и возбуждённые шептания. Говорили, что бедная Агнесса Инганнаморте сгорела в собственной келье, едва успев принять постриг: на днях монастырь охватил страшный пожар, разрушивший обитель почти до основания, оставив лишь чёрные от сажи и копоти каменные стены. Чтобы успокоить нескольких особенно разволновавшихся дам, Якову даже пришлось прочитать несколько утешительных строчек из Евангелия.       У Маргариты на руках тяжёлые золотые браслеты в виде обвивающих запястья змей, опасно сверкающих хризолитовыми глазами, в её волосах и на шее вспыхивают бриллианты, изумруды и крупные жемчужины, и этот острый блеск лишь сильнее подчёркивает совершенную черноту её гладкого шёлкового платья.              Маргарите кажется, что она уже видела всё это. В каком-то далёком и почти забытом сне.              — Яков, — тянет к нему руки, которые он осторожно обхватывает и притягивает к губам для поцелуя. — Что вы хотели обсудить?       — Вашу свободу, — рокочет он, опускаясь перед ней на одно колено, и пламя свечей вдруг становится крохотным, комнату заволакивают сумерки.       — Боюсь, я не совсем вас понимаю, — хмурится Маргарита.              Мужчина недолго молчит, ищет что-то в её лице, медленно выдыхает и наконец отвечает:       — Я должен вас оставить.              Маргарита цепенеет, потом мёртвой хваткой вцепляется в его укрытые темными перчатками руки и спрашивает дрожащим голосом:       — Надолго?       — Навсегда, — голос тихий и бесцветный.       — Но как? — наклоняется к мужу. — Что случилось? Почему?       — Я долго думал об этом, — он видит, как её глаза наполняются слезами, но ничего не говорит. — О вашей свободе, о вашей судьбе, — качает головой. — Вы мне действительно дороги, так, как ни один человек более не может стать мне дорог. Даже Никке — это другое, это другое место в моей истории, — поглаживает ладони большими пальцами, а в голосе прорывается затаённая грусть. — Я должен отпустить вас, облегчить ваш крест.       — Нет, Яша, нет, — шепчет она и хватается за его плечи. — Не оставляй меня.       — Вы сможете прожить полную жизнь: без страха и горя. Вы сможете выйти ещё раз замуж, родить детей, не боясь погибнуть, вынашивая их, вы сможете быть счастливой. Без меня, — касается костяшками пальцев её скулы.       — Яшенька, что ты такое говоришь, — произносит она на выдохе, мажа взглядом по его чёрному, точно траурному облачению, а по её щекам бегут несколько крупных слёз.       — Для всех я скончаюсь. Возраст, — печально усмехается. — Вы с Никке не останетесь без средств к существованию: я завещал вам огромное состояние. Я всё расписал, вы найдёте все документы и инструкции в моём бюваре, — говорит торопливо и уверенно. — Только прошу вас, вернитесь в Россию. Или в Австрию. Там есть, кому о вас позаботиться.       — Это всё ложь, — исступлённо бормочет она.       — Нет, — отрицает он. — Ох, душа моя, — ведёт пальцами по витым золотым браслетам. — Как давно я мог вас отпустить. Или же спасти вашу душу. Я мог бы облачить вас в белоснежный саван, весь расшитый золотыми и серебряными нитями, и тончайший виссон, и стали бы вы ангелом небесным. Но я слишком жаден и жесток, чтобы отдать вас Небу. А ведь вас пытались у меня забрать.       — Яков, — сипло вылетает у неё из горла.              Тот молчит. Тогда она касается крохотного открытого участка кожи, белеющего между рукавом и перчаткой, крепко прижимает к ней теплые подушечки пальцев, и Яков захлёбывается воздухом, шепчет сквозь зубы, вздрогнув всем телом:       — Не заставляй меня сомневаться и разрываться от жалости к тебе. Не заставляй меня убивать в себе то, чем я являюсь.              Маргарита покорно убирает руку и отворачивается к стене.              — Так будет лучше, — заверяет он. — Наш с вами брак — случайность, но стоит отметить, что я, ненавидя случайности всем своим существом, об этой всё же не жалею, — тянет губы в изломанной улыбке. — Уже завтра вы станете вдовой. Но я прошу вас об одном: дайте мне ваш эгрет.              Маргарита молча вытягивает украшение из волос и отдаёт бриллиантовую восьмиконечную звезду, ослепляющую обоих снопом искр, супругу.              — Вы боитесь за секрет бессмертия? — спрашивает осипшим голосом.       — Боюсь найти путь обратно, — тихо отвечает Яков.              Он медленно поднимается и впивается жалящим поцелуем в давно израненные губы, оставляя на них кисловатый привкус крови.              На следующее утро Маргарита покорно облачается в траур.