Зима растопит наш лед

POV Esenin — В смысле уехала?! — воскликнул я, вмиг протрезвев, но еще не осознавая до конца сказанного. — В прямом, друг, — уже тише произнес Вик, его голос звучал горько и сломленно. — Она просто уехала. — Она не сказала, куда, зачем, почему? — допытывался я, начиная задыхаться от волнения. Нет, меня охватила настоящая паника, потому что я остро ощущал потребность в своей девочке, мне нужна она была, как воздух, которым я дышал, и который неостановимо ускользал от меня. — Нет, — отозвался Виктор. — Она просто собрала некоторые вещи и ушла, сказав, что уезжает. — И ты не попытался догнать ее?! — зло прорычал я, сжимая телефон. — Я побежал за ней, — возразил Виктор, - но она села в машину и уехала… — Должен быть способ с ней связаться! — скорее для самого себя сказал я. — Она не может просто… исчезнуть. Но она исчезла. Просто и бесследно. Точнее, за собой она оставила след: в моем сердце, в сердце Вика, в квартире Вика, где остались многие ее вещи, где витал ее запах, где все-то на полу и мебели мы находили ее платиновые длинные волосы. Я переехал к другу, потому что оказался не в состоянии оплачивать свою квартиру, и хозяйка меня выселила. Кстати, наша дружба с Виктором восстановилась и, казалось стала еще сильнее и крепче, усиленная общим горем. Мы оба любили Катерину и обоих она покинула. От Виктории тоже не было вестей, но это, по крайней мере, радовало меня. Недавно появились новости о разорении их семьи, Эдуард попал в больницу в результате какой-то автокатастрофы, и что-то подсказывало мне, что все это неспроста…

***

— Ты общаешься с Ваней и Андреем? — однажды спросил я, когда мы сидели на кухне и без аппетита жевали приготовленный мной рыбный суп. — Нет, а ты? — безэмоционально отозвался Виктор. Он страдал, кажется, не меньше, чем я, но я хотя бы пытался поддерживать друга, который перестал даже элементарно улыбаться. Серьезно, даже тень улыбки не появлялась на его осунувшемся курносом лице. — Нет, они не пишут, — сказал я, качая головой и проверяя сотовый. Никаких сообщений. А чего я ожидал? Я пишу Катерине СМС-ки уже на протяжении недели, но она молчит. Я пишу ей каждый день, умоляю приехать или хотя бы сказать, где она… все безуспешно и бессмысленно. Заметив мое действие, Вик несколько оживился и поднял вопросительный взор карих потухших глаз на меня. — Что? — поинтересовался он, и как же мне не хотелось в который раз разочаровывать его! — Ничего, — покачал я головой, поджимая губы. — Абсолютно. — Она не ответит, — буркнул он, засовывая в рот следующую ложку моего пересоленного супа. Больше за этот обед мы не разговаривали. Мы вообще очень мало разговаривали с ним, изредка перекидывались парой фраз, а все мои попытки завязать общение заканчивались односторонним монологом с моей стороны. — Спасибо, — произнес Вик, поднимаясь со стула и относя грязную посуду в раковину. — Было вкусно, — с сарказмом добавил он, а я опешил. Нет, не от того, что мое блюдо оскорбили, а от того, что Виктор сделал попытку к шутке! Сарказм — тоже своего рода шутка, что уж говорить. Это, безусловно, прогресс. Не дожидаясь моего ответа, друг утопал в зал, где проводил большую часть всего времени, и я услышал щелчок зажигалки. Снова курит. Я убрал свою посуду в раковину и побрел за Виком, который по обычаю развалился на диване и пускал из легких клубы сигаретного дыма. Я тоже вынул из пачки сигарету и зажал ее зубами. — Тебе надо меньше курить, — проговорил я, ища зажигалку и находя ее протянутой в руке друга. — Спасибо. Я закурил и выпустил изо рта серое облако. Никотин сразу стал облегчением и приятной истомой расползаться по всему телу, и я повалился рядом с Виктором на диван. — Кто бы говорил, — огрызнулся он. — Ты куришь больше, чем я, — возразил я, бросая мимолетный осуждающий взгляд на брюнета. — Ты себя погубишь. — Мне все равно, к тому же, — он помолчал, сделав пару затяжек. — Я уже погиб… и не от своих рук. — Не вини ее, — тихо отозвался я. — Я не виню, просто какой мне смысл теперь, — он отмахнулся, явно не в силах закончить свою мысль. — Вдруг она приедет, — пожал я плечами. Виктор промолчал, но тоже дернул плечом в качестве ответа. Мы вместе помолчали. — Что теперь будет? — вдруг спросил Вик, поднимая на меня карие глаза, полные отчаяния. — Как мне жить без нее? Она стала для меня всем… — А как ты жил до ее появления? — произнес я. — Ты ведь не нуждался в постоянном присутствии девушки в своей жизни, тебе хватало тех, кого ты цеплял в клубе на одну ночь. — Это другое, — он поежился. — Я ведь люблю ее. — Я тоже, — просто ответил я, и эта истина рухнула на меня, как гора на Магомеда. Я люблю ее, люблю, и от этого все мои несчастья. Ведь если бы я не влюбился в нее осенью, когда она вошла в мой класс, ничего бы не случилось. Но мое сердце екнуло окончательно, и это изменило не только мою жизнь. — Может спросить у ее отца? — послышался тихий голос Вика. Я задумался… А что, это идея. Конечно, вряд ли он скажет нам, куда отправилась его дочь, но попытаться все же стоит. — Хорошо, поедем к нему сегодня же, — я хлопнул в ладоши, имитируя оживление, хотя на самом деле у меня сосало под ложечкой. — Только сначала вымой голову, — добавил я, многозначительно глядя на его челку, свисающую до самого подбородка. — А то как бомж.

