Зима растопит наш лед

POV Катерина Ребята приняли меня в группу с нескрываемым энтузиазмом. Они с удовольствием дали мне послушать их предыдущие песни, которые сумели записать в студии, рассказали, когда и каким образом проходят репетиции, сколько времени занимает музыка. Оказалось, что чтобы полностью вжиться в роль музыканта, нужно заниматься музыкой практически целые сутки. Таким образом, у меня совершенно не оставалось времени на учебу. Я прибегала из школы, даже не успевала покушать, и сразу ехала в клуб, чтобы до открытия суметь порепетировать. Публика восприняла меня горячо, особенно мужская часть аудитории. Они свистели, хлопали и улюлюкали, когда счастливый Есенин представил меня как нового солиста. Мы выступали всего раза два, но даже за эти два раза я успела окончательно и навсегда влюбиться в сцену. После первого выступления мы гуляли всю ночь напролет. Тогда-то я первый раз в своей жизни напилась. Есенин с трудом на руках занес меня в квартиру, раздел и уложил в постель, так что я сразу уснула. А утром, с похмелья, я пошла в школу, вот дура! Во второй раз мы немного посидели в ночном кафе, а потом отправились домой. Впереди намечалось большое выступление, которое должно было состояться уже через две с половиной недели, а мы даже не начали готовиться. Мы даже песни выбрать не могли! В итоге, разругавшись, ребята сказали что-то типа: «Пусть выбирает песни тот, кто будет их исполнять», тем самым свалив все на меня. Мужчины. Родители не давали о себе знать с нашей последней встречи, что странно для них. Мне постоянно казалось, что они что-то затевают, сидя в своем готическом логове. Каждый раз, идя в школу или возвращаясь домой из нее, я опасалась чего-то, когда приходила домой, я запирала дверь на все возможные замки, перед тем как в комнате включить свет, я плотно задвигала шторы, чтобы с улицы не было видно происходящего в комнатах. У меня явно развилась паранойя. Виктор так и не выходил на связь, и я часто думала вечерами, что с ним сейчас. Удивительно, но я чувствовала за него какую-то ответственность, ведь это из-за меня он получил. В школе все ребята наверняка уже знали о наших отношениях с учителем, хотя на людях мы это не выставляли. Ребята меня чуждались, парни по-прежнему смотрели с желанием и интересом, девочки с завистью, но никто со мной не разговаривал. Да и у меня особенной необходимости в теплых отношениях с одноклассниками не возникало. Я никогда не задумывалась о том, что мы с Есениным спим в одной кровати, вместе, но не друг с другом. Я имею в виду, мы не занимались сексом. Он не настаивал, а я старалась об этом не думать. Наверное, я еще не созрела для этого. Каждый раз, когда учитель прижимал меня к себе, а я чувствовала его возбуждение, и удивлялась, каким образом он все еще держится. Он был милым, отзывчивым, всегда приходил на помощь. Более того, когда у меня появлялись проблемы, и я звала его, его глаза загорались ярким задорным огоньком, какой загорается в глазах рыцарей перед долгожданным сражением. Когда я, взъерошенная и растрепанная, сидела за уроками или листала тексты песен, чтобы выбрать подходящую, он подолгу мог стоять в дверях и наблюдать за мной. Я делала вид, что не замечаю, чтобы не смущать его лишний раз. Я часто ловила его жадный взгляд на себе, особенно когда я расхаживала по дому в одной его футболке, сверкая голыми ногами. Вечерами он смотрел телевизор, развалившись на пол-дивана, а я сидела рядом и читала, украдкой поглядывая на его лицо. Было интересно наблюдать за тем, как оно менялось, в зависимости от того, что происходило на экране. Такие вечера выдавались редко. Обычно я была занята неотложными делами, заваленная кучей бумаг и учебников.

