Зима растопит наш лед

POV Viktor Моя жизнь была абсолютно размеренной и однообразной, если не учитывать того, что недавно меня уволили с работы, и теперь я считался бездельником и тунеядцем. Каждое утро я открывал глаза и видел над собой белую потолочную плитку, узор которой я уже успел изучить досконально. Пять минут я лежал, бессмысленно разглядывая свою комнату, затем смотрел в окно, видел там все тот же скучный привычный пейзаж, потом вставал. Проводил в ванной полчаса, шел на кухню, заваривал кофе, курил. Курил, пока заваривался кофе, курил, пока пил кофе, курил, когда выпью кофе, курил постоянно, независимо от ситуации, в которой я находился. Вся моя квартира пропахла сигаретным дымом, везде на тумбочках и столах были расставлены пепельницы на все случаи жизни. Как только я докуривал сигарету и выбрасывал ее, мне сразу начинало казаться, что чего-то не хватает: в руке, во рту, в легких, в моей жизни, и я снова доставал новую сигарету и чиркал зажигалкой. Когда я впервые увидел Катерину, в мое сердце из дробовика выстрелил Амур, разрывая его на тысячи мелких ошметков, я забыл, как дышать. Но она любила моего лучшего друга, а он любил ее, и вроде все у них было замечательно… именно поэтому я решил возненавидеть ее. Убедить себя в том, что ненавижу. Оградить себя от нее. Не вышло. Я не мог перестать думать о ней, она приходила ко мне во снах, я грезил ей. Пусть лучше Есенин убьет меня, если я ее оскорблю, чем из-за того, что я признаюсь ей в любви. Но он не убил, как бы я ни желал этого. После нашей с ним драки, я отстранился, используя ссору, как предлог, чтобы не общаться. Да и какой смысл мне общаться с девушкой, которая никогда не будет моей? Никакого. Так думал я, запивая свое горе литрами алкоголя, закуривая его тоннами сигарет, заедая горстями успокоительных, но я все равно думал о Кате, не переставая. Что она сейчас делает? О чем она сейчас думает? Вспоминает ли она обо мне? Говорят ли они обо мне с Есениным? Ненавидит ли она меня? Я знал, что она теперь солирует вместо меня. Я был на каждом их выступлении, и она была воистину восхитительна, словно родилась для сцены и музыки. Зрители ее обожали, а она обдавала всех холодом, лишь изредка лучик тепла проскальзывал в ее взгляде, устремленном на кого-то из особо понравившихся ей фанатов. И это был не я, она не видела меня, никто из них не видел меня, потому что я сидел где-нибудь в темном углу, как крот, боящийся выйти на свет. Сразу после выступлений я уходил. Особо мне запомнился их предновогодний концерт. Последняя песня, исполненная ими в этот вечер больно кольнула мне в сердце. «А если там, под сердцем лед, то почему так больно жжет?..» Почему мне так больно Катя! Зачем ты разбиваешь мне сердце каждым своим словом?! Потому что любовь страшнее, чем война, потому что она разит верней, чем сталь, ты ответила на мой вопрос в тексте этой песни. Я слушал ее завораживающий голос, от которого мурашки пускались в хаотичный беспорядочный танец по всему моему телу, я был не в силах полноценно дышать, с каждым звуком влюбляясь все сильнее и сильнее. «И крылатое бьется пламя между нами, как любовь во время зимы». В этот момент она скользнула по мне горящим холодным взглядом, в котором бушевали задорные искорки, и лихорадочным пот выступил на моем лбу. Неужели она видела меня? Но, нет, казалось, она не замечала ничего в зале, просто обводила его невидящим взглядом. Я облегченно выдохнул, но снова сразу после концерта ушел. Не хватало, чтобы ребята узнали, что я тут был. Дома я снова пил. Угадывать, чем сейчас занимаются Катя с Есениным не приходилось. Наверняка поехали домой, и теперь развлекаются в кровати, оглашая всю округу громкими стонами. От