Зима растопит наш лед

POV Esenin Она так изменилась за это время, проведенное нами вместе. Признаться честно, я устал. Устал от ее постоянных перепадов настроения, устал от ее своеобразного образа мышления, от ее заскоков, устал от нее. Вспоминая Катерину вначале, как только я увидел ее, такую холодную и недоступную, я начинал задумываться о том, насколько сильно она изменилась. Я бы даже сказал кардинально. Раньше я с трудом выдавливал из нее улыбку, постоянно боролся за ее искренние чувства, чтобы она не скрывала их, и чего добился? Она открылась мне, но теперь мне уже было не за что бороться. Нет, я любил ее. Любовь. Такое странное слово, несущее в себе весьма двоякий смысл. Любовь или влюбленность? Влюблен я был в нее, безоговорочно. Но была ли это любовь? Любовь или привязанность? Я был к ней привязан и сильно, так что даже не мог представить себе квартиру без ее присутствия. Она внесла в мою жизнь разнообразие, которого я так желал. Но это разнообразие теперь стало обыденностью, такой гнетущей и надоедающей, какой мне и казалась теперь моя Катерина. Теперь сердце и душа требовали разнообразия, но каким образом получить его, я не знал. Наверное, я потому и согласился на репетиторство, потому что необходимо было чем-то разбавить свою однотонную жизнь. Ну и, конечно, мне предложили удивительно большие деньги за три занятия в неделю. Надо было еще тогда задуматься над тем, почему мне столько обещали, потому что сумма была действительно немаленькая. Но я, не размыслив как следует, не посоветовавшись с Катериной, согласился, как последний дурак, кем я и являлся на самом деле. Знал ли я, когда соглашался, чем обернуться эти занятия? Нет, я даже не задумывался о последствиях. А стоило бы. — Есенин, — как сквозь сон донесся до меня голос Виктора, возвращая меня в реальный мир. — Да? — очнувшись, переспросил я, растерянно глядя на друга, который в свою очередь прожигал меня обеспокоенными карими глазами. — Почему Катя не ходит сюда? — задал он вопрос, ни капли не меняясь в лице. Мы сидели в клубе, в гримерке, развлекались и сочиняли новые песни, поедая пиццу. — Я не знаю, — отмахнулся я, морщась. Думать о девушке не хотелось из-за недавней ссоры. — У вас все нормально? — ну почему Вик лезет не в свое дело?! Хотя… кому, как не ему беспокоиться обо мне. — Мы поругались, — тихо отозвался я, опуская взгляд в пол. Раздражение поднималось во мне, как проснувшийся дракон, заполняя все внутри злостью. Я злился на себя, на Катерину за то, что та не поддержала меня. — Причина? — Я согласился на репетиторство, не посоветовавшись с ней, — вскинулся я, давая гневу вырваться наружу. — Видите ли ей не нравится идея, что я буду преподавать астрономию для новой ученицы! Виктор задумался, а я пристально следил за ним. Кажется, он меня не поддерживал, и не разделял моей точки зрения о неправоте Катерины. — Она ревнует, — ответил он, пожимая плечами. — Это естественно. — Но ведь это беспочвенно! — воскликнул я негодующе. — Люди не могут контролировать свою ревность, — перебил меня брюнет. — Я сам ревнивый, поэтому знаю, что можно натворить глупостей, когда тебя заставляют ревновать… Это прозвучало, как намек. Я вспомнил, как он повел себя при первой встречи с Катериной. Пазл будто сложился воедино, и я прозрел. — Стой, — начал я, ошеломленно глядя на друга. — Значит тогда ты… ревновал? — Не совсем так, — он покачал головой. — Я злился. Ты проводил с нами мало времени, так что… — Ладно, — облегченно выдохнул я. — А то я уже много чего подумать успел. Виктор выдавил из себя сдержанный смешок и замолчал, о чем-то задумавшись. Он думал довольно долго, а я все ждал от него какого-нибудь совета. — Не заставляй ее ревновать, — наконец произнес он, горько улыбаясь. В этот момент я почувствовал, что сделал все не так, как должен был. Я должен был с ней поговорить, спросить