Зима растопит наш лед

POV Esenin Как я упустил момент, в который моя девочка, моя аристократичная, умная, холодная, рассудительная, снежная королева стала обычной среднестатистической девушкой двадцать первого века? Как я допустил это? Ответ на эти два вопроса весьма прост не незамысловат: Виктория. Я влюбился в другую, пугало то, что Катерина знала это. Но самое ужасное кроется не в том, что она знала, а в том, что несмотря ни на что, она любила меня по-прежнему сильно и безотчетно, и ничего не могла поделать с собой. Я с собой тоже ничего не мог поделать. И сейчас, пьяная, она ластилась ко мне, словно кошка, терлась головой о плечо, бормотала слова о любви и безграничной преданности, мешая мне вести машину. Пару раз она пыталась поцеловать меня, но я ловко уворачивался, отталкивая девушку от себя, ссылаясь на то, что я за рулем. На самом же деле я просто не мог целовать ее, не мог реагировать на ее ласки, потому что... мои мысли витали далеко-далеко за пределами этой машины...

Flashback...

- Может ты все-таки останешься? - черные глаза интригующе поблескивали в полутьме большой дорого-обставленной комнате. - Родители вернутся только через два часа... - И чем займемся? - пониженным голосом произнес я, заправляя за ухо девушки выбившуюся темную прядь. Мы лежали на ее кровати, я обнимал ее, а она прижималась ко мне всем своим миниатюрным телом, заглядывая мне в глаза снизу вверх. - Я придумаю, - она жадно поцеловала меня в приоткрытые губы, и я, не сопротивляясь, ответил. Это не был наш первый поцелуй. И мы не в первый раз вот так валялись на ее кровати, в полутьме комнаты, с задернутыми тяжелыми занавесками, через которые не проникал ни единый лучик света. Мое тело моментально отреагировало на поцелуй, на жаркий шепот Виктории, на ее прикосновения, и мое сердце забилось чаще. - Остаешься? - оторвавшись от меня спросила она, прекрасно понимая, каков будет ответ. Конечно, Вика, конечно я останусь! Она самодовольно улыбнулась и запрыгнула мне на колени, оказываясь верхом на мне. Ее руки прошлись по моей груди вниз, к краю рубашки, в то время, как взгляд не отрывался от моего лица, выжидая реакцию. Я улыбнулся, сжимая пальцами ее бедра, а она соблазнительно закусила губу. Перекинув копну черных гладких волос на левое плечо, она склонилась надо мной, снова целуя в губы. Это поцелуй был еще жарче предыдущего, он был бешеным, страстным, обжигающе-возбуждающим. Она целовала меня так, как никогда еще не целовала, и я, честно признаться, не ожидал от нее такого активного проявления желания. Виктория тяжело горячо выдыхала мне в губы, одновременно расстегивая пуговицы на моей рубашке, которая вскоре отлетела в сторону. В один момент она выпрямилась, через голову стягивая с себя водолазку и тоже отбрасывая ее, и сразу вернулась к моим губам, опустилась ниже на шею, на грудь, еще ниже... Я даже растерялся, потому что Катя никогда ничего подобного не вытворяла. Она была скромной, временами даже стеснительной, для подобных дел ей требовалась полнейшая темнота, и то она робела и напрягалась. Я был доминантом. А Виктория уже (отчего-то) умелым движением расстегивала ремень, ширинку, стягивала с меня джинсы, как-то хищно ухмыляясь и сверкая на меня глазами. В этот момент на ум пришел вопрос: где она всему этому научилась? Я не мог перестать сравнивать Викторию с Катериной, но сильнее всего меня пугал тот факт, что происходящее мне нравится все меньше. В голове что-то щелкнуло, и я внезапно осознал всю абсурдность и неправильность данной ситуации. Моя девочка, моя Катерина где-то там, ждет меня, думает о том, где я, а я здесь, с другой... - Что-то не так? - поинтересовалась Виктория, поднимая на меня возбужденный взгляд и отрываясь от моего любвеобильного орудия. - Нет, - отвечаю я, вместо того, чтобы встать, одеться