не воображение.

      Натаниэля нигде не было видно в следующие три дня. Его рыжая макушка не мелькала в коридорах, его не было в столовой, общей комнате, не появлялся он и в палате Эндрю, несмотря на то что в одну из ночей дежурил Мэтт. Хуже всего было то, что Эндрю замечал его отсутствие и в какой-то степени беспокоился, если вообще умел испытывать подобные чувства.       Субботнее утро. Эндрю, как обычно, сидит в дальнем углу общей комнаты и рассматривает свои тонкие, аккуратно забинтованные запястья, потревоженные шрамы на которых всё ещё иногда кровоточили. Обычно это бывало по ночам, когда Миниярд изо всех сил боролся с желанием разорвать тонкую кожу. Он боролся, правда. Получалось плохо, потому что привычный метод биться о края всего, у чего они были, перестал работать. Эндрю перестал чувствовать боль, а потому это его уже не успокаивало. Он садился на кровати по-турецки, долго и очень внимательно вглядывался в очертания рук, как в бездну, пока в какой-то момент она не начала вглядываться в ответ. Нет, конечно, это всё было в его голове, но кто сможет доказать ему, что это не может быть реальностью? Он тёр ненавистные повязки, натягивал их, а от трения и сдавливания ловил свой мазохистский кайф. Кровь обнаруживал уже с утра.       Так вот. Эндрю сидит в дальнем углу общей комнаты и смотрит на чистенькие бинты, которые ему повязали буквально пятнадцать минут назад. Он настолько погружён в свои мысли, что не сразу замечает, как над ним кто-то нависает. Это происходит спустя несколько секунд, но даже такая заминка для него непростительна. Миниярд вскидывает голову вверх и встречается взглядом с прозрачно-голубыми глазами, в которых сегодня нет былой уверенности и этого раздражающего оптимизма. Взгляд Натаниэля потерянный и загнанный, он смотрит на Эндрю, нервно теребя край рукава. Миниярд первый раз с момента их «знакомства» видит его таким и, если бы мог, то, возможно, удивился бы. — При-при-при-ивет, — Натаниэль заикается, шумно втягивает воздух через нос, выдыхает через рот и пытается снова, — привет. Ты ведь зна-знаешь, кто я-я? — он наклоняет голову набок и смотрит на Эндрю с надеждой, а может тому просто так кажется. — Нейл? — Миниярд не знает, почему именно это имя всплывает в его больном мозгу первым, но это оно, и он уже не может что-либо с этим поделать. — Ты где пропадал? — и это его больной мозг никак не комментирует, только делает такой едва различимый тяжёлый вздох. Вообще-то, этот вздох делает сам Эндрю, но почему-то для него сейчас это происходит иначе. — А, д-д-да так, — Нейл широко улыбается, почти привычно, как раньше, и машет рукой, мол ничего серьёзного, — несколько д-д-дней постельного реж-реж-режима, и я снова в-в-в строю, — он падает на стул рядом с Эндрю и смотрит куда-то мимо него, туда, к окну, за которым проходит большая-большая жизнь.       Эндрю не знает, что происходит в голове этого парня, но намеревается разузнать. Как именно — ещё не решил, но всё происходит само собой, когда после обеда медбрат забирает его на сеанс психотерапии. — Добрый день, Эндрю, — Бетси, как всегда, светится дружелюбием и весельем, которые эта паршивая работа в этом паршивом месте не состоянии у неё отнять. — Здравствуй, Би, — Эндрю занимает своё место напротив неё и достаёт из блюда на столе несколько шоколадных конфет, после чего устраивается ещё удобнее, подогнув под себя ноги. — Смотрю, твоё состояние улучшается. Тебе ещё не говорили, какого числа тебе ждать Никки? — Би размеренно покачивает ногой, закинув её на другую, и водит кончиком пальца по краю кружки с какао, пристально смотря на мальчишку напротив. Да, Эндрю был мальчишкой, очень поломанным и рано повзрослевшим, но всё же мальчишкой. Таким же, как и многие, сидевшие в этом самом кресле до него. Таким же, как и многие, кто будет сидеть после. Такова была жизнь Бетси — круговорот поломанных детей, каждый из которых навсегда останется если не в её сердце, то голове точно. — Нет, но пусть это будет сюрпризом. Хочу поговорить о другом, — Эндрю складывает ладони на коленях и немного их сжимает. Этот жест не ускользает от внимательного взгляда Бетси, который сейчас был ещё и несколько удивлённым, потому что подобную формулировку от всегда апатичного Эндрю услышать было неожиданно. — Что тебя беспокоит? — она наклоняет голову набок. Это запрещённый жест, думает Эндрю, но не обращает на это внимания, потому что сейчас её психологические приёмы — последнее, что его волнует. — Меня не беспокоит это, скорее вызывает.. интерес, — Би выгибает одну бровь, давая понять, что удивлена и готова слушать. — Я знаю, что ты не имеешь права разговаривать об этом, но я с тобой честен и сдерживаю своё обещание, потому жду от тебя того же, — Миниярду не нужно прибегать к конкретике, потому что женщина напротив прекрасно понимает, о чём он. — Хорошо. Мы поступим вот как: я задаю тебе вопрос, и после того, как ты на него ответишь, ты сможешь задать свой, — Бетси дожидается ответа, а сама до ужаса боится услышать и вопросы, и ответы. Страх для такого профессионала, как она, являлся не более, чем инстинктом. Когда Эндрю уверенно кивает, Би ставит кружку на край стола и сцепляет тонкие пальчики в замок, готовая к первому прыжку. — Почему это вызывает у тебя интерес? — Я всегда был неравнодушен к странностям, — Эндрю пожимает плечами, он знает, что это не ответ, точно так же, как Би знает, что это лишь потому, что тому не понравился её вопрос. — Какой диагноз? — он почти в точности копирует позу врача, только ноги с кресла не спускает, и смотрит всё так же безучастно, словно бы они обсуждают погоду. — Шизоаффективное расстройство, выраженное яркой мифоманией, — после минутной паузы с тяжёлым вздохом отвечает Бетси, которой и имени озвучивать не надо, чтобы она поняла, о ком идёт речь. — Что он сказал тебе в тот день, когда ты повредил свои порезы? — Эндрю и не ожидал от неё других вопросов, потому что прекрасно понимал, что это её единственный шанс узнать обо всём, о чём обычно он не рассказывает. — Что я лжец, — Миниярд лишь на мгновение закрывает глаза, потому что в голове одна за одной проносятся сцены на крыше, где парень с небесно-голубыми глазами повторяет одно и то же.

