Зима растопит наш лед

POV Катерина Их нигде не было. Я стала яростно озираться по сторонам, пытаясь уловить хоть какие-то следы их пребывания, но безуспешно. Из клуба доносились звуки музыки и людских криков, раздавались редкие сигналы автомобилей, где-то стреляли салюты, но Есенина и Виктора слышно не было. Позади послышалось пыхтение, и обернувшись, я увидела выбежавших Ваню с Андреем. Они выглядели немного взволнованными, но более всего недовольными, что кто-то нарушил их гейскую идиллию. — Где они? — пропыхтел Ваня, как и я, начинаю озираться. Я пожала плечами. — Возьми, холодно, — пробубнил Андрей, протягивая мне свою толстовку. Я сначала хотела отказаться, но, подумав, приняла ее и накинула на плечи, поежившись от мороза, пробежавшего по спине. Действительно, холодно. Втроем мы стали прислушиваться, стараясь дышать как можно тише, и, наконец, смогли разобрать звуки, которые явно не вписывались в общую атмосферу. У меня в животе все похолодело и ухнуло куда-то вниз, образовывая внутри воронку. Ноги словно приросли к земле, и я не могла даже сдвинуться с места. Ребята уже побежали на шум, а я продолжала стоять посреди тротуара, широко распахнув глаза и нервно кусая губы. Там же Есенин. Мой Есенин. Эта мысль подстегнула меня, и у меня получилось оторвать одну ногу от земли, затем другую, и так пойти. Завернув за угол, я оказалась в темном безлюдном переулке, какие часто встречаются возле больших клубов, и куда ходят люди поблевать, выбросить мусор или… подраться. Впереди, в темноте этого места, различалось какое-то движение. Воровато оглядевшись в последний раз, чтобы убедиться, никто ли не видит меня (хотя всем было откровенно плевать на меня, но у меня сохранилась подобная привычка еще с детства, когда я перед тем как зайти в комнату к брату, по нескольку раз осматривалась, ведь мне нельзя было просто так гостить у брата), и только потом двинулась дальше. — Есенин, нет! — долетали до меня крики Андрея. — Слезь с него! — Прекратите! — поддерживал парня Ваня. На дрожащих ногах я приближалась к картине, которая поражала до глубины души все мое существо. Есенин, мой Есенин, мой добрый кудрявый Есенин, сидел верхом на уже потерявшем сознание Викторе и бил его по лицу кулаком со всего размаха. Его прекрасное лицо исказилось до такой степени, что он мог бы сойти за безумца. Все черты ожесточились, глаза горели бешеным огнем, рот скривился в судорожной полуулыбке-гримасе, из носа текла кровь, заливая подбородок и размазываясь по щекам. В каждом его ударе было столько ненависти, кулак опускался на окровавленное лицо Вика так тяжело, что это можно было бы сравнить с ударом кувалдой. Ваня с Андреем оказывали безуспешные попытки оттащить блондина от друга, но тот буквально набрасывался на них, когда они приближались. К моему горлу подступил ком. На глаза навернулись слезы. Конечно, я понимала, что Есенин заступился за меня, что для него это дело чести, но… Почему мне было так страшно и… мерзко. Омерзение — вот что я испытывала в данный момент. Вот учитель занес руку для очередного удара и случайно поднял голову, замечая меня, стоявшую в стороне. Он замер. Его рука так и застыла в положении кверху. Страшная гримаса сползла с его лица, возвращая ему привычный, только слегка потрепанный вид, но в моей памяти все-то стояло то зверское выражение, с которым он выколачивал дух и Виктора. — Катерина, — выдохнул он, безвольно опуская руку и расслабляясь. Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но я не слышала. В ушах звенели на разные голоса колокола. Я покачала головой, не улавливая звуков, которые произносили его губы. Развернувшись на пятках, я двинулась назад, кутаясь в теплую толстовку Андрея. По щеке скатилась одинокая слезинка, засыхая от холода и оставляя соленую дорожку. Внутри все опустело. Я поймала такси, назвала адрес своей съемной квартиры, сунула в грязную рабочую руку таксиста крупную купюру, нашедшуюся в заднем кармане джинсов. За окном проплывали огни, расплываясь в моих глазах и превращаясь в сплошные бело-желтые линии. Почему меня так расстроил факт, что человек, которого я люблю избил до полусмерти другого человека? Своего лучшего друга, на секундочку. Из-за меня, на еще одну секундочку. Даже не знаю. У вас бывает такое, что вы не можете объяснить свое душевное состояние? Вам грустно, и вы не знаете, отчего. Слезы