не воображение.

      Эндрю не курил уже неделю и потребность в никотине отзывалась тупой болью, заполняла собой всё пространство в голове, которое не занимал этот невыносимый рыжий выскочка, сидящий по соседству на крыше и беззаботно болтающий в воздухе ногами. Под ними бурлила ночь, вдали виднелись ещё не потухшие огни домов, в которых обычные люди проживали свои обычные жизни.       Миниярд жадно делал одну затяжку за другой, сжимая в тонких безвольных пальцах тлеющую сигарету. Парень неподалёку с жадностью вбирал в себя дым, исходящий от сигареты и с видом маньяка следил за тем, как Эндрю вновь подносил сигарету к своим губам, как выпускал струю дыма в воздух, как втягивал его в себя. Он следил за тем, как кадык юноши дёргался, когда тот сглатывал, а потом облизывал пересохшие губы. Он следил, и Эндрю знал это, но бросил любые попытки заставить его перестать делать это. Спустя почти десять минут этого немого спектакля, Эндрю наконец поворачивает голову в сторону Нейтаниэля и, слегка склонив голову набок, выгибает бровь: — Вот скажи мне, ты правда такой тупой или только притворяешься? — в его голосе звучит приглушённая угроза, сарказм и что-то ещё, совсем едва уловимое. Веснински расценивает это как неподдельный интерес. Просто потому, что может себе это позволить. — Мне говорили, что я склонен к самоуничтожению, но тупым ещё не называли, — отвечает Нейл спустя долгую паузу, в которую, будто бы, всерьёз обдумывал заданный ему вопрос. — Так вот почему ты здесь, — хмыкает Эндрю, и на секунду его лицо становится чуточку эмоциональнее обычного, — досамоуничтожался? — его голос язвительный, он сам весь будто натянутый нерв, и Нейл думает, расслабляется ли этот парень хотя бы иногда? Эндрю был похож на человека, который очень любил держать всё под контролем и наотрез отказывался признавать, что никакого контроля, по сути, не существует. И, видимо, раз он оказался здесь, остатки его контроля потерялись где-то вне стен заведения. — Нет, — отрезает парень, после чего снова на секунду замолкает, впервые отводя от Эндрю взгляд за всё время, что они сидят на крыше. Потом снова вскидывает глаза на Миниярда и усмехается: — Я здесь за необоснованные речевые высказывания и галлюцинации, — глаза Эндрю на мгновение сужаются от подозрительности, а потом он скалится, явно готовясь к тому, чтобы встать и уйти. — Так ты лжец, — в голове Эндрю всё встаёт на места, он, наконец-то, понимает этого парня. Его ухмылка быстро сходит на «нет», после чего он переводит свой взгляд обратно на огни вдалеке, что-то очень долго и сложно обдумывая. — Это они так думают, — замечает Нейл, слегка наклонившись в сторону Эндрю. В этот момент Миниярд заметно напрягся, будто было куда сильнее, после чего тоном, не терпящим пререканий, выдыхает: — И они правы. Нейл издаёт неопределённый звук, что-то среднее между смешком и стоном подбитого животного. В одном окне тухнет свет и Нейл невольно ощущает зависть. Люди из той квартиры сейчас лягут спать, завтра проснутся и пойдут по своим обычным делам, будут работать, общаться с друзьями, ходить в кино и есть вредную еду. Нейл завидует, потому что у него всего этого не было уже два года. Всё, что он делает — просыпается в той же комнате, общается с теми же людьми, ест ту же «полезную» еду и смотрит тупые программы по трём каналам, которые доступны в их тюрьме.       Наверное, именно поэтому его так цепляет Эндрю. Он новенький, он ещё не погряз во всей этой каждодневной рутине, он ещё не превратился в то, чем многие являлись в этом заведении. И, по большей части, он цепляет его тем, что пройдёт время, и Эндрю выйдет отсюда, продолжить жить своей, видимо, не самой лучшей жизнью. У Нейла всё это уже долгое время лишь в голове, пустые надежды и пустые иллюзии о свободе, которая, по большей части, не достанется ему никогда. — Так же, как правы по поводу тебя? — он не хотел задавать этот вопрос, но Нейл даже не успевает подумать, когда он сам по себе срывается с его губ. Весниски же только остаётся повернуть голову в сторону парня и ждать очередной защитной агрессии. — Я не говорил, что они правы во всём, — блондин сжимает губы в тонкую полоску, но едва заметно, всего на миг, и, если бы Натаниэль не следил за ним так пристально, то этот жест остался бы незамеченным. Но он следил. — Лжец, — изогнув губы в усмешке, тянет парень. Он чувствует, что новенький что-то недоговаривает. Да и разве люди вскрывают себе вены от большого желания жить? Или же Эндрю был исключением? — Я не псих, — огрызается Миниярд, после чего поднимается на ноги с такой лёгкостью, будто делает вдох, и направляется в сторону лестницы. Хватит на него свежего воздуха, надышался. Хватит и этого парня. Нейла, в действительности, было очень много. Несмотря на то, что тот был едва выше Миниярда, а по телосложению и вовсе меньше, он умел занять собой всё пространство вокруг. И, пожалуй, это раздражало Эндрю ещё больше, чем его дурацкая физиономия, с его дурацкой улыбкой и дурацкими голубыми глазами. Чертовски, блять, красивыми. Но это в голове Миниярда не думалось, абсолютно нет. — Как и все тут, Эндрю, — доносится до него голос парня в тот момент, когда дверь на лестницу за его спиной издаёт плачевный скрип, закрываясь. Он лопатками ощущает пристальный взгляд парня и отчётливо видит выражение лица, с которым Нейл бросил последнюю фразу. И это Эндрю определённо ненавидит больше.       Эндрю ненавидит то, что способен чувствовать. И ненавидит, что кто-то вообще способен вызвать в нём это.       Эндрю заходит к себе в комнату, Мэтт закрывает за ним дверь на ключ. Эндрю садится на пол у кровати и с ненавистью сдирает бинты со своих изрезанных вдоль и поперёк рук. Кожа у него на запястьях грубая и тонкая, способна порваться в любую секунду от того, что так никогда и не заживёт.       Эндрю ведёт коротким ногтём вдоль особо глубокого пореза. Он не хочет, не хочет, не хочет. Совсем не хочет всего этого.       Он с силой жмёт, проводя уже по самой ране. Боль тянущая проносится до кончиков пальцев. Миниярд сжимает и разжимает кулак, а затем проводит ещё раз. И ещё. Один раз за другим. Кожа хрупкая и израненная легко поддаётся и рвётся. Когда на измученном, истерзанном запястье наконец-то проступает кровь, Эндрю глубокого втягивает затхлый и сухой воздух своей темницы.       То, что ещё несколько минут назад захлёстывало его с головой, наполняло до краёв и заставляло чувствовать всё и сразу, постепенно отпустило. Отступило, изгнанное из больного мозга Эндрю красной субстанцией, которая сейчас слабо виднелась в темноте помещения.       Парень ложится в кровать, прижимая слегка окровавленную руку к груди, и засыпает с абсолютно пустой головой. Он восстановился, обновился, успокоился. Ему так проще. Так проще. Честно, ему так проще, ведь именно так люди оправдывают свои поступки, да? Хорошо, что у Эндрю не было потребности в оправданиях.