Зима растопит наш лед

POV Esenin Как я мог. Так. Сглупить. Катерина уже второй день не разговаривала со мной, хоть и оставалась в моей квартире. Я пытался объясниться с ней, потому что уже придумал достаточно убедительное оправдание своему ослиному поведению, но она просто не желала слушать! Каждый раз, когда я подходил к ней с попыткой завести разговор, она демонстративно отворачивалась, уходила, закатывала свои прелестные средиземноморские глаза, раздраженно рычала или вовсе проявляла полнейшее безразличие ко мне и моим словам. Я же, все сильнее и сильнее начинал на нее злиться. Я имею право высказаться! В груди кипела вода, заволакивая паром легкие, и я не мог нормально дышать из-за подступающего гнева. Хотелось схватить ее за волосы и приложить со всей силы хорошенькой белобрысой головой о стол. Или стену. А чего ты хотел, Есенин? Ты хотел, чтобы она обнимала тебя, жалела, прощала тебе все твои промахи и косяки? Она и так достаточно тебе простила, теперь еще это? Ты пил, — она простила. Ты гулял ночами напролет, — она простила. Ты стал относиться к ней, как к дерьму, — она и это простила тебе. Думал, она простит тебе еще и измену? Идиот. Но если с другой стороны посмотреть, то я ей не изменял. Ничего не было. Так что она обижается на меня впустую, могла бы хоть выслушать. Так, стоп. Впустую? Она, черт возьми, порвала со своей семьей ради тебя, она переехала к тебе, осталась без своей роскошной богатой жизни, и все это, Есенин, ради тебя. Кого хуя ты ее обвиняешь? Она обижается на тебя за то, что ты ей солгал. Мерзко. Грязно. Безалаберно солгал человеку, который любит тебя всем сердцем. И ты полнейший кретин. Да, я знаю это… — Сергей Александрович? — звонкий голос Виктории заставил меня оторваться от внутреннего диалога с самим собой, и вернуться обратно к дополнительным занятиям. Я вскинул на нее взгляд, чуть приподнимая брови в вопросительном жесте. Ее черные глаза искрились, бегая по моему лицу в поисках чего-то. Я извинился за рассеянность, все еще не в силах перестать думать о Катерине, которая где-то дома, готовит уроки. Или пьет чай. Или смотрит телевизор. Или вообще существует, пока я здесь, с другой девушкой. Да, Виктория была красива. Но не более красива, чем Катерина, просто красота моей девушки мне приелась, стала привычной, а вот Виктории… Она была внешне полностью противоположна моей Кате. У нее была смуглая бархатистая кожа, сильно-выраженные скулы, острый подбородок и не менее острый язык, черные, как смоль или уголь волосы, такие же черные ресницы, пушистым веером обрамляющие черные глаза-ониксы. Глазам стоит уделить особое внимание. У Катерины были синие-синие, полные подводной жизни глаза, под обманчивой пенкой которых скрывались айсберги ледовитого Океана, в которых бушевали адские Тихоокеанские штормы, в которых сам Посейдон зверствовал и бесновался, в которых Зевс-громовержец метал молнии, в которых сохранилось выражение мудрости Афины и красота Афродиты. В глазах же Виктории скопилась вселенская тьма, поглощающая меня все сильнее и сильнее, окутывающая меня своим черным плащом, увлекая за собой в самые недры Ада. В ее глазах поселился Дьявол, и когда он разжигал свои костры, мне казалось, что пламя охватывает всего меня, и я, сгорая, оставляю после себя лишь пепел. Я думал Катерина была Адом, нет. Адом была Виктория.