текут по щекам, застилая собой дорогу, по которой вы идете. Бывает? Вот, у меня именно такое состояние. Я думала, что дружба — это что-то… вечное, важное, нерушимое. Но это не единственное, что тревожило мою душу в данный момент. Было еще кое-что, что я еще не до конца понимала головой, но сердцем чувствовала. Чувство, как будто меня ожидает конец. Какой именно конец, я не знала, но неприятное ощущение не пропадало. Приехав в свою съемную однушку, в которой хранилось большинство перевезенных из дома вещей, я заперлась на все замки и, не включая нигде света, пошла в ванную. Мне необходимо было расслабиться. Но ни горячая ванная, ни пенка, ни даже вишневые бомбочки не могли оторвать меня от тяжелых раздумий, измотавших все мое сознание. Раз пять я сбрасывала звонки от Есенина, три или четыре раза от Вани, два от Андрея, а потом просто отключила телефон, откинув его в дальний угол небольшой ванной. Когда вода остыла, я вылезла и, укутавшись в полотенце, прошла в темную комнату, большую часть которой занимала гигантская кровать. Скрипучая кровать. Продавленная кровать. Но на данный момент мне было все равно, я завалилась на нее, завернулась в теплое одеяло и, закрыв глаза, крепко уснула. Проснувшись в пять часов утра, я с трудом припоминала события вчерашнего вечера. Казалось, что все это был глупый сон, который сегодня к обеду я уже и не вспомню. Полежав в кровати еще минут пять, я окончательно осознала, что произошло. Теперь я четко осознавала, почему я так повела себя. Раньше я часто наблюдала за жестокостью со стороны своего отца, особенно по отношению к моему брату. И мне было крайне неприятно наблюдать, как человек, которого я люблю, избивает другого человека, притом своего друга. Лучшего друга. Я нахмурилась, придумывая план своих последующих действий. Конечно, было бы здорово остаться дома сегодня, но в этой обшарпанной, холодной квартире оставаться крайне не хотелось. Если прийти в школу, то Есенин несомненно попытается со мной поговорить, а я не уверена, что хочу этого… Хотя с другой стороны, можно было бы объяснить ему все, иначе он так и не поймет мотивы моего поведения. Решено, я иду в школу. Я приняла контрастный душ, какой обычно любила принимать утрами, умылась, прикрепила под глаза патчи, чтобы мои синяки были не столько заметны, заварила кофе. Кофе я пила редко, но сегодня мне потребуется много энергии, так что… Особое внимание сегодня я уделила своему макияжу. Я довольно давно не появлялась в школе, а следовательно сегодня мне нужно выглядеть безупречно. Я нанесла на проблемные участки консилер, растушевала его чуть влажным спонжем. Влажным, чтобы он делал переходы более мягкими и незаметными, собирая на себя лишний крем. Брови я никогда не красила, только подчеркивала слегка гелем, ведь они у меня и так были темными и довольно видными, тени сегодня нанесла нейтральные, чтобы нарисовать стрелки. Для того, чтобы нарисовать идеальные стрелки, мне потребовалось каких-то десять минут, потому что у меня уже набита рука, так сказать. Немного выделив ресницы тушью, я перевела взгляд на губы. Всегда любила темную помаду. Так я думала, доставая из косметички темно-бордовую помаду от MAC и карандаш. Когда помада застыла, я нанесла сверху блеск, это создает эффект более пухлых губ. Кожаная черная юбка и черный топ с длинными рукавами — идеальный наряд для такого макияжа. Прямые волосы спадают по плечам до поясницы, высокомерный ледяной взгляд, скользящий поверх голов таких же точно учеников, чуть приподнятый в едкой усмешке уголок губ — все это сопровождало меня, идущую по школьному коридору на урок литературы. Звук моих каблуков придавал мне еще большей уверенности в собственной безупречности. Сегодня в расписании не было астрономии, но я была просто уверена на сто процентов, что уж чье-чье, а мое появление Есенин заметит. Так и случилось на большой перемене, когда все отправились в столовую, а я решила отдохнуть от шума в комнате отдыха для учеников. Мы столкнулись в пустынном коридоре на третьем этаже, так что затеряться в толпу у меня не было возможности. Я уже надменно вскинула подбородок, чтобы пройти мимо, хоть и знала, что этот трюк не прокатит. Сильная рука крепко вцепилась в мой локоть, не давая дальнейшего движения. Я закатила глаза, кидая все усилия на то, чтобы ненароком не выдать свои истинные чувства. Сейчас