Зима растопит наш лед

POV Katherin Все изменилось. Стало лучше, чем было, как будто какая-то преграда была сломана между нами с Есениным. Нам стало проще общаться, проще быть вместе, все стало куда проще, чем было. Однако сейчас он начал скучать по Виктору, и это было сильно заметно. Он тосковал, подолгу переигрывал их старые песни, мог часами рассматривать фотографии, потягивая пиво или еще какую-нибудь дрянь. Я пыталась разбавлять его тоску, как могла, но… разве может девушка заменить лучшего друга? Нет. Не может. А тем временем до Нового года оставалась всего неделя. Все зачеты в школе были сданы на пятерки, я вышла, как и предполагалось, отличницей, и поэтому эту, последнюю, неделю я могла спокойно прогуливать. Оказалось, что у Есенина нет украшений для дома, поэтому пришлось ехать в супермаркет и закупаться. Я настояла на том, чтобы купить живую елку и поставить ее в зале. Для того, чтобы купить идеальную елку, пришлось ехать за город, к специалистам, которые выращивают деревья для праздников. Несколько часов я выбирала и, наконец, спустя три часа, мы вернулись с большой, пушистой, красивой елкой, которую поставили, как я и хотела, в зале. Предвкушение праздника — самое прекрасное, что только можно придумать. Подготовка, хлопоты, домашние дела… Я устроила генеральную уборку, выбросив абсолютно весь хлам, накопившийся в квартирке за время проживания здесь учителя. С самого детства я привыкла украшать дом так, что все приходящие восторгались и сыпали похвалами в сторону родителей, а папа с гордостью заявлял, что это дело рук его дочери. Вот и сейчас я провела три дня за украшением квартиры, начиная с самого утра, и заканчивая поздним вечером. Я стала реже появляться в клубе, хотя Есенин ходил туда каждый день. Он смирился с тем, что я отказываюсь каждый раз, и поэтому теперь даже не предлагал. Как-то раз, когда я уже закончила с украшением ванной комнаты (да-да, я украшала каждый уголок), а парень пришел из клуба и сидел опять с бутылкой Хейнекена в руках, уставившись в телевизор, я решила с ним поговорить. — Слушай, — я подсела к нему, проницательно заглядывая в его омраченное мыслями лицо. Мое сердце разрывалось от боли, когда он сидел вот так вот с потерянным видом и пил. — Может, пора позвонить ему? — Что? — он словно не слышал моего вопроса, продолжая глядеть невидящим взглядом в экран телевизора. — Позвони ему, эй! — я щелкнула пальцами перед его красивым лицом, вызволяя его из мира грез. Он непонимающе воззрился на меня, хлопая пушистыми ресницами. — Кому? — Виктору, — я закатила глаза. При звучании имени друга Есенин вздрогнул и нахмурился еще сильнее. — Нет, — он сложил руки на груди. Когда он так делал, я знала, что он просто не хочет говорить об этом, отгораживался от меня. Блондин насупился и отвернулся. Нет, дорогой мой, придется говорить со мной. Хватит сидеть и жалеть себя! — Милый, — я мягко прикоснулась пальцами к его щеке, поворачивая лицо в мой сторону. Моя рука крепко ухватилась за бутылку, осторожно вынимая ее из ослабших пальцев учителя и ставя ее на столик. — Ты ведь страдаешь, я вижу… — Я не страдаю, — попытался возражать он, но я поспешно приложила указательный палец к его губам, давая тем самым понять, чтобы он замолчал. И он замолчал. — Не нужно пытаться обмануть меня, ведь я слишком хорошо тебя знаю, — молчит, слушает. — У меня сердце разрывается на части, когда я тебя вижу таким, грустным и раздавленным… И, знаешь, я виню себя, потому что это из-за меня вы поссорились… Он не отреагировал на мои слова. Точнее его брови слегка изогнулись, вставая «домиком», а губы сжались в линию, этим всегда сопровождался мыслительный процесс. Хороший знак. — Если вы не помиритесь или хотя бы не поговорите, я буду до конца своих дней винить себя в том, что разрушила вашу дружбу, — понизив голос, проговорила я. — И поэтому, пожалуйста, позвони ему… Он молчал. Но его лицо исказилось так, что казалось, будто он испытывает такую боль… — Я, — наконец заговорил он хриплым голосом. — Я хочу, но… это