***

— Я дома, — провозгласил я, переступая порог квартиры, которая стала такой холодной, но все еще родной. В ответ тишина. Я заволновался, потому что никаких признаков жизни квартира не подавала. Свет горел в зале, на кухне и в ванной, но стояла такая тишина, что по моей коже пробежал холодок. Я уже отчетливо представил холодный трупик в кровавой ванной или бездыханное тело на диване… — Катерина? — я влетел на кухню, и облегчение раскатилось по всему телу. Она пила чай. Точнее уже остывший чай стоял перед ней на столе, в ее любимой чашке, которую я подарил ей когда-то. Ее взор был устремлен в стену напротив, но как будто она ничего не видела. Или видела, но игнорировала мое присутствие. Скинув куртку прямо на пол, я сел на табурет, тяжело вздыхая и не сводя напряженных глаз с блондинки. Она моргнула, но не шевельнулась. — Эй, — мягко позвал я, собираясь с мыслями. — Можем поговорить? Ноль реакции. Серьезно, она даже не кинула на меня привычный ледяной, полный презрения и безразличия взгляд. — Послушай, я виноват, — сжимает кулак, костяшки белеют. Она так делает, когда ей больно — впивается ногтями в кожу на ладонях. Я давно заметил, но не мог ничего против сказать. — Я правда не хотел, понимаешь… я не знаю, что на меня нашло, — уже смелее продолжал я, оживленный тем, что она слушает. — Мне просто стало очень паршиво и… Ее хмыканье прервало меня на полуслове. Я взглянул на нее с неким удивлением, что смешного я сказал? Ее красивые правильные губы изогнулись в грустной усмешке, все лицо исказилось недоверием и презрением. — Хватит оправдываться, — твердым голосом произнесла она, устремляя свои прямолинейный глаза на меня. — Хватит, слышишь? Я опешил. И что мне теперь делать, когда она заговорила со мной? Если не оправдываться, то что мне делать. Я привык всегда искать оправдание своим действиям, убеждая себя в том, что был не виноват, хотя на самом деле виноват! Я виноват! — Ты постоянно ищешь себе оправдание, — повторила она мои мысли, будто читала их, как открытую книгу. — Вместо того, чтобы просто раскаяться. — Я раскаиваюсь, — поспешно выпалил я, не веря тому, что Катерина разговаривает со мной. — Я не верю, — отозвалась она, поджимая губы и опуская взор в столешницу, а затем снова пристально посмотрела на меня. От нее веяло холодом, как раньше. Метель словно снова вскружилась, несмотря на то, что теплый февраль уже вступил в свои права. Мое сердце сжалось, пропустило удар, а затем забилось с неистовой силой. Моя девочка. Все равно моя. — Прости меня, — прошептал я, сглатывая комок, вставший поперек горла. — Пожалуйста, Катерина, прости меня, — снова поджимает губы, грустно смотрит в окно. — Я встану на колени, Катерина, только прости меня, — я опустился перед ней на колени, аккуратно беря с свои ладони ее холодную маленькую ручку. Она ее не вырвала. — Пожалуйста… Я умоляюще смотрел на нее, глаза защипало от слез, а сердце разрывалось от боли. Если она меня не простит, я умру. От горя. Сопьюсь и умру. — Ты дурак, — шепчет, начиная активно смаргивать слезы. — И я тебя ненавижу… Она нежно обхватила мое лицо ладошками, склонилась прижалась своими губами к моим. Настойчиво, отчаянно, сильно… — Спасибо, — выдохнул я, отрываясь от нее и заглядывая в ее глубокие океаны. Сколько там боли, сколько там счастья. И как смогла эта девчонка настолько сильно запасть мне в душу? Но даже в этот момент примирения и думал не только о моем синеглазом создании, но и другом черноглазом… Что со мной происходит?