осознания, что моя возлюбленная сейчас спит с моим лучшим другом я содрогнулся. О, черт, как же хреново. А то, что моя возлюбленная и возлюбленная моего друга — это одно и то же лицо, приводило меня к еще большему шоку и ужасу. Как я мог так влипнуть? Я скучал. Я скучал по Катерине, мне было тяжело без нее, без вестей от нее, без ее голоса, без ее ледяного глубокого взгляда широко распахнутых глаз, без ее безразличия, без присутствия ее в моей жизни. Но еще сильнее я скучал по своему другу Есенину, с которым так надолго еще не расставались, если не учитывать тот раз, когда у него были любовные заскоки, и он игнорировал факт моего существования. В очередной раз я поднялся поздно, даже не взглянул на часы, подошел к календарю на кухне. 31 декабря. Этот день повернул все в моей жизни на сто восемьдесят градусов, направляя в обратку по руслу. Мне позвонила Катерина. Когда она назвалась, я сначала не поверил своим ушам: не может быть, чтобы она сама позвонила мне! Еще большее удивление меня настигло, когда девушка позвала меня к ним на вечер. Все время с того момента, как я положил трубку и забил номер Кати, я сидел, как на иголках. Я даже побрился и выгладил одежду, в которой собирался идти. Это вечер и ночь дали мне окончательно понять, что Катерина — любовь моей жизни, и что бы я ни делал, я бы никогда не смог забыть ее. Мы стали друзьями, если можно так выразиться. Чем больше времени я проводил с ней, тем острее осознавал потребность сказать ей все. Наш первый поцелуй, когда она находилась в невменяемом состоянии. Он был ошибкой. Но раз это была ошибка, почему она повторилась? Она так волновалась из-за Есенина и Виктории, что мне было жаль ее. Тем более, что ее переживания были оправданы. Я слишком хорошо знал Есенина, чтобы не быть уверенным в том, что он не изменяет. В этом вся его проблема: ему быстро становится скучно, и он ищет способы развлечься. Но разве мог я сказать Кате о своих догадках? Разве мог я расстроить человека, которого я любил больше жизни? Нет, конечно нет. Даже когда Есенин сам признался мне в своей измене, я не мог рассказать все ей, это бы убило ее. И каково же мне было теперь смотреть, как она мучится, как он ее мучит, тогда как сама она ни в чем не виновата. Теперь, с ее появлением, моя жизнь изменилась. Любовь — это когда твои потребности и интересы отходят для тебя на второй план. Ты уже не думаешь о себе и своем удобстве, вот и я не думал. Я думал только о Катерине: как ей будет лучше, чего она хочет, о чем она думает, не навредит ли ей данная безобидная фраза? Она таяла на глазах, и мне было от этого трудно. Еще труднее было от того, что я ничего не мог с этим поделать. Я говорил в Есениным. Я дрался с Есениным. Я угрожал Есенину. Но ничего не могло заставить его поговорить с Катей и простить меня, хоть ему ли вообще обижаться и устраивать драму?! После всего, что было между ним и Викторией. Он поступал, как подлец, если честно, я даже в нем разочаровался. Я слишком любил Катерину, чтобы бездействуя наблюдать ее медленное умирание, она вяла, как цветок, оставшийся в вазе без воды. Именно поэтому сейчас мы сидим в этом кафе, полном людей, она пьет кофе, а я умиленно смотрю на нее, с трудом сдерживая ликующий крик, рвущийся наружу при виде ее улыбки. Она улыбается, улыбается! Впервые за столько времени. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня невольно, и я моментально прикусил язык, наблюдая за ее реакцией. Она замерла. Все ее лицо словно обратилось в камень, с застывшей улыбкой на потрескавшихся тусклых губах и все еще витающем оживлением в остекленевших полуприкрытых глазах. Вот девушка моргнула, начиная постепенно отходить от оцепенения, воровато огляделась, будто проверяла, не слышал ли кто моих слов и только убедившись в этом, она подняла на меня удивленный и в то же время испуганный чем-то взгляд. — Ты серьезно? — на удивление твердым голосом спросила она, буравя меня глубокими глазами. — Да, — отозвался я, чуть прищуриваясь, пытаясь угадать, что же происходит в ее светлой голове. Иногда у меня это даже получалось, но не сейчас. — Ты ведь понимаешь, что я… — она замялась, не в силах подобрать слов, и поэтому я закончил за нее эту фразу. — Любишь Есенина, — поникнув, произнес я. — Да, я понимаю. Она поджала губы, извиняюще глядя на меня. Нет, только не сожаление, не надо, Катя. Прошу тебя, не стоит жалеть меня, словно я бездомный котенок. Не надо. — Знаешь, — я встрепенулся, намеренно и ловко переводя тему разговора. — В школе скоро будет концерт, и я подумал, тебе было бы неплохо выступить. — Когда? — протянула она, морщась и всем своим видом выражая свое нежелание. — Послезавтра, — уверенно продолжал я, стараясь и правда думать о концерте, а не о своих затронутых чувствах. — Ты успеешь разобрать какую-нибудь песню… — Да, а у тебя есть гитара? — резко перебила она, и я заметил огонек, мелькнувший в ее глазах. Огонек, которого я не видел так давно… Я утвердительно кивнул. — Отлично, я согласна, во сколько? Я удивленно уставился на маленькое худое существо, которое так активно себя проявило впервые за долгое-долгое время, и я, признаюсь, понятия не имел, как на такое реагировать. Радоваться или насторожиться… Радоваться! — Послезавтра в семь часов вечера, — как ни в чем не бывало ответил я, придвигаясь ближе к ней через стол. — Что исполнишь?

***

Катя уже третий час подряд сидела в зале и разбирала свою песню. Точнее — две, потому что она не могла выбрать одну, ей нравились обе и обе были… со смыслом, так сказать. Голос у нее, конечно, восхитительный, я, несомненно, был бы безмерно счастлив, если бы сам уже не выучил слова наизусть и пел их вместе с ней у себя в голове. — … В тебе залежи изумруда Или девичьих слез, как минимум. Одет в черное, ты — ночь, Или сволочь, не знаю. Мне все хотят с тобою помочь, Но я пока не разобьюсь, летаю… Пропела она уже в сотый раз, и я вместе с ней, сидя в соседней комнате и докуривая свою сотую сигарету. Я был занят размышлениями о завтрашнем выступлении, о своей любви к Кате, о ее словах, когда она, будучи в подавленном состоянии, подтвердила, что любит меня. Может, она сказала это тогда, потому что не совсем осознавала происходящее, а может она и правда любит, но она не в силах разобраться в себе. Тогда к чему, к чему были все интриги, все наши поцелуи и касания, которых можно было бы избежать, если бы она сама не спровоцировала все. Она сама попросила меня поцеловать ее в первый раз. Нет, не зря свела нас судьба, я отказываюсь верить в то, что все произошло случайно… — Все куришь? — раздался совсем рядом звонкий оживший голос, заставивший меня вздрогнуть. За своими размышлениями я не заметил, как затихла гитара, и воцарилась тишина, а девушка незаметно прокралась ко мне и встала в дверном проеме, опираясь о колоду плечом и складывая руки на груди. Я перевел рассеянный взгляд с нее на свою руку, в которой дымился и догорал окурок, а затем снова взглянул на нее, уже более осознанно. — Уже нет, — выпалил я, выкидывая сигарету с пепельницу и широко улыбаясь. — А ты никак закончила? — Угу, — медленно кивнула она, не сводя с меня блестящих глаз и не переставая загадочно улыбаться. Меня эта улыбка насторожила, ибо я не привык еще видеть девушку в подобном расположении духа. — Ка-ать, — протянул я, прищуриваясь и снова пытаясь угадать ее мысли. Нет, это невозможно. — Что ты задумала? Она истерично хихикнула, что было ей