Вик… — И что? — я положила руку на плечо парня, казавшегося сейчас таким слабым и беззащитным. — Ты его не знаешь. — Боишься, что он не простит тебя, — догадалась я. — Он слишком гордый, — прошептал Есенин, замолкая и начиная шмыгать носом. Только не говорите мне, что он собирается плакать, я этого не вынесу. — Ты можешь продолжать бояться, это нормально, но потом, в один прекрасный миг, ты вдруг осознаешь, что пробоялся всю свою жизнь, и что теперь все окончательно потеряно, а ты даже не попытался все исправить, — я понимала, что сейчас безжалостна, но мне необходимо это сказать. — Другое дело — попробовать, потерпеть поражение, а потом подняться на ноги и пойти дальше, уже без чувства потерянной жизни. Поражения делают нас сильнее. А полное подчинение своему страху — это еще большее поражение, после которого ты не сможешь подняться. Действовать или бояться дальше — решать тебе, но знай, что все можно исправить, если очень захотеть. Моя тирада была окончена. Васильковые глаза были полны слез и боли, но в них появилось и еще кое-что — решимость. Этого я и добивалась. — Я еще подожду, — после продолжительного молчания произнес Есенин, разрушив все мое героическое настроение. Я всплеснула руками, состроив жест «сдаюсь», и, тяжело вздохнув, удалилась на кухню, где меня ждал уже остывший чай. Когда я проходила мимо зала, учитель сидел в том же положении, но бутылка снова была зажата крепкими руками. Мой план не сработал. И вот долгожданное новогоднее утро. Я встала проснулась довольно рано и, повернувшись на бок, с радостью обнаружила рядом спящего Есенина. Он выглядел довольно мило, как большинство спящих людей, но для меня он был особенным. Полюбовавшись на кудрявое создание еще с минуту, я осторожно поднялась и на цыпочках вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. На сегодня у меня большие планы. Я умылась, вошла на кухню и поставила кипятиться чайник, по-привычке взглянула в окно и обомлела. Потому что за окном шел снег. Он падал крупными хлопьями на землю, снежинки кружились в воздухе, выделывая странные пируэты, все вокруг было белым и таким красивым, что у меня перехватило дыхание. Забыв о том, что еще слишком рано, я стремглав бросилась в спальню, запрыгнула на кровать с криками: — Проснись, там на улице!.. Есенин, ничего не понимая спросонок, сел в кровати, хмурясь и протирая глаза. Я схватила его за руку. — Скорее смотри в окно! — воскликнула я, подтаскивая бедолагу в окошку и распахивая перед ним шторки. Сначала он зажмурился от яркого белого света, но мой восторженный голос отчаянно призывал его «Смотреть скорее!», и он, все еще щурясь, разомкнул веки. На его помятом лице появилась счастливая улыбка, когда он рассматривал идущий снег, и она стала шире, когда он перевел взгляд на меня. А мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, настолько сильно я радовалась снегу. Счастье — это так просто. Можно быть счастливым из-за того, что светит солнце или идет дождь, из-за того, что летают птицы в небе или из-за того, что ты проснулся утром. Главное — это позволить счастью войти в твою душу и сердце, заполняя все внутри ярким лучистым светом, от которого хочется петь. Мы выпили по чашке чая с имбирем, разговаривая обо всем на свете. Я не переставала смеяться, а с лица моего Есенина не сходила улыбка. Он такой прекрасный. Когда он улыбается на щеках появляются ямочки, отчего кажется, что он совсем еще мальчишка, но никак не двадцати шести летний парень. Да, ему было двадцать шесть. Когда я узнала, это повергло меня в большой шок, но не оттолкнуло. После завтрака я принялась готовить. Мы решили устроить у нас вечером посиделки с друзьями, встретить Новый год вчетвером: мы и Ваня с Андреем. Но тогда как Есенин планировал отпраздновать вчетвером, в моих планах было пятеро, и, кроме меня, это знал только Ваня, с которым я предварительно советовалась. Ему эта идея показалась отличной, и он даже предложил сам позвонить Вику, но я настояла на звонке от меня. Так будет лучше. Весь день прошел за