under water

Черная ткань струится по пальцам и жжет кожу, разъедает, словно кислота – даром, что не оставляет никаких следов – фантомная боль распространяется от самых кончиков и ползет дальше, по предплечьям. Это всего лишь кусок черной ткани и только, но в ней Донхеку видится собственная погибель. Он во все глаза смотрит на юбку в своих руках и не может поверить. Минхен расслаблен как никогда, пару верхних пуговиц на его строгой офисной рубашке расстегнуты. Лицо практически ничего не выражает, только легкая усмешка на губах. Отточенным жестом он льет в свой бокал вино, подхватывает его за длинную ножку пальцами – Донхек, перехватывая это действие, в очередной раз задерживает дыхание: Минхен как настоящая красота во плоти, а его руки с тонкими запястьями, испещренными нитями вен, живых, пульсирующих, всегда будили в нем что-то темное, томное. Что-то вроде желания, но он до конца не уверен, потому что никогда не имел с подобным дел – Минхен для него первый и впервые. Жесты и движения Минхена медлительны и очень – напоказ. Он модельной походкой идет к стоящему почти напротив кровати креслу и садится на него так, словно восходит на трон. В эту минуту, в этот самый момент, Донхек сам его короновал, даже если после весь мир никогда не признает в нем королевской крови. За минхеновой спиной, в панорамном незашторенном окне, Сеул тонет в золоте заходящего солнца. – Я хочу, чтоб ты это надел. Его голос мягкий, словно растопленный мед, и он льется в донхековы уши. Вязкий и сладкий. Противиться ему невозможно, сопротивляться бесполезно. Юбка в руках Донхека – похожа на эти расфорсенные в тамблере форменные у японских школьниц – не в обтяжку, слегка плиссированная, она будет ему чуть выше колена. Минхенов голос, несмотря на мягкость, властен, ослушаться его невозможно. У Донхека дрожат руки, пока он надевает на себя юбку. Ему ужасно стыдно, щеки заливает румянец. Минхен ставит опустошенный бокал на журнальный столик, жестом подзывает Донхека к себе, и когда они оказываются друг к другу настолько близко, что соприкасаются коленями – оголенная кожа к жесткой ткани брюк – Минхен тянет его на себя. Руки у него горячие и сухие, они касаются Донхека везде, до куда дотягиваются: под футболку, оглаживая худую грудь, ребра, низ живота. Каждое его касание – клеймо на коже Донхека. И, если честно, Донхеку хочется быть клеймленным Минхеном, только им и, пожалуйста, пусть это не кончится никогда. Минхен подхватывает Донхека на руки так просто, словно тот ничего не весит, и перекладывает на постель. Задравшаяся на нем юбка щекочет бедра, словно напоминание, что она все еще на нем, и новая волна стыда его накрывает, очень хочется прикрыть лицо руками, но Минхен все равно не позволит этого сделать. Он смотрит на него, словно Донхек – произведение искусства, а Минхен его творец. Восхищенно, возбужденно, и немного маниакально. Собственнически. Он берет Донхека, пока солнце за их спинами, догорая последние минуты дня, скрывается за горизонтом. День заканчивается, но все, что происходит между ними двумя – не кончится никогда.