и уйти. - Иди сюда... Она подползла верх, захватывая мои губы в сладкий плен. Затем ее лицо озарилось предвкушающей улыбкой, она, приподнявшись, стянула с себя последний элемент одежды - кружевные черные трусики. Когда Виктория смело насадилась на член, мое дыхание перехватило, словно на шее затянулась удавка. С каждым ритмичным движением узких бедер, она затягивалась все туже, не позволяя полноценно дышать. Вика не была девственницей, что меня несколько удивило, но не заняло. Ее небольшие (но больше, чем у Катерины) груди подпрыгивали в такт движениям, она громко стонала, закусывая пухлую нижнюю губу, запрокидывала назад темную голову, ее волосы взметались вверх, подобно буре... Мой мозг полностью отключился, поддаваясь плотским утехам и желаниям. Мои руки беспорядочно скользили по ее точеному смуглому телу, сжимая то тонкую осиную талию, то бедра, то я притягивал ее к себе и целовал в раскрытые губы, то любовался открывающимся живописным видом своими затуманенными похотью глазами... - Вика, - с трудом выдохнул я, когда почувствовал близкий конец, но она, покачав головой, так же тихо и горячо ответила: - Можешь в меня... Я кончил в нее, взрываясь при этом тысячами фейрверков и огней. Это было, как рождение Солнечной Системы, подобно взрыву, разносящему все на своем пути. Виктория повалилась рядом со мной, прижимаясь к моему боку. Мы оба дрожали. Она устало, но счастливо улыбалась, все сверкая своими ониксовыми глазами, объяснила мне, что пьет очень качественные противозачаточные, и поэтому полностью защищена от нежелательной беременности. - Я забеременею только в том случае, если сама этого захочу, - произнесла она, покрывая поцелуями мое лицо. - Так что не волнуйся. Мы лежали так еще некоторое время, после чего я оделся и, попрощавшись с сонной девушкой, побрел домой. Точнее я думал, что пойду домой, но едва оказался на улице, решил пойти в клуб. Нет, не в наш клуб, в совершенно другой, где я могу не бояться быть замеченным кем-то из своих. И я пошел. Тогда я вернулся домой поздно ночью, пьяный, веселый и беззаботный. В квартире было темно, из чего я сделал вывод, что Катерина уже спит, поэтому решил лечь на диван. Хотя я не пошел в спальню по другой причине: мне не хотелось видеть сейчас свою (все-то?) девушку, выслушивать ее речи и нравоучения, думать о том, что она переживала. Уже начиная засыпать, сквозь дремоту, пробирающуюся в мое разум и организм, я услышал тихие всхлипы, доносившиеся из спальни. Не успев придать этому особенного значения, я уснул, а наутро уже не помнил этого, на мой взгляд, мелочного события.

End of Flashback.

- Катерина, ты мне мешаешь вести машину, - в очередной раз строго произнес я, отталкивая локтем от себя пьяную девушку. - Я тебе не только вести машину мешаю, - вдруг ощетинилась она, отодвигаясь на край сиденья к окну и во мгновение надуваясь. Сложила руки на груди, ссутулилась, уставилась в окно. - О чем ты? - я нахмурился, смутно осознавая, что настал момент истины. - Я тебе жить мешаю, - прошипела она, путаясь в словах. - Нет, - отрезал я, краем глаза наблюдая за блондинкой. Ведь нет же, нет, не мешает. Или. - Да, Есенин! - сколько злобы и отчаяния в ее голосе. Наверное, все преувеличено алкоголем. Точно, это все алкоголь. - Ты пьяна, - раздраженно отозвался я, случайно проезжая на красный. - А ты любишь Викторию, - невозмутимо выдала она, глядя прямо перед собой. Я резко свернул на автобусную остановку, затормозил, включил аварийку. - Хочешь поговорить, детка? - едко процедил я, наполняя ядом последнее слово. Она вздрогнула от этого обращения, потому что я никогда так ее не называл. - Что ж, давай, - сжалась на сидении. - Чего молчишь?! - Я уже все сказала, дебил! - крикнула она звонко и достаточно трезво, чтобы я понял, что все это не бред пьяного человека. - Ты