я была безумно рада видеть его, но мне же нужно было изобразить обиду, верно? — Катерина, — выдохнул он. Его глаза метались по моему лицу, ища хоть какую-то эмоцию, кроме безграничного безразличия. На скуле виднелся свежий синяк с кровоподтеками, и я еле удержалась, чтобы не прикоснуться к нему. — Да? — я вскинула брови. Главное держаться. — Нужно поговорить, — да ну, милый, я и сама это понимаю. — О чем же? — театрально удивилась я, напустив на лицо глупую «блондинистую» ухмылочку. — О вчерашнем, — Есенин весь поник, но его голос не стал менее твердым от этого. Черт, а сдерживаться становится все труднее. Я молча кивнула. Что говорить, я не знала. Я не знала и то, что я говорила, когда объясняла свое поведение. Очнулась я только в тот момент, когда мы помирились, и учитель аккуратно поцеловал меня в лоб, чтобы не смазывать мою помаду. Все было улажено. Все было хорошо. Но неприятный осадок в душе остался. Оказалось, что Виктор пострадал несильно, несмотря на сильный напор со стороны друга. Из тяжелого у него только выбита челюсть. Но зато теперь он ушел из их группы, и теперь они оказались без солиста. Дело в том, что ни Ваня с Андреем, ни Есенин не могли петь настолько хорошо, насколько пел Вик, и поэтому оказались в весьма затруднительном положении. Вечером, когда мы с блондином сидели на кухне, и он делился со мной переживаниями по поводу возможного распада группы, мне в голову пришла безумная идея. — Слушай, — начала я, внимательно следя за реакцией учителя. Его глаза с интересом воззрились на меня. — Раньше я занималась вокалом, и могла неплохо петь… Воцарилась тишина. Есенин нахмурился, переваривая только что полученную информацию, и его лицо менялось вместе с тем, насколько он понимал сказанное мной. Я дождалась, пока мой намек будет окончательно понят. — И я подумала, почему не попробовать мне спеть, — договорила я, осознавая всю нескромность предложения. — Что? — несколько секунд спустя, переспросил он, непонятливо хлопая ресницами. Господи, почему все особи мужского пола настолько глупы?! — Я могу солировать! — напрямую заявила я, выпрямляясь в готовности начать прямо сейчас. — Ты… Что? Стой, Катерина, ты серьезно? — дошло, наконец. Слава всему святому и нет. — Да, солнце, я серьезно, — какой же он у меня глупенький. — Почему ты раньше молчала? — воскликнула он, соскакивая с места и бросаясь в зал. — Я говорила, — тихо сказала я, зная, что он меня не слышит. Парень прилетел обратно уже с гитарой, уселся на стул и уставился на меня. С его губ не сходила счастливая улыбка. — Что споешь? — торжественно произнес он, проверяя, настроена ли гитара. Я, ненадолго призадумавшись, лукаво сверкнула глазами и, вспомнив знакомую мелодию, запела. — По лазоревой степи Ходит месяц молодой, С белой гривой до копыт, С позолоченной уздой. Лицо Есенина сначала напряглось, а затем осветилось пониманием и, подстроившись под меня и взяв нужный аккорд, он заиграл перебором. Мелодия заполнила всю кухню и мою душу. Я улыбнулась. - Монистовый звон Монгольских стремян — Ветрами рожден И ливнями прян. Из кувшина через край Льется в небо молоко; Спи, мой милый, засыпай, Завтра ехать далеко. Я закрыла глаза, полностью погружаясь в музыку. Как же давно я не пела, боже мой! Песня захватила меня в свой плен, и я уже видела и степи, и ковыль, и белый месяц, передо мной вырастали луга и большие лошадиные табуны, которые пасли монгольские всадники. Рассвета искал — Ушел невредим, Меня целовал Не ты ли один? Как у двери Тамерла- Новой выросла трава; Я ли не твоя стрела, Я ль тебе не тетива? Ты — сердце огня, Ты — песня знамен, Покинешь меня, Степями пленен. Моя душа словно улетела туда, в просторные степи, где властвуют монголы, где воздух такой свежий, а ветер гуляет свободно и беспечно. Сердце билось спокойно, но быстро, голос отправился в свободный полет. Обручью костра Навеки верна — Тебе не сестра, Тебе не жена. Последний звук слетел с губ, как маленькая ласточка, спорхнувшая с провода. Гитара затихла. И только это вернуло меня в реальность. Я открыла глаза и немного смущенно взглянула на Есенина. Его яркие глаза светились восторгом, лицо выражало крайнюю степень счастья. Он смотрел на меня так, как никогда еще не смотрел. — Кажется, распад отменяется, — проговорил он, не сводя с меня взгляда. Я счастливо улыбнулась. Становится все интереснее.