ее мнения. Но если посмотреть с другой стороны, почему она должна решать, что мне можно делать, а что нельзя? Я закрыл лицо руками, тяжело вздыхая. Ничего не понимаю. В первую очередь я не понимаю самого себя. Я, как и обычно, вернулся домой только под вечер. Когда я зашел в квартиру, меня никто не встретил, я не услышал ничьего радостного возгласа, которым всегда сопровождался мой приход. Было темно, и только тоненький лучик света проникал из спальни в коридор через чуть приоткрытую дверь. Я тихо прошел и заглянул в комнату, где источником света, как оказалось, служила настольная лампа. Катерина сидела за рабочим столом, обложенная кучей учебников. Точно, завтра же начинается школа, как я мог забыть об этом. Голова девушки покоилась на раскрытой тетради, она спала. Что-то похожее на умиление скользнуло мне в душу, и я почувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. Мое чудо. Мое, никому не отдам. Я так же тихо, как вошел, стараясь не шуметь, расстелил постель, подошел к спящему милому созданию и осторожно дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и встрепенулась, подняла голову, начиная сонно озираться. Она выглядела сейчас такой растерянной и беспомощной, что я невольно ощутил укол совести. Как я мог давать ей повод для ревности, как мог настолько посредственно относиться к ней?! Она ведь моя девочка, такая милая и ранимая, такая холодная и излучающая тепло. — Что, — слабым голосом пробормотала она, фокусируя зрение на моем лице. — Все хорошо, — успокоил я ее, поцеловав ее в лоб. — Идем в кровать. Едва она оказалась в постели и завернулась в одеяло, то сразу же засопела, а я, погасив свет, вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. Катерина так устала, пусть спит. Завтра в школу. Я вспомнил о том, что завтра мне предстоит первое занятие с той девчонкой, и это послужило каким-то ударом хлыста. Интерес давал о себе знать. Что там за избалованная барышня из богатой семьи? Знал бы, что там за существо, я бы ни за что не согласился на это. Но я не знал. Именно поэтому влип в ужасную историю… POV Katherina Мы ехали в школу на новой машинке, которую я подарила Есенину. Это была раньше наша с Константином машина, но без него мне не хотелось ездить на ней. Именно поэтому красный спортивный Мустанг тысяча девятьсот шестьдесят шестого года стал подарком на Новый Год. За рулем сидела я, потому что у меня были права. Да, хоть мне и не было восемнадцати лет, права у меня были. А чего только и нет, когда есть деньги. Мы молчали всю дорогу, потому что мои мысли были заняты совершенно другим. А именно новенькой ученицей, у которой мой Есенин теперь будет вести дополнительные занятия. Я уже морально подготовилась к тому, что придется делить моего учителя с кем-то еще, но совершенно не подготовилась, что этот кто-то будет… учиться в моем классе!.. — Меня зовут Виктория, — я с ненавистью прожигала взглядом хрупкую девушку, которая стояла перед классом и осматривала всех присутствующих черными глазами, обрамленными пушистыми угольными ресничками. Ее глаза задержались на мне, в них проскользнула демоническая искорка, а на пухлых красиво очерченных губах заиграла заметная только мне злорадная усмешка. — Я перевелась посреди года и надеюсь, что вы примите меня в свои круги, — проговорила она, мило улыбаясь очарованным одноклассникам. Помнится, мной они также были очарованы. Люди не верьте ее милым речам, она все врет! Я как будто заглянула в свое прошлое, увидела себя, какой я была. Но суть не в этом, а в том, что эта сучка делает здесь, в моей школе?! В моем классе. В моей жизни… Я продолжала следить за черноволосой, с силой сжимая кулаки, отчего ногти больно впивались в кожу. Изящной походкой Виктория прошла на свободное место, за парту впереди моей, на соседнем ряду. Когда она садилась, то как бы невзначай