«Как и все тут».

Как и все. Вот только Натаниэль забыл упомянуть, что никогда не был одним из них. — Прос.., — Эндрю вскидывает руку вверх, отчего Бетси моментально замолкает, вздрагивая. Она боится его. Очень умело скрывает, но боится. Это нормально, Эндрю многие боятся. — Вопрос-ответ, помните? — когда она кивает, Эндрю уже не думает о том, что произошло минуту назад. Так было проще — не думать о том, что ранит больше всего, пусть и давалось это чертовски-чертовски сложно. — Что произошло? — Люди с... таким заболеванием, как у него, живут в придуманной реальности, — Би очень старательно подбирает слова, это заметно по её напряжённому лицу и секундным заминкам, — и когда что-то срабатывает подобно спусковому механизму, заставляя их мозг вспомнить о нашей с тобой реальности, это выбивает их из колеи, если говорить простым языком, — Бетси сдаётся и, всё ещё осторожно подбирая слова, вываливает весь снежный ком, — проще говоря, у Натаниэля случился депрессивно-параноидальный приступ, потому что его мозг был не готов встретиться с настоящим миром, — женщина устало пожимает плечами, грустно улыбаясь. — Что ты чувствуешь в течение в конце дня? — Ты знаешь не хуже меня, какие препараты я принимаю, — многозначительно произносит Эндрю, после чего разводит руками, — усталость. От больницы и от людей, — он говорит почти правду, но не спешит вдаваться в подробности. Знает, что ещё подвернётся вопрос с подвохом. — Что могло послужить спусковым механизмом? — Ты, — без обиняков отвечает Бетси, и без того терзаемая чувством вины, что позволила так собой манипулировать. По правде говоря, разрешалось это только Эндрю. Никто другой даже не пытался. На самом деле, она не встречала никого столь же закрытого, как Миниярд, и без зазрений совести чувствовала от этого досадное облегчение. В такие моменты Би начинала думать, что эта работа не для неё, но когда с её помощью многие выходили отсюда, знала, что всё было проделано не напрасно. — Возможно, ты сказал или сделал что-то, на что его мозг среагировал, — женщина тянется за кружкой и допивает остывший какао, несколько минут раздумывая. — Думаю, мы можем закончить нашу встречу, если ты сам не хочешь мне что-нибудь рассказать, — она выжидающе поднимает глаза на Эндрю, который всё это время неотрывно смотрел на кружку в её руках и о чём-то думал. Думал он, в общем-то, всё о том же, только проще никак не становилось. Да и понятнее тоже. — По ночам, когда я возвращаюсь в палату, меня накрывает непреодолимое желание закончить то, что я не смог, — честно признаётся Эндрю, а потом спрашивает: — Этот приступ способен как-то повлиять на память? — Би держится, это наверняка. — Есть большая вероятность, что его мозг построил что-то вроде стены, за которой оставил часть его воспоминаний, чтобы быстрее восстановиться. Защитная реакция, — она делает большой упор на последние слова, а потом задаёт вопрос, который никогда нельзя задавать. — Ты хочешь умереть, Эндрю? Эндрю поднимается на ноги в ту же секунду и направляется к выходу. У самой двери он оборачивается и совсем по-детски невинно произносит: — Я хочу жить, Би.