under water

Донхек мнет ворот футболки Минхена, сжимает несчастную ткань в кулак, будто это она виновна во всех человеческих грехах, в самом главном и ранящем грехе. Его нет в библейских писаниях, но через все ненаписанное и несказанное пророками, а вместе с ними и остальным человечеством, столетиями тянется тяжелое, неподъемное «никогда не оставь меня». Единственное важное. Единственное стоящее упоминания во всех святых книжках. И единственное рушимое ежедневно, ежесекундно. «Никогда не оставь меня». «Обещаю». Но вот они стоят лицом к лицу, и у Минхена ни один мускул не дрогнет, словно ему все равно, словно все их связывающее перестало быть значимым. Минхен – вековые массивные льды Антарктид, непоколебимые и непреклонные горные хребты, десятилетия молчаливого обета монахов. Он смотрит равнодушно и разочарованно. Минхен – жестокость и одновременно все еще (всегда) красота: острые черты, высокие скулы, высветленные пряди челки падают на глаза, их бы состричь, но жаль тот жест, когда он пятерней зачесывает небрежно волосы назад, отработанный годами. Он на прощанье берет донхекову руку в свои и касается выпирающей косточки на запястье губами. Губы его влажные и горячие. Они клеймят кожу в том месте, оставляя после себя невидимый шрам. Однажды кто-то небрежно коснется (случайно или нарочно) этого места, которое до того момента может уже казаться зажившим, и Донхек снова вернется назад: вот Минхен выходит из душа, вытирая стекающую с волос каплями воду донхековым полотенцем, вот подушка, на которой Минхен спит, и если упасть в нее лицом, она вся пропитана его запахом, вот Минхен улыбается, когда кот запрыгивает на его колени и начинает по ним топтаться, требуя к себе внимания и ласки. Вот Минхен тянет Донхека за собой по чужому городу в детскую больницу, чтоб вместе проведать его сломавшую ногу племянницу. Вечер конца августа, и воздух вокруг начинает остывать после жаркого лета, а больница больше похожа на бункер, жуткое место. Как только дети могут в ней оставаться, да еще и на ночь? Но самое главное – не опоздать на последний автобус в обратную сторону. Вот Минхен, и он гладит его запястье в первый раз – кончик большого пальца осторожно и мягко вкруговую проходится по выпирающей косточке, немного задерживается, чтоб в следующую секунду смениться влажными и горячими губами. В первый раз. Кажется, это был март какого-то там года и они оба были так пьяны, что едва на ногах могли стоять, но все между ними происходящее было самым важным. И в тот момент казалось, что навсегда. Донхек мнет ворот футболки Минхена до побелевших костяшек. Минхен – лучший из людей. Минхен – худший из людей. Минхен говорит «не нужно провожать». Ранняя осень срывает первую пожелтевшую листву и бросает под ноги прохожим. Донхек очень хочет сорваться с балкона, но вместо этого закрывает окно и заходит в квартиру. Пусто и больше никто не курит.