обернулась, одаривая меня своим злорадным с издевкой взглядом. Что она задумала? Почему именно Есенин? Вдруг до меня дошел весь смысл ее пришествия. Это месть! Месть моего отца. Ее месть, ведь я опозорила ее брата. И теперь моя жизнь будет разрушена, если я все не предотвращу. Моя рука сама собой взметнулась вверх, привлекая внимание учителя биологии. — Можно выйти? — женщина только и успевает кивнуть, как я срываюсь с места и вылетаю из кабинета. Скорее к лестнице. На третий этаж. Предупредить Есенина, отменить занятия, предотвратить распад моей жизни!.. — Катерина! — пронзительный, острый, как лезвие, голос останавливает меня, и я замираю посреди коридора, слыша приближающийся со спины стук каблуков. Что ей нужно от меня? — Не поможет, — она усмехнулась, обходя меня и вставая прямо передо мной. Отвратительное смазливое лицо. Мерзкие черные глаза, так бы и выцарапала их! Вместо этого я выпрямила спину, надевая на лицо старую маску безразличия. В душе буря — на лице спокойствие и отстраненность. — Что? — переспросила я, будто не расслышала ее в первый раз. — Не имеет смысла пытаться отменить репетиторство, — сладко протянула она, улыбаясь одними губами. Фальшивая улыбка. Злорадная. Сука. — Мы удвоили сумму, так что… — она пожала плечами, наблюдая за моей отсутствующей реакцией. Но мне казалось, она прекрасно видит все, что происходит в моей душе. Она видит и боль, и отчаяние, и безысходность, и мало того, она наслаждается этим. Наслаждается моими страданиями. Страшно подумать, что когда-то я была такой же. Вместо того, чтобы вцепиться ей в глотку острыми ногтями, я растянула губы в непонимающей улыбке. — Я иду в туалет, Виктория, — сказала я, с трудом сдерживая эмоции. — О чем ты говоришь? — О, ты прекрасно понимаешь, о чем я, Катерина, — она сделала упор на моем имени, впиваясь колючим взглядом в мое лицо. — Не прикидывайся дурочкой. — С дороги, — вдруг изменившимся ледяным тоном отрубила я, ожесточенно глядя на черную тварину. Жаль, что не могу тебя убить, мерзкое отродье. Она усмехнулась мне в глаза, тем самым демонстрируя свое превосходство. Да, она была сильна. И полна жажды мести. Вильнув копной черных, как смоль, волос, она двинулась в сторону кабинета, покачивая бедрами и цокая каблуками. Я еле добралась до туалета, заперлась в кабинке и безвольно съехала по стене на грязный пол. Из моих глаз брызнули слезы. Слезы бессилия, слезы собственной беспомощности. Что я могу сделать, чтобы победить эту отвратительную свору?! Я одна. Одна. А их так много, и все они против меня. Рыдания разрывали мою грудь изнутри, а я зажимала рот обеими руками, лишь бы ни один писк не вырвался из моего рта. Паника заволокла разум, и я больше не знала, что мне делать. Хотелось кричать и крушить все на своем пути, но я не могла… И поэтому продолжала сидеть и зажимать рот руками, вся сотрясаясь от беззвучных рыданий. Когда я приехала домой, первым делом бросилась на кухню готовить вкусный обед. Провозившись с курицей два часа, а затем еще час просидев в ванной, я смогла нормально поразмыслить о произошедшем. Ну и что, что Виктория влезла в мою жизнь. Ну и что, что она пытается ее разрушить. Веди наша с Есениным любовь сильнее всех передряг, она сильнее всей ненависти, направленной на нас. Мы со всем справимся. Так ведь? Так? И с другой стороны, что Виктория может сделать? Есенин меня знает. Знает всю подноготную обо мне, так что она ничего не сможет наговорить ему. Он ей просто напросто не поверит. Если она предложит деньги за то, чтобы он бросил меня… Это смешно, он не настолько глупый. Плюс ко всему, он любит меня. Ведь любит? Честное слово любит? Я смогу дать ей отпор. Ничто не сможет нас разрушить, ничто: ни деньги, ни почет, ни слава… Так думала я, сидя на диване в пустой квартире. Так думала я, пока он был где-то там, в то время как должен был уже