***

Катерина захотела научиться играть на гитаре. Теперь мы часто сидели в зале, она держала громоздкую гитару на своих коленках, неумело обхватывая гриф тонкими пальчиками. Честно сказать, схватывала она все налету, ей не приходилось повторять дважды, она не жаловалась на неудобства, если у нее что-то не получалось, она злилась, но упорно продолжала заниматься. К концу месяца она уже отлично брала все легкие аккорды, которые не требовали барре, быстро их переставляла и играла разными боями. Я даже удивился, что она так быстро всему научилась. Было бы у меня все так просто. Мои отношения с Викторией становились все более непонятными и запутанными. Я явно нравился ей, и она даже не пыталась это скрыть. Девушка могла открыто флиртовать со мной, стреляя глазками и отправляя в мой адрес многозначительные улыбки. Однажды она поцеловала меня в щеку, когда я уходил от нее к себе домой. Тот вопрос, когда я собирался остаться у нее на ночь, мы никак не затрагивали и не обсуждали. Мне не хотелось, она видимо считала это тем, что не важно. Чем больше я общался с Викторией, тем сильнее начинал сомневаться в своих чувствах. Она оказалась забавной, шутливой, смешной и веселой. Солнечным человеком ее назвать, конечно, нельзя, но и снежной королевой, как Катерина, она не была. Что-то среднее. Золотая середина. Она часто улыбалась, намного чаще, чем Катя. Катя была взрослой, рассудительной девушкой, которая многое пережила за свою короткую жизнь, много боли вытерпела, а теперь не могла рассуждать по-детски, как Виктория. А Вика верила в инопланетян, во внеземные цивилизации, в жизнь на Марсе. Она интересовалась абсолютно всем, что было связано с космосом. Если сначала я мог поверить Катерине, что эта девушка является «той еще сукой и стервой», то сейчас, исходя из личного с ней общения, я ни за что не могу верить в это. Виктория добрая. Можно сказать, что отзывчивая. И… Она нравится мне. Нет, она действительно нравится мне, не просто, как человек, а как девушка… Догадывается ли Катерина об этом? Наверное, да. Она убеждает себя в том, что ей все кажется, пытается искренне верить мне. И от этого я чувствую себя еще большей тварью. Я совсем запутался. Что мне делать? Я постоянно задавался этим вопросом. И не мог найти ответ. Потому что разве могу я просто указывать чувствам, что чувствовать и к кому чувствовать. Нет, я этого не могу. Или… POV Katherinа Если он думает, что я тупая, и ничего не замечаю, то он полнейший идиот. Я все замечаю, все вижу, вижу, как он стал относиться ко мне, вижу, что он охладел, он стал меньше времени проводить дома, и все сильнее задерживается у Заревской, обосновывая это зарплатой, но я все прекрасно понимаю. Это не зарплата, это чувства. У него есть что-то к Виктории, и я ничего не могу с этим поделать. Чувство собственного бессилия привело меня к преддверию депрессии. Я уже ощущала холод и пустоту, просачивающиеся в душу, как вездесущие тени, иногда резко осознавала, что уже который час сижу на диване, ничего не делая, и смотрю в одну точку. Когда он долго не появлялся и не звонил, у меня из глаз начинали бежать слезы, меня охватывала паника, затем все переходило в истерику, и заканчивала я в углу какой-нибудь из комнат, сидя и обхватив колени руками, спрятав лицо и судорожно всхлипывая. Это состояние и привело меня к телефону, на котором был набран номер Вика. Кнопка вызова, гудки, волнение, привычное растягивающее гласные «Да-а» или «Але-е» или «Слу-ушаю-у». — Вик, — тихо произнесла я голосом в нос, потому что недавно закончила истерить. — Можем встретиться? — Да, конечно, — обеспокоен. — Где? — В нашем кафе? — предложила я первое место, которое пришло на ум. И которое неразрывно связано с ним. — Окей, буду там через… двадцать минут, идет? — Идет, — выдохнула я, благодарно улыбаясь, будто он может увидеть меня. — До встречи. — Пока-а, — положил трубку. Опустошенность — вот что чувствовала я последние дни. Скоро март, весна, а я как выжатый лимон, обессилена, сбита с пути, не знаю, как мне быть дальше. Я подошла к зеркалу, висевшему в ванной, но ужаса не почувствовала. Какое отвратительное состояние. Я с трудом перекрыла синяки под глазами консилером, сделала свой повседневный макияж, но даже это не придало мне более бодрый вид. Взгляд был потухшим и замученным, как будто я пережила вторую мировую, минимум. Одевшись, я вышла на улицу. Солнце радостно сияло в небе, и люди неспеша прогуливались, наслаждаясь теплыми деньками. Я полной грудью вдохнула свежий воздух, надеясь, что хоть он освежит меня. Помогло. Я зашагала к автобусной остановке намного бодрее, чем чувствовала себя на самом деле. Я сидела в полупустом кафе за нашим столиком, то и дело взглядывая на часы. Прошло уже тридцать минут, а Вика все еще нету, хотя обещал быть через двадцать. Как это в его стиле. Раздалось звяканье колокольчика, оповещающее о приходе нового посетителя, и я, подняв глаза, с облегчением увидела брюнета, расстегивающего