***

Мой кошмар словно воплотился в реальность — я стою перед этим темным готическим зданием, рыцарь, некогда похитивший прекрасную принцессу из жизненного заключения прямо из-под носа злобного дракона. Который пришел к этому злобному дракону, потому что не смог удержать принцессу, и она сама удрала у него из-под носа. Черт. Я дважды нажал на кнопку звонка и замер, стараясь не дышать, а лишь слушать важное взволнованное сопение Виктора. Послышались шаги по ту сторону, вскоре дверь распахнулась, и на пороге возник угадайте, кто… Верно, злобный кровожадный дракон собственной персоной! Отец Катерины оглядел нас недоуменным взглядом, но в конце концов остановил холодный взгляд синих Катерининых глаз на моем лице. — Здравствуйте, — пролепетал я голосом испуганно пятилетнего мальчика. — Добрый день, — ответил он, ожидая от меня объяснения, а я молчал, не в силах проглотить ком, застрявший в горле. — Мы пришли, — начал я, но я замялся. — Я вижу, — иронично вставил он, но осекся. — Как я понял, вы насчет Катерины? — Да, — кивнул я, взглянув на Вика, который уставился широко раскрытыми глазами на мужчину и, не мигая, пялился на него, чуть приоткрыв рот. — Хорошо, — отец Кати отвел озадаченный взгляд от Виктора и снова посмотрел на меня. — Пройдете? — Конечно, — я вцепился в рукав друга, затаскивая его внутрь, а то он так бы и стоял снаружи. Идиот. Мне следовало идти одному. Нас усадили в гостиной в удобные мягкие кресла, а сам хозяин дома сел на обычный деревянный стул напротив нас. Было тихо. Слышно тиканье часов, эхом разносящееся по всему огромному особняку. Пробили куранты где-то наверху, и снова восстановилась тишина. Я поднял глаза от своих рук, сложенных на коленях, и наткнулся на колючий проницательный взгляд отца Катерины. Внезапно мне вспомнились все наши с Катериной постельные моменты, каждый мой взгляд на ее обнаженное точеное тело, каждую свою мысль о ней. Мне отчетливо представились все моменты, когда я зажимал ее где-нибудь у стены и целовал так горячо и страстно, что она сама начинала тереться о меня и стонать в губы, прося продолжение. Я тяжело сглотнул, переводя взгляд на Виктора, по лицу которого тоже можно было прочесть его мысли. Те же, что и у меня. Он неловко поелозил на месте и вздохнул, старательно пряча взгляд от мужчины. Послышался сдавленный вздох главы семейства Соболь, и я снова посмотрел на его удрученное лицо, словно он прочитал все наши мысли. Я ужаснулся, а что если он и правда догадывается, о чем мы думаем. Его твердый, агрессивный, но немного стесненный взгляд дал мне понять, что, да, он догадывается. Я снова уставился на свои руки. — Вы, — начал мужчина, видимо чувствуя долг нарушить затянувшееся молчание. — Пришли о чем-то поговорить. — Да, — выдохнул я, не в силах контролировать свой испуганный голос. — Она уехала. — Я знаю, — опять ирония, он издевается. — И не сказала нам, куда, — продолжал я, тяжело дыша. Отец Катерины кивнул, словно я сказал что-то абсолютно логичное и очевидное. — Мы бы хотели узнать, куда она поехала, — быстро закончил я, снова взглянув на Вика, который умоляющими глазами смотрел то на меня, то на нашего собеседника. Мужчина понимающе усмехнулся, и вдруг целая сеть мимических морщинок покрыла его посветлевшее лицо. — Если моя дочь, — он сделал паузу, все еще продолжая поражать нас своей улыбкой. — Сочла ненужным говорить вам, куда отправляется, то я не имею права говорить вам этого. Я ей полностью доверяю, — добавил он, окончательно повергая нас в шок. Неужели это тот самый суровый отец-диктатор, который столько лет держал Катерину в железных кандалах, тиран, от которого собственная дочь бежала, перед которым она совершила так называемый каминг-аут. Который теперь защищает ее и говорит и полном доверии? Который теперь улыбается мне, хотя должен ненавидеть всей душой! — А, — лишь промолвил я, не в силах выйти