приготовлениями к вечеру, Есенин помогал как мог: резал салаты, тут же поедал их, за что получал от меня втык, но продолжал свои грязные делишки. Только часам к пяти, когда все блюда были готовы, я смогла выйти из кухни и без сил упасть на диван. Праздники — это здорово, но не когда ты дежурный по кухне. Дело оставалось только за тортом. Я завела тесто и положила его в холодильник, где оно должно провести еще часа два. За это время я успею… сходить в ванную. Я поднялась с дивана, а парень, сидящий рядом тут же встрепенулся. — Ты куда? — В ванную, хочешь со мной? — я усмехнулась, его реакции на это. Потому что голубые глазки загорелись демоническим огоньком и засверкали. — Ты серьезно? — он недоверчиво сощурился, и это послужило для меня толчком задуматься. Я серьезно? Серьезно ли я? Ляпнула, а сама не подумала, что ляпнула. Могу ли я? Хочу ли я?.. Определенно, да, но не сейчас. — Пожалуй, нет, — я направилась к двери, напоследок чмокнув вихрастую светлую макушку. — Я быстро. Выходя из комнаты, я услышала разочарованный вздох. Ничего, дорогой мой, когда-нибудь — да. Водные процедуры заняли как раз два часа и, выйдя из ванной с полотенцем на голове, я принялась за приготовление торта, а когда закончила, часы показывали половину девятого. А ребята должны прийти в десять. А еще нужно позвонить Вику. Но для того, чтобы это сделать, нужно куда-нибудь сплавить Есенина. — Солнце! — протянула я, входя в зал, где он так и сидел на диване. Когда это закончится, боже… — Да? — он поднял на меня затуманенный взгляд и только тут я увидела еще одну пустую бутылку из-под пива. Когда я уходила, а ванную, ее здесь не было. — Ты можешь сходить в магазин? — с меньшим энтузиазмом спросила я, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Зачем? — За… — я замялась, в панике придумывая, что же мне нужно. — За йогуртом. — Тебе нужен йогурт? Сейчас? — он был явно удивлен и немного раздражен. Он вообще когда выпьет, становится жутко раздражительным. — Да, — я кивнула, состроив непоколебимое лицо. — Мне нужен йогурт даниссимо со вкусом капучино. Пожаалуйста! — жалобные глазки, и вуаля! Он поднимается с дивана и идет одеваться. Я следую за ним, дабы удостовериться, что он оденется тепло, хоть магазин находится и не далеко. Зима все-таки… Кинув мне сухое «я скоро», он вышел в подъезд, а я, замкнув за ним дверь, схватила телефон. Ваня дал мне номер Виктора еще тогда, когда мы говорили, и я без промедления нажала на вызов. После четвертого гудка он, наконец-то, ответил. — Да? — его голос прозвучал лениво и довольно настороженно. Еще бы, незнакомый номер звонит в день Нового года. — Виктор? — я успокаивала себя тем, что раз я сама заварила эту кашу, мне ее и расхлебывать. — Да, кто это? — он явно не узнавал меня. — Это Катерина, — я выжидающе замолчала. Пауза. — Чего тебе? — выдал он. Я обрадовалась, потому что была уверена в том, что он бросит трубку. Но он не бросил, а это значит, что он хочет говорить. Ну или хотя бы не против. Я облизнула пересохшие губы. — Я звоню, чтобы сказать тебе, что мне очень жаль из-за всего произошедшего, — я перевела дыхание. Сердце билось все тяжелее. — Я не прошу простить меня, хоть и не понимаю, что такого я тебе сделала, но прошу… извини Есенина за все. Он очень страдает… — Извинения приняты, — перебил меня Виктор, явно желая поскорее закончить этот разговор. Ну мне так показалось. — Спасибо тебе, — я облегченно вздохнула, потирая переносицу. Желудок сжался в маленький комочек. — Что-то еще? — Да! — я пыталась придать своему голосу больше убедительности, но он все равно выдавал мое волнение. — Я приглашаю тебя сегодня к нам на ужин. — Зачем? — он насторожился. — Придут Ваня с Андреем, и мне показалось, что без тебя… — я замялась, подбирая нужные слова. От волнения все вылетело из моей головы. — Что тебя тоже нужно позвать, ведь вы же… одна группа. Вот дура, Катерина. Столько репетировала речь, а тут все на свете забыла. А из-за чего? Из-за волнения! Кто бы мог подумать. В трубке тишина, как будто он