на ходу куртку, бойко направлявшегося ко мне. Его лучистые карие глаза словно распространяли энергию, даря ее мне. Я невольно отразила его улыбку, такую чистую и искреннюю, что казалось, он счастлив. Но почему, вот другой вопрос. Он уселся напротив меня, подпирая голову руками, и устремил на меня заинтересованный выжидающий взгляд. Я вроде уже собралась заговорить, но едва взглянула на парня, все мысли покинули мою голову, и я продолжила сидеть с растерянно-раскрытым ртом, не зная, с чего мне начать. Виктор, кажется, заметил мое замешательство и усмехнулся. — Для начала, привет, — бодро произнес он, все еще усмехаясь краешком правильных губ. — Да, — напряженно выдохнула я, в издав печальный смешок. — Как жизнь? — его веселые глаза сверкали будто собственными огоньками, оживленное подвижное лицо светилось счастьем и интересом. — Ну, — я замялась, нервно кусая губы. — Ну? — переспросил он, улыбаясь шире. — Отлично? — слишком неуверенно предположила я, пряча взгляд от парня. — Нет, Кать, — от такого звучания своего имени я вздрогнула. Из уст Вика это звучало не так уж и скверно. — Ты не просто так мне позвонила. — Ты прав, — я решила сдаться без боя. — Есенин… Спазм в горле заставил меня замолчать, и я на мгновенье зажмурилась, лишь бы не заплакать. Только не плакать при Викторе. — Что он натворил? Глупый вопрос, что он натворил. Все это он натворил, начал этот бессмысленный недороман, а теперь разрушает мою жизнь, безжалостно разбивая мне сердце и разрывая душу. Я набрала в легкие побольше воздуха, отмечая то, что мне его катастрофически не хватает, и все еще не знала, что сказать. Я так трижды вдыхала, выдыхала, начиная все сильнее нервничать и корить себя за неподготовленность к данному разговору. Нужно было сначала написать сценарий, и лишь потом дергать человека с места. Дура. — Эй, — мягко произнес он, накрывая мои сплетенные в замок руки своей широкой ладонью. — Успокойся, все хорошо. Я только теперь обратила внимание на его руки. С длинными красивыми пальцами, сильно выделяющимися суставами, когда-то выбитыми костяшками, значит, раньше он много дрался, я мысленно усмехнулась, выпирающими из-под кожи голубоватыми дорожками вен, которые так и вились по руке вверх, скрываясь под множеством браслетов и веревочек, среди которых я с удовольствием заметила свой подарок. Приятно. — Извини, — пролепетала я, прямо глядя ему в лицо. — Что трачу твое время. Вик театрально закатил глаза и цокнул языком, тут же озаряясь добродушной улыбкой. — Я рад быть с тобой, — с каким-то странным нажимом отозвался он, стреляя карими щенячьими глазами. — Я. Я думаю, у него что-то с Викторией, — быстро проговорила я, следя за реакцией парня. Он нахмурился при моих словах, внимательно вглядывался в мое лицо, исказившееся от мысли о проблеме. — А что он говорит? — наконец ответил он, приподнимая брови. — Я не говорила с ним об этом, — качаю головой. — Тогда поговори, — пожимает плечами. — Он расскажет правду. — Нет, — уперто возражаю я. — Он не станет говорить правду, Вик, я вижу. Я хотела спросить, знаешь ли ты что-нибудь об этом? — выжидающе смотрю на него. Внутри все замирает, но по его лицу понимаю, что он ничегошеньки не знает. — Мы не общаемся в последнее время, — с горчинкой в голосе выдает, морщась, как от неприятных воспоминаний. Воцаряется недолгая тишина в нашем разговоре, я обдумываю следующий вопрос, слушая беззаботную болтовню других посетителей, он смотрит в окно. — Извини за то, что было тогда, — сказала я, чуть сконфузившись. — Я не соображала… Он вдруг резким движением повернул голову в мою сторону, теплые глаза заметно ожесточились, придавая курносому лицу немного зверское волчье выражение. Недолго он сверлил в моем лбу дырку одним лишь острым внимательным взглядом, а затем снова посмотрел в окно, уже с грустью. — Ну да, — протянул он, снова лениво и будто бы неохотно. — Я тогда тоже выпил немного. — Странно, от тебя не пахло, — прищурилась я, а парень склонил голову вбок, делая вид, что мои слова не имеют значения. — Я помню, тогда от тебя пахло мятной жвачкой… — Арбузной, — исправил он, тем самым попавшись в мои сети. Я, довольная собой, растянула губы в ухмылке, наиграно-надменно вскидывая подбородок. Я помню вкус арбузной жвачки, дорогуша, не думай, я не запамятовала. Просто ты сейчас подтвердил мои догадки о том, что не пил в те сутки ни капли спиртного. — Ладно, я не пил, — прочитав мои мысли, сдался он, исподлобья глядя на меня. — У тебя еще есть вопросы? — Да, — я активно закивала головой, невинно хлопая ресничками. — Давай напьемся? — Сейчас? — я кивнула, а он смерил меня удивленным воодушевленным взглядом. — Куда пойдем? — К тебе? — вопросительная интонация лишь придавала иллюзию, будто у него есть выбор. На самом же деле мы по-любому шли к нему либо не шли никуда, а пить он сто процентов хотел. Потому и согласился. — Без проблем, — он поднялся с места, застегивая куртку, которую так и не снимал. — Ну, ты идешь?