быть дома. Так думала я, когда он вошел в большой дом семьи Заревских, где его встретили, как дорогого гостя. Так думала я, поедая остывшую курицу в полном одиночестве. Он не отвечал на телефонные звонки. Он не сбрасывал. Он просто не брал трубку. За окном смеркалось, я все еще сидела на кухне за столом перед грязной тарелкой и холодным чаем в кружке, когда раздался звонок в дверь. Я бросилась к двери, уже намереваясь оторвать кудрявую голову этому негодяю, но увидев его, светящегося от счастья, встрепанного и запыхавшегося, я опустила руки. По телу разлилась приятная слабость, означавшая спокойствие и умиротворенность. Я расплылась в довольной улыбке, нежным взглядом следя за каждым движением моего дорогого человечка. — Катерина, что ты хочешь? — оживленно спросил он, протягивая мне только что полученные деньги. Десять тысяч. Наличными. За два часа работы. — Тебя, — лишь отозвалась я, откладывая деньги на комод. — И больше ничего, — я обвила руками его шею, даря ему многообещающий поцелуй. — Тогда возьми, — прошептал он, подхватывая меня на руки и не переставая улыбаться. Он прошел в спальню со мной на руках, ногой закрывая за собой дверь, тем самым отделяя нас от всего внешнего мира. Только мы вдвоем. Мы против всего мира. Навсегда.

***

Теперь походы в школу стали для меня настоящей пыткой. Ежедневные викторианские явления выжимали из меня все соки, и я не могла смотреть на милое очаровательное личико, на эти черные насмешливые глаза, на изящно изогнутую бровь в вопросительном жесте, словно говорящем «и что ты мне сделаешь? Ты бессильна, помни». Я и помнила. Как вообще можно забыть о собственном бессилии?! Я привыкла ощущать всю полноту власти, сконцентрированной в моих руках, а теперь… все это ускользало, как самый мягкий и дорогой шелк, утекало, как чистейшая вода горного озера, высыпалось, как горячие пески Сахары. То чувство, когда ты понимаешь, что ситуация больше не принадлежит тебе, что от тебя больше ничего не зависит, что решения принимает уже другой человек, и тебе приходится играть по его правилам этой большой жизненной игры. Ты не нужен. Ты ничего не значишь. Теперь тот человек главный. Пытаясь вернуть в свои руки хоть частичку былой власти, я стала намного нежнее относиться к Есенину, ласкалась, едва предоставлялась такая возможность, забегала к нему на перемене, чтобы побыть наедине и обменяться мимолетными поцелуями. Мне казалось, что даже он, единственный, за кого я еще держалась, тот, ради кого я была готова убивать, тот, чьей девочкой я была, даже он стал относиться ко мне с несвойственной ему холодностью. Я научилась вкусно готовить, чтобы у него был стимул возвращаться домой раньше, чем он теперь приходил, но разве можно удержать человека стряпней? Нет. Мне постоянно везде мерещился обман. Мне казалось, что все то и делают, что замышляют заговор против меня. Паранойя, вызванная разрывом с семьей, усилилась вдвое благодаря Виктории. Мне казалось. Казалось, казалось, казалось все, что угодно, все, что могло только оказаться правдой. Казалось, что Есенин меня больше не любит. А любил ли? Девочка моя, подумай, любил ли он тебя когда-то, если теперь так мало времени проводит с тобой? Если теперь ты обедаешь в полном одиночестве под звук тиканья часов. Если любовь, то она навсегда. Влюбленность проходит, от нее остается лишь слабый отпечаток, который исчезает со временем. Любовь же не проходит никогда, она неподвластна времени, ее не выжечь, не смыть водой. Любовь, она навсегда. Иначе — это уже не любовь получается. Так ведь, так? Если так, то получается, что… все было зря? Или нам есть еще за что сражаться? Смысл был, есть или временно утерян? Или пропал совсем, и никогда ничего не будет, как прежде? Одно мне стало вдруг ясно, как день, как лунный свет в ночной тиши: как раньше ничего не будет. Ничего. И никогда.