***

Последнюю неделю мы репетировали особенно усердно. Я составила для нашего выступления альбом из шести песен, четыре из которых были нашего собственного сочинения, одна, которая нравилась ребятам из предыдущих альбомов, а последняя опять Мельницы. Единицы из тех, кто ходили в клуб, слышали о этой группе, поэтому перепевать их песни было довольно безболезненным делом. Никто даже не обращает внимания на мой голос, ни капли не похожий на голос Хелависы. И вот мы третий час не слезаем со сцены и повторяем, повторяем, повторяем все эти песни снова и снова. Меня уже тошнило от каждой из них в отдельности, не считая, насколько сильно выворачивало от всех них, вместе взятых. Я уже жалела о том, что предложила быть солистом. А Есенин в который раз выкрикивал одни и те же слова: давайте, ребята, Катенок, поднажми! Ему-то легко говорить, он же не поет!!! Радовало лишь то, что день перед выступлением моим связкам нужен был отдых и, следовательно, все репетиции отменялись. В ночь перед выступлением я не могла уснуть, долго ворочалась на кровати, мешая тем самым спать учителю. — Катерина, — наконец не выдержал он. — Сколько можно? — Что? — раздраженно прорычала, начиная злиться еще сильнее. — Я не виновата… — Я тебя и не виню, — вдруг смягчился он, приподнимаясь на локте и глядя на меня сверху вниз. — Я перед своим первым выступлением не мог ни есть, ни спать целую неделю. Жил на успокоительных и антидепрессантах. В этот момент, глядя на его поблескивающие в темноте глаза, я поняла, что ничего не знаю о его прежней жизни, о группе, вообще ни о чем. Это даже поразило меня в какой-то степени. Столько пережили вместе, а я даже не интересовалась им как полагается. — Есенин? — да, я звала его Есениным даже наедине, это стало привычкой. — М? — он придвинулся ближе. — А расскажи мне о себе, — жалобно смотрю ему в глаза, чтобы он не смог отказать. — Прямо сейчас? — Угу. — В три часа ночи, — сколько обреченности в голосе. Прости, дорогой. — Да, пожааалуйста, — протянула я, невинно хлопая ресничками. — Ладно, — вздох. — Что именно тебе хочется узнать? — Зачем ты погубил свою жизнь и стал учителем? — задаю вопрос, который интересует меня довольно давно. — Ну-у, — он усмехнулся. — Мне захотелось. Что? Он сейчас серьезно? Ему захотелось стать учителем?!!! — По твоему лицу вижу, что ты в шоке, — пробубнил он смущенно. — Я был молод и глуп. — Ты и сейчас не умнее, — рассмеялась я, прикрывая лицо рукой. — Да, наверное ты права, — отозвался он, тоже посмеивалась. — Что ты имеешь в виду? Он выдерживает паузу, внимательно вглядываясь в мое лицо, как будто пытаясь запомнить каждый изгиб. С его губ не сходит загадочная полуулыбка. — Угораздило же влюбиться в такую… — он замолчал, не в силах подобрать слова. — Ну-ну, договаривай, — тепло разливалось у меня в груди, когда я думала о том, что для него я являюсь главной его проблемой. Так приятно доставлять кому-то неудобства. — В такую прекрасную, — заговорил он, разделяя слова. — Умную, рассудительную, безумно красивую… немного стервозную… — Врешь! — перебила я, состроив обиженную мордочку. — Безмерно стервозную. — Ладно, безмерно стервозную, но при этом милую и добрую королеву… Ада. Комнату заполнил наш смех и, думаю, если бы не довольно толстые стены, соседи нас бы на костре сожгли. Когда мы успокоились, и я смогла перевести дыхание, вопросы сами по себе полезли мне в голову. — У тебя есть братья или сестры? — Нет, я в семье один, — отозвался он не очень дружелюбно, поэтому вопросы о семье я решила больше не задавать. — А много у тебя было девушек? — этот вопрос волнует всех, пожалуй, и всегда. — А как ты сама думаешь? — Глядя на тебя, я могла бы сделать вывод, что… я у тебя первая в жизни девушка, — иронично продекламировала я, не переставая посмеиваться. — О, спасибо, я ошибся, назвав тебя доброй, — он откинулся на спину, делая вид, что больше не хочет со мной разговаривать. Ну да. Так я ему и поверила. — Нет, правда, сколько? — я нависла над ним, придерживая рукой свои волосы, чтобы они не падали