***

-… между ними что-то точно есть, — заговорщически бубнила я, крепко сжимая пальцами бутылку того напитка, который я никогда не одобряла. — Он вечно с ней, постоянно пропадает целыми днями, не-звонит-не-пишет… приходит только к ночи ближе… — Катерина! — громко прервал меня парень, свойски закидывая руку мне на плечи. — Хватит о нем! Поговорим о нас! — О нас? — не поняла я, хмурясь, и только потом до моего опьяневшего мозга дошел смысл фразы. — О нас! Конечно, давай. — Расскажи о себе, — немедленно выпалил он, отпивая из своей бутылки. Его рука все-то покоилась на моих плечах, до чего мне не было никакого дела. — Это так не работает, — захихикала я, прикрывая рот ладонью, не переставая поражаться, от чего все-таки я так хихикаю. Просто смешно. — И что тогда делать? — улыбнулся Вик, сверкая глазами. — Ну, — я задумалась. — Давай будем задавать друг другу вопросы поочередно? Я первая. — Будто у меня есть выбор, — усмехнулся он, я пропустила мимо ушей. — Сколько тебе лет? — первый вопрос, пришедший на ум. Как банально, боже. Катерина, ты ли это, я тебя не узнаю. — Двадцать пять. На год младше Есенина, ясно. — Моя очередь, — парень оживился. — Есенин у тебя первый? Если бы я была трезвая, мои глаза выпали бы из глазниц от такой безалаберности и бестактности, но я не была трезвая, а следовательно, вопрос показался мне абсолютно нормальным, даже серьезным, и я деловито нахмурилась, имитируя мозговую деятельность. — Безоговорочно и бесспорно первый, — подтвердила я, активно кивая головой. — Во всем первый. Чемпион. — Ясно, — он хитро прищурился. — Теперь ты. — Как твоя фамилия? — допиваю остатки содержимого бутылки, отставляю ее в сторону. — Ты будешь смеяться, — Виктор опустил взгляд, смущаясь, но я настаивала, и вскоре, он сдался. — Это правда забавно… Маяковский. — Да?! — чересчур громко воскликнула я, широко улыбаясь. — Какое совпадение, боже мой! Я не думала, что такое бывает! — Да, я тоже, — карие глаза воззрились на меня с характерным Вику лисьим прищуром. — Ты не хочешь вернуться в семью? — Не-а-а, — протянула я, ковыряя короткими ногтями крышку на новой бутылке, которую я вытащила из пакета. — Открой, — капризным тоном попросила я, протягивая бутылку парню. Он ловким отработанным движением откупорил ее о край стола и отдал обратно в мои вытянутые в просящем жесте ручонки. Я поспешно отхлебнула из горла. — Не люблю своего отца, свою мать, они настоящие изверги, отобрали у меня моего Константина, а ведь я любила его больше самой себя, — жалобно запричитала я, начиная раскачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивая бутылку. — И теперь я не знаю, где он и с кем он, может он вообще уже умер, а я все тешу себя… — Кать… -… надеждами, что он вернется ко мне и… — Кать. -… мы заживем, как было прежде, но… — Катя! — Что? — я словно первый раз услышала его зов. — Вопро-ос. Но я так и не успела придумать вопрос, потому что до меня донеслись звуки знакомой мелодии, исходящие от колонок. Я поднялась, подошла к источнику звука и вывернула колесико посильнее, пытаясь одновременно узнать песню. Так и не узнала, но мое тело быстро поймало ритм и начало двигаться в темп с музыкой. — Что ты делаешь? — перекрикивая музыку, спросил Виктор, с улыбкой глядя на меня. — Танцую, — просто ответила я, закрывая глаза и полностью