любишь Викторию, чего непонятного? Могу повторить: ты. Любишь. Викторию. - Что за бред ты несешь? - прорычал я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что она права. По крайней мере, я влюблен в Викторию. - Просто признай, - выжидающе-зло смотрит на меня, а я замираю. Что ей сказать. Правду? Нет, это разобьет ее, уничтожит. Но ведь она и так знает правду, зачем же скрывать или отрицать... - Катерина, - спокойно выдохнул я, но этого хватило, чтобы она поняла мои душевные терзания и вопросы. - Так я и думала, - она покачала головой и грустно улыбнулась. - Какая я глупая... Она порывисто открыла дверцу и вылезла из машины, пошатываясь, нетвердой походкой направилась прочь. Ненормальная, пьяная девчонка. - Катерина! - закричал я ей вслед, выскакивая на морозный февральский воздух. Немногочисленные вечерние прохожие странно на меня посмотрели, но мне было все равно. - Вернись в машину! - Ни за что! - откликнулась она, даже не поворачиваясь. Я в несколько больших прыжков догнал ее, одним рывком разворачивая к себе лицом, и крепко хватая ее за запястье. Она попыталась вырвать руку, но куда ей, она слишком слаба, а я тем сильнее сжимал хрупкую ручонку, пока девушка не зашипела от боли. - Что ты делаешь, идиот, - прошипела она, корчась от боли. - Сломаешь. - Вернись в машину, живо, - грозно зарычал я, нависая над ней и не обращая внимание на ее гримасы. - Нет, - выплюнула она с вызовом глядя мне прямо в глаза. Тут меня перекрыло. Я буквально поволок ее за руку обратно к машине, а она с трудом поспевала за мной, не оставляя попыток вырваться. Едва мы оказались в машине, я заблокировал двери и быстро тронулся с места, оглашая улицу ревом двигателя. Она всю дорогу молчала, а я копил злость в себе, уже представляя, как выплесну ее дома. Я зашвырнул ее в квартиру, так что бедная девочка не удержалась на ногах и с грохотом повалилась на пол. Замкнув дверь, я медленно обернулся к Катерине, все-то сидящей на полу посреди коридора и держащейся за руку. - Ты мне руку сломал, гад... - начала было она, но я прервал ее громогласным криком. - Молчать! - гаркнул я, спешно разуваясь и сбрасывая на пол куртку. - Молчать, - уже тише, но не менее грозно повторил я, приближаясь к девушке, которая вжалась в стену и враждебно, исподлобья смотрела на меня. Одним резким движением я поставил ее на ноги, потрудившись мельком осмотреть руку, к слову, не сломанную. Несколько секунд я сверлил ее твердым беспощадным взглядом, пытаясь найти в этом наглом, жалком лице хоть что-то, принадлежащее прошлой Катерине, но так и не смог. - Раздевайся, - произнес я, делая полшага назад, но если бы она решила удрать, не смогла бы. - Что? - переспросила она, поднимая брови и усмехаясь, видимо полагая, что я шучу. - Что слышала, - сжимаю челюсти. - Знаешь что, Есенин, иди ты к чертовой матери, - она попыталась уйти, но моя рука, опершаяся на стену перед ее носом, преградила ей дорогу. Она изумленно взглянула на меня, все еще ничего не понимая. - Раздевайся, - снова сказал я, безжалостно глядя на нее сверху вниз. Девушка хмыкнула, отвела глаза, растерянно похлопала синими глупыми глазами и сложила руки на груди, не собираясь исполнять мою просьбу. Человек во мне выключился, и ему на смену пришел зверь, дикий, хищный зверь, которого не остановит ничто, для которого не существует ничего святого, которому плевать на мораль и любые другие нормы. - Я сказал, раздевайся! - прикрикнул я, срывая с нее пальто и бросая его на пол. Она испугалась, дернулась в сторону, но я поймал ее, вытряхивая из не зашнурованных ботинок. Она замерла в моих руках, ее сердце колотилось, как бешеное, и мне нравилась ее реакция. Инстинкт хищника сработал, когда она вырвалась и принялась удирать от меня в спальню, я ринулся за ней. Глупая девчонка, бежит в спальню, от которой