крайне несвойственно, стрельнула глазками и закусила нижнюю губу, исподлобья наблюдая за мной. Я откинулся на спинку стула, внимательно вглядываясь в девушку. Что она хочет сказать своим поведением? Почему она так странно ухмыляется, и почему, скажите мне, на ее щеках играет такой яркий румянец? — Катя, выкладывай, — протянул я, тоже начиная улыбаться. Что она задумала? — Я сдаюсь. Но девушка лишь развернулась, махнув гривой светлых волос и скрылась за углом. Что за девчонка! Я поднялся и стремительно двинулся за ней, мое любопытство распалялось все сильнее с каждой секундой. Я завернул в спальню и замер в дверях. Катерина стояла посреди комнаты, выжидающе глядя на дверной проем, где теперь был я, и лукаво сверкала глазами. Хочет играть в гляделки? Что ж… Я сложил руки на груди, подобно ей двумя минутами ранее, и уставился на нее, не переставая улыбаться уголком губ и щуриться. Да что она все-таки задумала? Или я начинаю понимать… Вот она сделала шаг ко мне, переваливаясь с пятки на носок, приставила вторую ногу к первой, приподнялась на цыпочки. Опускаясь, она сделала еще один глубокий шаг, проделывая все то же самое с цыпочками. Она что, танцует? Я замер в ступоре, не зная, что предпринять. А она тем временем уже оказалась прямо передо мной, снизу вверх глядя на меня и продолжая терзать свои милые губки. Словно во сне, я видел, как Катя медленно приподнимается на носочки, обвивая мою шею холодными руками, прижимается ко мне всем телом, и уже не замечаю, как сам сжимаю тонкую талию. Она пару секунд смотрит мне в глаза, передавая по невидимому пути электрический заряд, который ударил прямо мне в сердце. В следующий миг ее губы накрыли мои, и мы слились в жадном поцелуе, который с каждой миллисекундой набирал темп. Все это время она не подавала никаких намеков на подобный вид отношений, а я не смел давить на нее, переживая о том, что она убита горем и любит Есенина. Я старался лишний раз не обнимать ее иначе, чем по-дружески за плечи, не смотреть на нее чаще, чем это положено друзьям, не говорить о том, что происходит между нами, хотя этот вопрос волновал меня достаточно сильно. И теперь она целует меня! Горячо, быстро, страстно… Ее руки проскальзывают мне под футболку, изучая тело и щекоча кожу, от чего я покрываюсь мурашками, а она усмехается мне в поцелуй, когда я ежусь. Срываю с нее мешковатую кофту с рукавами, отправляя ее в дальний угол комнаты, сильнее впиваясь пальцами в оголившуюся бледную кожу. Все кости торчат, как она исхудала, боже. Главное — не сломать ее, не сделать ей больно. Я бросал все усилия на самоконтроль, чтобы не сорваться, не взять ее во всех позах камасутры, какие я только знаю, не напугать, не сделать больно! Я повалил девушку на кровать, нависая сверху и покрывая поцелуями все ее тело, каждую выступающую косточку, каждый миллиметр белой кожи. Дыхание сбивается напрочь, она нетерпеливо стонет мне в губы, сильно и многозначительно сжимая плечи тонкими пальчиками. Рвано выдыхаю ей в шею, прикусывая зубами кожу, а затем зализывая место укуса. Когда я резко вошел в нее, она чуть вскрикнула, снова царапая ноготками мою спину, где потом останутся ярко-красные следы, но мне все равно. Ритмичные движения постепенно перебиваются, становятся беспорядочными и хаотичными, и я чувствую, как от меня ускользают последние капли контроля. Катя стонет тихо, но так сладко, и я уже ничего не соображаю. Есть только она, такая растрепанная и взбудораженная, с томными полуприкрытыми глазами и выступившим румянцем на впалых щеках. Есть только ее вздохи и стоны, ее движения навстречу мне, ее руки, обнимающие меня, ее хрупкое худое тельце, извивающееся подо мной. Я отчаянно не мог поверить в то, что