ему на лицо. — Я хочу спать, — буркнул он, с трудом сдерживая улыбку. — Не уходи от ответа! — Много. — Много это сколько? — Много это столько, что я даже сосчитать не могу, — ой, вот это поворот. Интересно, а меня он вообще запомнит? В этот самый момент я пожалела, что вообще затронула эту тему. Стало так грустно и обидно не только за себя, но и за всех тех девушек, которые так же, как и я, наверняка, думали, что они особенные и «не такие как все». А оказалось, они стали частью той массы, с которой он когда-то был. Отгоняя от себя дурные мысли, я попыталась сменить тему. — А… как ваша группа сформировалась? — вопрос, первый пришедший мне в голову. Почему я с него не начала? — Все очень просто, — Есенин пожал плечами, обвивая рукой мою талию. — Мы с Виком познакомились на одной из вписок. Завязалось общение, потом дружба. Потом мы выяснили, что я играю на гитаре, а он поет. А потом мы так же встретили Ваню с Андреем, совершенно случайно, — его лицо стало задумчивым, как будто он погружался в воспоминания все дальше. — Точнее мы вытащили их из одной драки. Ну, знаешь… гомофобы, все дела… они уже тогда были парой. И мы просто стали играть вместе, вот и все. Он устремил на меня свои пронзительные глаза. Вы знаете то чувство, когда на вас смотрит любимый человек, а внутри все замирает и трепещет от одного его взгляда, от одной мысли о нем? Я больше не могу быть фальшивой рядом с ним. Теперь мне кажется, что фальшь — самое жестокое, что можно сотворить с человеком, который любит вас. Теперь мне и не нужно прятать свои чувства. — Эй, — тихонько позвала я его, прикасаясь кончиками пальцев к его щеке. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — незамедлительно ответил он. Надеюсь, что это правда. Надеюсь, что он не лжет. Может, я и правда особенная?.. На следующий день я не пошла в школу, а решила расслабиться в ванной. Может, небольшие спа-процедуры помогут мне? Я набрала в ванную приятную теплую воду с вишневой пеной, пока ванная полностью наполнялась водой, я сделала пилинг для лица, нанесла очищающую маску, затем добавила в воду немного эфирных масел и, раздевшись, уселась в обволакивающую тело пену. Как же хорошо сидеть в тишине, в тепленькой водичке, релаксировать, так сказать и вдруг услышать, как хлопнула дверь снаружи. Черт. Есенин вернулся немнооого раньше, чем я планировала. — Катерина! — послышался его зов, на который я хотела было ответить, но слова застряли у меня в горле. Я сижу в ванной с пеной, поэтому просто завернуться в полотенце не получится. На моем лице зеленовато-голубоватая маска, смывать которую минут десять от силы, а его шаги уже слышны за дверью. Которую я, кстати говоря, не замкнула. — Катерина, ты здесь? — дверь открывается, и на пороге возникает запыхавшееся кудрявое существо с сияющими глазами. Я широко улыбнулась, изображая на лице удивление, хотя скорее получилась гримаса ужаса. — Привеет! — протянула я перед тем, как меня оглушил дикий, неконтролируемый, я бы даже сказала, неприличный… ржач. По другому и не скажешь, честное слово. Он закатывался так громко, что мне даже пришлось действительно закрыть уши, чтобы не заработать контузию. Очень даже неловко получилось, особенно учитывая то, что под пеной я вся голая. А пена уже почти осела. — Эй! — закричала я так громко, как только могла, но утихомирить разошедшегося учителя не удалось. — Ты можешь выйти?! Он, задыхаясь и мотая головой, все же попятился назад, закрывая за собой дверь. Из квартиры доносились его предсмертные завывания, которые наверняка слышали все в округе. Как бы полицию никто не вызвал… Только когда он вышел, я смогла убрать руки от ушей и вздохнуть свободно. Какой же он… глупый. Ничегошеньки не понимает. Я выпустила воду, душем смыла с себя пену, а заодно и маску, помыла голову уже без особого энтузиазма, и вылезла из ванной на коврик. Умеет же этот черт все так испортить. Я вытерлась полотенцем, натерлась лосьоном для тела, чтобы кожа казалась мягче и шелковистее, надела домашнюю пижаму и вышла из ванной с полотенцем