ей стоило держаться подальше. Вышибаю дверь, вижу Катерину, зажавшуюся в дальний угол, как будто это защитит ее. Ее глаза бегают по комнате в поисках спасения, а я, скалясь в улыбке, закрываю дверь на защелку. Ты сама загнала себя в клетку, милочка. - Оставь меня, - как жалко и беспомощно звучит ее голос, которому она безуспешно пытается придать твердости. Не выйдет, малышка, ты уже не та, что была прежде, ты слабая, ты ничего не можешь сделать. Желание сломать ее возросло в два раза, когда она разозлено топнула ногой. Еще не понимает. Я сделал шаг к ней, затем еще шаг, растягивая удовольствие наблюдать за ее растерянным видом. Катерина пристально следила за каждым моим движением, паника, как у загнанного в угол зверька, начинала проскальзывать в ее поведении, взгляде, даже в повороте головы. Я уже приблизился настолько, что мне удавалось услышать ее отрывистое дыхание и увидеть жилку, судорожно бьющуюся на шее. - Что ты делаешь? - задыхаясь, пробормотала она, мечась из стороны в сторону, и не зная, что ей делать. Если бы она была трезвая, то наверняка бы сообразила, как удрать, но она была пьяна, а я был зол и безумен, поэтому уйти у нее не было ни единого шанса. Я медленно и неизбежно приближался к ней, тяжело дыша и скрипя зубами, из груди вырывался сдавленный рык. - Не подходи, - пискнула она, ринувшись прямиком на меня, но я ухватил ее и с силой припечатал к стенке, девушка болезненно поморщилась, но не вскрикнула. - Что ты... - я впился грубым поцелуем в ее пересохшие губы, прокусывая нежную кожу, и тут же мой рот наполнился привкусом железа. Катерина что-то промычала, уперлась ручонками мне в грудь, но я перехватил их и поднял над ее головой, прижимая к стене. Удерживая тонкие запястья одной рукой, другой я больно впился в ее талию, она дернулась. - Не дергайся, - угрожающе прохрипел я, со злобой заглядывая в ее синие ледовитые океаны. И тут я понял - ненавижу. Я до боли ненавижу эти глаза, ненавижу это красивое бледное лицо, ненавижу платиновые растрепанные волосы, ненавижу это худенькое тело, ненавижу всю ее. Причина этой ненависти крылась в моей безграничной любви и привязанности к ней. Ее я любил, ее я и ненавидел за это, а все остальное совершенно неважно, все сторонние связи, чувства к Виктории совершенно не имеют значения. Я люблю Катерину. Я ненавижу Катерину. Одним резким рывком и опрокинул ее на кровать. Еще рывок - она остается без футболки, а мои руки тянутся к джинсам. Отползает - хватаю за лодыжки и притягиваю обратно. Ширинка расстегнута, джинсы оказываются на полу, и я нависаю над девушкой, заламывая ей руки над головой. Ее грудь быстро вздымается, она вздрагивает всем своим хрупким телом, хлопает ресницами. Я склоняюсь и снова целую ее в губы, вкладывая в поцелуй всю свою любовь, всю свою ненависть к этому беззащитному адскому существу. Запускаю руку под спину, одним движением расстегиваю лифчик, сразу сдирая его с перепуганной до полусмерти девчонки. С новой силой она вырывается, брыкается, а я лишь раздраженно вздыхаю и переворачиваю ее на живот, как куклу, она издает странный звук, схожий с собачьим скулежом. Истинная сука, но зато полностью моя. Замахиваюсь и резко опускаю руку на ее упругий зад. Раздается шлепок, от которого мне стало еще жарче, чем было, а Катерина вздрогнула и замерла в ожидании. Еще шлепок - выгибается, стонет. Я на миг отпускаю ее, чтобы снять с себя футболку и тут же вернуться к своей жертве, все еще лежащей в позе, в какой я ее оставил. Скольжу ладонью снизу вдоль позвоночника, рука задерживается на затылке, собираю белые волосы, приподнимаю, и девушка болезненно морщится, шипит, но не произносит ни слова. Склоняюсь над ней, обжигая дыханием шею, щеку, чуть прикусываю мочку уха и шепчу неповоротливым языком: - Ты моя. Целую костлявое плечо, правая