under water

– Ты можешь выпить вино или можешь меня поцеловать. А можешь выпить вино и меня поцеловать. Можешь сначала поцеловать, а вино будет после. Выбирай, что и в какой хронологии произойдет. Но что-то произойдет обязательно. Донхек дрожит словно маленькая напуганная мышка, и от Марка этого не скрыть. Вино в бокале сверкает теплым медовым золотом от освещения комнаты, манит сладковатым ароматом; он решается на первый глоток: жидкость едва смачивает губы, и совсем немного – прокатывается по языку и по горлу согревающим теплом, вяжущей сладостью. Между ними повисает молчаливая пауза. Она длится вечность (успевает закончиться целая эпоха, и начинается новая). А до весны остается десять дней и за окном с неба срывается мокрый снег. Мерзкая погодка. – Ты можешь допить вино – одним глотком залпом или маленькими постепенно. Ты можешь меня коснуться. Рукой или губами – выбирай. Ты можешь меня коснуться и рукой, и губами. Он улыбается очень мягко. Донхек боится этой улыбки. Опасается, что за красивыми сомкнутыми губами могут быть спрятаны острые зубы, и Марк вонзит их в его плоть, как только предоставится подходящая возможность. Донхек не знает про Марка ничего, потому и боится. – Если не умеешь, я научу. Под их руками и коленками шуршат простыни, пока они друг к другу тянутся. Донхек не помнит ничего, кроме корейского имени Марка. // Под угрюмым взглядом напротив Донхеку делается неуютно: он ерзает на диване, переставляет ноги под столом с места на место и не знает совершенно, куда же деть свои руки, поэтому просто мнет пальцами салфетку (она успевает потерять свой товарный вид, превращается в грязный бумажный ком), а заказ все не несут. Собственная кожа становится словно тесная и покалывающая одежда, ее хочется немедленно с себя снять и оставить где-нибудь рядом, лишь бы перестать ощущать этот дискомфорт. Только даже это не поможет. В чужих карих глазах – острота под лезвие заточенных ножей. Враждебность и непринятие. Донхек сглатывает подступивший к горлу ком. Ему уже не хочется никаких знакомств ни с маминым будущим мужем, ни с его сыном. Телефон в кармане вибрирует входящим сообщением и он словно за спасительную ниточку цепляется за смартфон, утыкается в экран и благодарит дурацкого Ренджуна с его тупыми вопросами о прохождении игры. Мать смотрит неодобрительно, но воздерживается от комментариев. // Марк приходит с наступлением темноты (можно подумать, он и есть темнота, ха. поэтично-хуетично, все такое). Донхек не ждет его специально, но в его одинокой холостяцкой квартире стол к ужину накрывается на двоих. Они едят, пьют вино, и после Марк выходит курить на балкон. Он держит в пальцах незажженную сигарету, вертит ее и так, и сяк – немного табака просыпается на деревянный пол под пальцы ног – зачем-то медлит, прежде чем решается подкурить. Огонек от зажигалки освещает в темноте его черты, что от залегших теней начинают казаться острее, хотя в жизни его лицо спокойных и мягких черт. Он глубоко затягивается, зябко ежится, и словно пытается обнять себя за плечи. Наверно, чтоб сохранить тепло собственного тела. Обманчиво невинный жест. За окном небо превращается в сплошное полотно черничного цвета, только кое-где местами просветления. Оно словно холст в акварельных красках – в том углу сгустилось темноты больше, чем в этом, а дальше к горизонту они смешиваются в совершенно невозможный более светлый оттенок. И золотая краска разбрызгана хаотично мелкими вкраплениями – звездами. И чем темнее становится, тем ярче они горят. Дым из приоткрытых губ Марка выходит легко, и тут же подхватываемый ветром, он не клубится в воздухе на месте, а уносится прочь. Донхек наблюдает за ним из комнаты и думает, что вся эта многолетняя игра в семью – чушь собачья, гроша ломанного не стоит, они с самого начала не относились друг к другу как братья. Но зачем-то каждый раз продолжают играть, словно от этого зависит чья-то жизнь. До момента, пока не оказываются в одной постели. Как когда-то давно, когда были подростками (это произошло настолько давно, что, кажется, словно произошло не в этой жизни – одна эпоха уже успела смениться другой). В первый раз Донхеку было больно, и не столько от неаккуратности Марка – от неаккуратности, конечно, но другой: Донхек имел неосторожность подать свое сердце, как трапезу на золотом блюде. Марк откусил добрый кусок, пожевал, и сплюнул обратно в тарелку с гримасой недовольства. Но от подношения не отказался: цеплялся за худые донхековы плечи, разводил его колени в стороны, касался губами горячих губ и шептал на ухо бесконечно долго что-то глупое и успокаивающее. // Губы у Марка жесткие, тонкие, и вечно обветренные; они оставляют на донхековой коже невидимые следы, а вот от его рук иногда остаются синяки. В отместку Донхек допоздна не появляется дома, гуляет с друзьями или- – Какого черта, Донхек? – рука Марка вокруг его запястья мертвой хваткой, а взгляд – как в их первую встречу. Или что-то очень близкое. Он не в восторге найти его в каком-то клубе, сидящим на коленях рандомного парня, которого они оба не знают. Он злится так, словно имеет на это право. Донхек кривит ухмылкой губы, вырывает руку из его:

– Не твоего ума дело. Очень хочется, чтоб его слова били, словно хлыст. Марк снова берет его за руку и уже тянет на себя. С такой силой, что Донхек теряет равновесие, спотыкаясь о собственные ноги, и оказывается в его объятиях – если этот мертвый захват, конечно, можно так назвать. – Моего, – отрезает жестко Марк. Он ведет Донхека за ручку на выход из клуба, словно провинившегося маленького ребенка. Музыка вокруг гремит настолько, что уши закладывает, но через весь этот невозможный шум Донхеку кажется, что он слышит, как от злости Марк скрипит зубами, словно его рот забит песчаной крошкой. Донхек прячет улыбку в длинный ворот свитера и покрепче сжимает чужую ладонь. // – По телевизору крутится одна ерунда, почему у тебя до сих пор нет подписки на Нетфликс? Ворс ковра приятно и мягко ощущается под ладонями, их пальцы почти задевают друг друга, переплетаясь; они сидят на полу плечо-к-плечу и смотрят очередную бессмысленную дораму. На экране творится черт знает что, и Марк бесится. Честное слово, он так смешно бесится, что, наверное, именно поэтому Донхек все еще не оформил ничего ему не стоящую подписку. Его призвание с самого первого дня их встречи – выводить Марка из себя. Вино в его бокале подсвечивается голубым светом экрана, он делает глоток, чтоб спрятать улыбку. Вспоминает, как белое сухое манило медовым золотом и каким на вкус был первый в его жизни глоток. И каким на вкус был его поцелуй с Минхеном – после. Так странно, что он сейчас в мыслях использовал корейское имя Марка, которое никогда не разрешал себе проговаривать ни вслух, ни про себя. Вспомнил, наверное, потому, что на вкус оно такое же медовое. Ми-ин-хен. А запрещал, потому что с первым же стоном с его губ сорвалось корейское имя Марка. Ми-ин-хен.