сейчас являюсь полным обладателем девушки, о которой только мечтал, которая являлась мне в бреду и снах. Сейчас она здесь, со мной, абсолютно и целиком моя. Как же я люблю ее, кто бы только знал! Если бы мне сказали сейчас пойти и сброситься с крыши, чтобы спасти Катю, я бы сделал это, не задумываясь. Знать бы, что она любит меня, а не использует лишь потому что хочет забыть Есенина. Скажи, что любишь меня, девочка, скажи! Почему ты не называешь моего имени? Почему ты только прикрываешь глаза и кусаешь свои прелестные губки? Неужели я не заслуживаю твоей любви? Катерина! Я все равно… люблю…

***

— Как я выгляжу? — я поднял глаза от ноутбука, разглядывая появившуюся в дверном проеме Катерину. — Прекрасно, — произнес я, откидываясь на спинку стула и внимательнее рассматривая девушку. Передо мной стояла прежняя Катерина, с завитыми в красивые локоны волосами, с ослепительной бледной кожей без единого изъяна, накрашенная, в великолепном черном платье и с демонической ухмылкой на темных губах. Засмотревшись в ее хитро-прищуренные синие глаза, я не заметил, как начал задумываться о нас и погрустнел. Вчера она так и не сказала, что любит меня, значит ли это, что не любит? Или это ничего не значит? — Ты завис, — пропела она, рассмеявшись и усевшись на стул напротив меня. — Что-то случилось? — Нет, — слишком резко отреагировал я, тоже начиная активно улыбаться. — С чего ты взяла? — Ты подозрительно-задумчивый, — она уперлась своим взглядом в меня и сверлила дыру во лбу. — Я просто рад за тебя, — немного погодя ответил я, усмехаясь одними губами. — Точно не хочешь пойти на мое выступление? — переключилась она. Да, я решил не ходить, ссылаясь на усталость, как она раньше это делала. На самом деле я просто не хотел присутствовать при их столкновении с Есениным, вдруг они начнут ругаться или выяснять отношения, а я сорвусь и изобью его. Я отвезу Катерину туда, а потом заберу обратно — таков был мой план. И она была вроде как даже не против. — Да, я правда лучше не пойду, — отозвался я хмуро. — Ты ведь не против? - На самом деле я надеялась, что ты придешь поддержать меня, — промолвила она, не отрывая от меня назойливого пытливого взгляда. Что-то кольнуло мне в грудь, принося за собой холод. — Ладно, — согласился я, не отдавая себе в этом отчета. — Я пойду. — Спасибо! — радостно воскликнула она, подскакивая со стула и даря мне быстрый обжигающий поцелуй в щеку, на которой потом остался темный след от ее помады. На парковке возле школы было довольно много машин, и я с неудовольствием заметил красный мустанг, выделяющийся из общей массы седанов, как алая роза среди всех остальных. Катя тоже заметила эту машину, вероятнее, даже раньше меня, и мгновенно притихла, опуская голову и поджимая губы и недовольном жесте. Она думала о нем, и гадкое ревностное чувство посетило меня, заставляя вспыхнуть злобой. Плохая идея. Мы вышли из машины, и то, как я с силой хлопнул дверью, привлекло внимание девушки. Она внимательно и в то же время рассеянно взглянула на меня глубокими глазами, словно сканируя меня всего. Затем она, к моему удивлению, мягко успокаивающе улыбнулась мне, и лицо ее приняло нежное детское выражение. Ревность во мгновение ока отступила, на ее место пришло чувство любви к этому милому существу. Она крепко сжала мою ладонь своей, делая уверенный шаг по направлению к школе. Я шествовал рядом с ней, ощущая себя самым счастливым человеком на свете. Мое плечо оттягивала гитара для любимой девушки, но я словно не ощущал этой ноши под ношей своей любви к ней. Поднявшись по каменным ступеням, я галантно распахнул дверь перед Катериной, пропуская ее внутрь вперед себя, следуя за ней в мир страданий и неопределенности...