испарился, но до меня доносилось его усердное сопение, как будто он думал. А может и думал, кто знает. — Во сколько? — спросил он, и я возликовала: придет! — В десять у Есенина, — поспешно проговорила я, вся напрягаясь. Снова молчание. — Я приду, — пробубнил он, но трубку не положил. — Спасибо! — на радостях воскликнула я, начиная улыбаться в телефон. — Только… Я ничего не говорила ему, пусть это будет сюрпризом, ладно? — Ага. — До встречи, — я уже собиралась отключиться, когда услышала свое имя из динамиков. — Что? — Спасибо, что позвонила, — и гудки. Он отключился. И едва я успела положить телефон на тумбу, как пришел Есенин с моим йогуртом, который мне пришлось тут же выпивать, ведь я его «так сильно хотела»! За час я еле успела сотворить что-то с собой. Если честно, я выглядела, как и всегда: накрученные легкие локоны, несильный макияж, но сегодня а-ля феечка, нарядное простое платье, идеально выделяющее тонкую талию. Все было идеально. Часто меня тошнило от своей идеальности, но быть другой я просто не могла. Воспитание давало о себе знать. К десяти мы накрыли на стол в зале, я выключила свет и зажгла кругом гирлянды, отчего создавалось сказочное настроение. Они светились белым и желтым и казались звездами, а мы как будто попали в сам Млечный Путь. Огни на елке тоже спокойно горели, не мигая и не создавая резких перепадов. Все было опять-таки идеально, и сейчас мне это безумно нравилось. — Ты такая молодец, — я и не заметила, как Есенин подошел сзади. На душе было так спокойно, но в то же время радостно и волнительно, как будто предстоял великий банкет, а не скромные посиделки с друзьями. — Ерунда, — отмахнулась я, откидывая голову назад, на плечо парня. Он надел белую рубашку, закатал рукава по локоть, так что я могла наслаждаться его красивыми руками с выступающими венами, галстук свободно висел на шее. Я улыбнулась и прикрыла глаза. Как же я устала сегодня, но все еще полна сил и энергии. В дверь позвонили, и я ринулась встречать гостей. Это пришли Ваня с Андреем. — С Наступающим! — в голос завопили они, вваливаясь в квартиру. Они уже были выпившими, и принесли с собой еще две бутылки малоградусного игристого вина. — Рада вас видеть, — поприветствовала я их, принимая их верхнюю одежду. — Отнесу в спальню. Я положила пальто и куртку на кровать, и посмотрела время — пять минут одиннадцатого. Ну, Виктор, где же ты? — Где Вик? — раздался шепот Вани, который тихо пробрался за мной в спальню. Его глаза были обеспокоенными. — Он придет? — Придет, — кивнула я, нервно закусывая губу. — Надо потянуть время. Мы вернулись в зал, где Андрей и Есенин уже устроились на диване с гитарой. Они играли что-то мне не знакомое, смеялись шутили, но я видела, что блондин расстроен. Ясное дело, чем. Но сегодня его грусть окажется напрасной и неоправданной, как бы он ни хотел еще себя пожалеть. — Давайте есть, — предложил Андрей, и Есенин поддержал его, начиная подниматься с дивана, чтобы принести горячее. — Сиди, я сама! — поспешно воскликнула я и галопом умчалась на кухню. Десять-пятнадцать. Он опа-а-аздывает. Я несла блюда как можно медленнее, бегая туда-сюда раза четыре. Но когда предлоги уходить иссякли, мне пришлось сесть на свое место рядом с елкой. Черт. — Что ж, — торжественно произнес мой кучеряшка, поднимаясь со своего места. — Мне бы хотелось сказать тост… — но тут раздался звонок, оповещающий нас о чьем-то пришествии. Есенин устремил на меня вопросительный взгляд, вскидывая брови. Наступила тишина. Андрей переводил непонимающий взгляд с лица на лицо, Ваня выжидающе смотрел на меня. Не думала я, что это будет настолько неудобно и неловко. Я чувствовала себя подозреваемым в преступлении, которого и не совершала. Или совершала? Раздался повторный, более настойчивый звонок. — Кто-то еще должен был прийти? — озадаченно протянул Есенин, хмурясь на меня и, кажется, начиная все понимать. — Катерина-а? — Я открою, — снисходительно улыбнулась я и слиняла в коридор, подальше от накалившихся страстей. Лучше бы он пришел вовремя.