на голове. Завидев меня, развалившийся на кровати Есенин, издал звук тюленя и сильно зажмурился. Было видно, что он сдерживает смех изо всех сил, но… — Прости-не-могу! — слитно прокричал он, и истерика началась сначала. Из его глаз потекли слезы, все лицо раскраснелось и, казалось, опухло, он обеими руками держался за живот, не переставая выть и всхлипывать. Я же стояла, опершись плечом о дверной косяк и наблюдала за ним с таким видом, с каким наблюдают за животными в зоопарке. Ну или за умалишенными. С долей жалости и смеха. Когда же сие чудовище сумело успокоиться окончательно, мы решили обговорить план сегодняшнего мероприятия. Правда, это закончилось очередным моим приступом паники. Часа в четыре я решила сделать себе макияж, но распсиховавшись, размазала по лицу неудавшиеся в пятый раз стрелки. Макияж получался либо слишком натуральным, что со сцены никто бы не увидел моего лица, то слишком агрессивным, как будто я приехала из ближайшего байкерского клуба. В итоге, к шести часам вечера, у меня получилось сделать что-то типа «новогоднего мейка». Почему новогоднего? Потому что я вся буквально обсыпалась глиттером. Если не можешь ничего сделать — представь, что ты феечка. Или дура. Что же, прическа сделана, лицо накрашено и блестит, костюм выбран и уже упакован, что еще нужно для счастья? Ах, да, точно. Приехать туда вовремя и не опоздать!!! А как это сделать, если уже опоздал? POV Есенин Она была воистину восхитительна. Она шикарно смотрелась на сцене, как будто была рождена, чтобы сиять на ней. Ей на голове не хватало короны, и тогда она бы точно идеально вписалась в образ королевы. И сейчас, в своем кружевном белом платье по колено, на высоких массивных каблуках, с уложенными легкими волнами волосами, она выглядела, как ангел спустившийся с небес. Опять это глупое наваждение, когда путаешь исчадие Ада с дарованием Рая, поддаешься чарам милой девочки с душой дьявола, а потом удивляешься, держа в руках разбитое окровавленное сердце. Нет, она не разбивала мне сердце, я просто привел неудачный пример. Просто я не мог оторвать взгляда от этого юного бесенка, рожденного покорять. Правда, добившись, я перестал так превозносить ее над другими, перестал преклонять перед ней колени и полностью подчиняться. Например, я снова начал временами выпивать, возвращаясь к старой привычке, несмотря на то, что Катерина мне запрещала. Я не боялся потерять ее, потому что видел ее безграничную любовь ко мне и знал, никуда она не денется от меня. Ее голос заворожил меня с первых произнесенных ей слов, но я и представить не мог, что она может настолько хорошо петь. Когда она запевала, все замолкали и завороженно следили за каждым ее движением, жадно улавливая каждый ее звук и вздох. Нам пора уже выходить на сцену, потому что клуб до краев набит собравшимися послушать нас. Во мне нет ни капли волнения, я лишь чувствую, как переживает Катерина. Я прекрасно вижу, как она стоит, заламывая пальцы на руках, но зато с непоколебимым выражением на лице. Казалось, земля затрясется, случится хоть десять извержений вулканов, а на ее спокойном лице не дрогнет ни один мускул. Я успел слишком хорошо изучить мою девочку, ее повадки и привычки, чтобы поверить в это напускное безразличие к происходящему. Публика шумит. Пора. Ее глаза, воззрившиеся на меня с неким вызовом, так и сияют при свете прожекторов. Я ободряюще улыбнулся ей, а она лишь скривила губы в самодовольной усмешке. Глупая маленькая снежинка. Разве можно так умело скрывать свои эмоции? Нет, она прекрасно понимает, что я знаю ее настоящую, это видно по ее взгляду. Она вдруг глубоко вздохнула, тряхнула белесыми локонами и шагнула на сцену из-за кулис. В этот самый момент до меня дошла вся действительность: нам реально пора выходить на сцену! Концерт начался. Нацепив на лицо широкую белозубую улыбку, я подхватил акустику и стремительно вышел вперед, к шуму публики, яркому свету прожекторов и лазерных лучей, к музыке и веселью. Дикому безудержному веселью, которое никогда не сходит с этой сцены.