рука отпускает волосы и неизбежно движется к кружевным бордовым трусикам, подцепляя их. Приходится другой рукой держать ее запястья, чтобы не дергалась, несносная девчонка. Мозг совершенно затуманился, когда я, наконец, избавился от ненужной вещи. Приподнял ее, грубо раздвигая ноги и ставя между ними колено, дабы она не могла их сдвинуть обратно. Она не шевелится, ждет моих последующих действий. Я медленно веду кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, двигаюсь дальше, провожу рукой по промежности, которая, кстати, уже мокрая. Мелкая шлюшка. Моя рука с характерным шлепком опускается на ягодицу, где все-то виднеются следы от двух прошлых ударов. Катерина выгнула изящную спину, шумно выдыхая. - Что у вас с Виком? - рычу, поглаживая средним пальцем ее мокрые половые губы. Молчит, тяжело дышит. - Что. У вас. С. Виком? - раздельно повторяю свой вопрос, надавливая на чувствительный клитор, тем самым вызывая сдавленный стон девушки. - Ничего, - еле слышно шепчет, неловко ерзая и пытаясь высвободится. Не выйдет. - Вре-ешь, - протянул я, резко введя в нее сразу два пальца, отчего она еще сильнее выгнулась и напряглась, запрокидывая голову и издавая более громкий стон. Я не видел полностью ее лица, но, думаю, она прикрыла глаза и закусила губу, как часто это делала. От вырисовывающейся в воображении картины, мне даже поплохело, голова закружилась и отказала совсем. Я двинул пальцами - снова стон. - Ну, - сквозь дымку слышу свой голос. - Между нами ничего нет, - скороговоркой произносит, ее голос стал хриплым и неровным. - Потому что я люблю тебя и только тебя. Вытаскиваю пальцы, вызывая ее разочарованный вздох, отпускаю ее, но только для того, чтобы снять с себя одежду. Я сделал это очень быстро, Катерина не успела переменить положения, и я, перевернув ее на спину, снова грубо раздвинул ноги. Мгновение смотрю в бездонные Марианские глаза, крепко целую и тут же резко вхожу в нее на всю длину. Не давая ей привыкнуть, я сразу взял достаточно быстрый темп, но вскоре перестал контролировать себя, выплескивая, наконец, весь свой гнев, любовь, ненависть, безумную страсть и желание. Стоны. Мои, ее, все смешивается в голове, и я уже не разбираю, кто из нас стонет. Я потерял счет времени, прошло пять секунд или пять минут, пол или полтора часа, для меня не было больше этого мира. - Есенин, - простонала она, вцепляясь ногтями мне в спину, вероятно, оставляя там красные полосы. - Ес..енин... Серёжа... Это был первый раз, когда она назвала меня по имени, и этот стон навсегда отложился в моей памяти, как важное золотое воспоминание. Она зарывалась пальчиками в мои отросшие волосы, сжимая их в кулаки, но боли я не чувствовал, как и ровным счетом, ничего больше, кроме нее, ее теплого тельца и сбившегося дыхания. Я издал хриплый полу-рык и, выйдя из нее, кончил на плоский вздымающийся животик. Она лежала на спине, откинув голову, и все еще тяжело дышала. Ее глаза были закрыты, а губы наоборот приоткрыты, волосы разметались по смятой постели, на бледных щеках выступил румянец, веки трепетали, как и реснички, а пальцы на руках судорожно подрагивали. Она вся периодически вздрагивала, как вздрагивают пауки после того, как из раздавишь. Но она была живая. Я дотянулся и уже нежно поцеловал ее в лоб, на котором выступила испарина. Катерина приоткрыла глаза и томно посмотрела на меня, попыталась выдавить улыбку, но только краешки ее губ приподнялись. Мой мозг все-то не работал, и единственное, до чего я смог додуматься - это укрыть голую девушку пледом, вместо того, чтобы отнести в душ. Она уснула, а я еще долго лежал рядом с ней и смотрел в это ненавистное, любимое лицо, такое сосредоточенное и беззаботное одновременно. Завтра мы уничтожим друг друга своей любовью, а сегодня... спи, моя маленькая глупая девочка. Прости меня.