отдаваясь под власть музыки. Мое тело совершало хаотичные движения, не лишенные поставленной изящной пластики, все-таки уроки танцев не прошли даром. Песня сменилась другой, та следующей, я потеряла счет композициям. Но вот я ощутила горячие крепкие руки на своей талии, обжигающее дыхание на шее. Не переставая танцевать, я придвинулась ближе к мускулистому телу, ощущая его спиной. — Вопрос? — пропел он мне на ухо, а я засмеялась от щекочущего дыхания. — Ты пьян? — сквозь смех проговорила я, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и оказываясь лицом к лицу с разгоряченным Виком. На его впалых бледных щеках выступил румянец, глаза хитро блестели, а губы растянулись в кривой улыбке. — О, да, — выдал он, обвивая руки вокруг моей талии, отчего я вплотную были к нему прижата. Если бы не алкоголь, я бы тут же отскочила назад, но в настоящий момент мне все казалось абсолютно правильным, и мне нравились его прикосновения. Нравились его грубые руки, нравилось его крепкое жилистое тело, курносое хитрое лицо… Я рассмеялась, сама не зная от чего. Все так кружилось, и мне было так хорошо! — Твоя очередь, — я ткнула его пальцем в грудь, насколько могла позволить себе это действие. Музыка проникла в сознание, я ничего не соображала. — Поцелуешь меня? — этот вопрос не относился ни ко мне, ни к нему, но к этому времени я уже забыла суть игры, и поэтому… Прижалась губами к его губам, ощущая резкий вкус алкоголя. Его язык ворвался в мой рот, переплетаясь с моим, пальцы с силой сжали талию, одна рука скользнула на ягодицы. Я запустила пальчики в его прямые темные волосы, приподнялась на носочках, чтобы было удобнее. Дыхание сбилось, мозг не соображал, а организм подавал сигналы о (нестерпимом) желании, которое анакондой свернулось внизу живота. В заднем кармане завибрировал телефон, и это словно послужило сигналом к резкому временному отрезвлению. Я отскочила к колонкам, убавила громкость, одновременно выуживая сотовый: звонит Есенин. Невольная глуповатая улыбка заиграла на моих губах и, приняв вызов, я приложила телефон к уху, пропев сладким голосом. — Милый, привет. — Где ты? — раздался из динамиков грозный раздраженный голос учителя. Именно учителя, потому что таким тоном учителя спрашивают опоздавших детей, где те шлялись пол урока. — Я у Маяковского, — непоколебимо ответила я, не отдавая отчет в том, что мой язык предательски заплетается на данной фамилии. — Ты пьешь? — удивлен, поражен, разочарован. — Не то, что бы да, но… — я стрельнула глазами на хмурого, как грозовая туча, Виктора. Он сложил руки на груди и сверлил меня злыми глазами. — Сейчас я за тобой приеду, никуда не уходи, — строго отчеканил он, вздыхая на слове «приеду». — Поняла? — Да, — я кивнула и положила трубку. Странное довольное ощущение разлилось в груди. Есенин беспокоится обо мне, он звонит мне и спрашивает, где я. Он приедет за мной. Он любит меня. — Что? — голос Виктора острым копьем ворвался в затуманенное сознание. — Он сейчас приедет за мной, — через улыбку произнесла я, щурясь, как сытая кошка. — Он любит меня. — А ты его? — парень подступил ближе ко мне, сверху вниз внимательно глядя на меня, пытаясь что-то отыскать в моем довольном лице. — Больше всех на свете, — промурчала я, растворяясь в собственном идеальном мире счастья, любви и… надежды.