из ступора. Ничего не понимаю. В подобном шоке мы покидали дом, ничего не узнав, а лишь сильнее во всем запутавшись. Я уже почти вышел на крыльцо из двери, как вдруг меня осенило. Я развернулся на сто восемьдесят градусов, нос к носу сталкиваясь с синими глазами-океанами, и меня снова кольнуло в сердце этими знакомыми ледяными осколками. — Это вы, да? — наталкиваюсь на непонимание, нахмуренные брови и спешу объясниться. — То, что случилось с семьей Виктории… Это вы? В его глазах мелькнул тот самодовольный огонек, который так часто мелькал в глазах Катерины, мое сердце вновь болезненно сжалось. Как же я по ней скучаю, кто бы знал. На губах заиграла легкая усмешка, и я в очередной раз поразился сходству между отцом и дочерью. — Не стоит об этом распространяться, — промолвил он, прямолинейно глядя на меня. — Но… — он помедлил. — Они обидели мою дочь, разрушив ее счастье, и получили по заслугам. Кто перешел дорогу ей, тот перешел дорогу и мне… — Я ошибался на ваш счет, — тихо сказал я, уже собираясь уйти, как вдруг тяжелая сильная рука легла на мое плечо, повелевая задержаться. Полуприкрытые холодные глаза лукаво сверкали на меня, заставляя холоду расползаться по грудной клетке. — Виктория потеряла своего ребенка, — сказал мужчина, сжав челюсти, сожаление промелькнуло на его лице. — Эта семья вас больше не тронет, будьте спокойны. — Спасибо, — благодарно кивнул я, кротко улыбаясь. Я неуверенно протянул руку для рукопожатия, даже не рассчитывая на него, но грубая мужская ладонь, сжавшая мою, поразила меня. Я уже без страха смотрел в глубокие глаза, в которых раньше тонул, и видел перед собой милое бледное личико, обрамленное платиновыми локонами, пухлые губы, чуть скривленные в демонической улыбке. Катерина выиграла. Я проиграл. Мы с молчаливым Виктором зашагали по каменной дорожке, по которой я раньше ходил, и каждый кирпичик которой казался мне знакомым, как вдруг послышался лай. Повернув голову направо, я увидел четырех здоровенных доберманов, несущихся на нас и скаливших зубы. Что ж, если это смерть, то здравствуй, родная… — Атос! Портос! Арамис! Д’Артаньян! — послышался грозный мужской голос, и псы тут же стихли, застывая на месте, как и я. В ушах зазвенел нежный голосок, когда-то давно также выкрикивающий клички трех собак. — Атос, Портос, Арамис, фу! — А где же Д’Артаньян? — Спит где-то. — Стоп, у вас правда есть псина Д’Артаньян? Вот он, Д’Артаньян, приятно познакомиться. — Ты идешь? — Виктор безжалостно вырвал меня из череды воспоминаний, которым, казалось бы, уже десятилетия, но на самом деле только полгода. Любовь живет полгода. Не правда. — Итак, что мы узнали полезного? — разглагольствовал Виктор, в которому вернулся дар речи, по пути к машине. — Ничего! Ничего мы полезного не узнали из того, что услышали. Мы зря потратили время! Что теперь? — требовательно добавил он, тыча меня в ребра локтем. — Я не знаю, — отозвался я недовольно, потирая ушибленное место. — Остается только ждать. — Ждать чего?! — взорвался Вик, останавливаясь и враждебно сверкая на меня темными, но еще потемневшими от гнева глазами. — Пока она приедет и вновь кинется в твои объятия? А меня пошлет куда подальше? Этого ты собираешься ждать?! — Нет! — выкрикнул я, стараясь перебить Виктора, потому что его вспышка могла завести слишком далеко. — Нет, — уже тише повторил я, успокаивающе глядя на тяжело дышащего и сжимающего кулаки друга. — Тогда чего? — он развел руками, все еще сверкая глазами. — Я не знаю, — признался я. — Я правда не знаю, что будет дальше. — Я не хочу больше боли, — прошептал Вик, но я услышал его. Его взгляд снова потух, и он весь поник, в выражении читалось страдание, и я понимал его. — Конечно не хочешь, — я подошел и положил руку ему на плечо, не зная, что еще сделать. — Я тоже не хочу. Внезапно Вик снова весь вспыхнул, и в следующее мгновение, сотовый, который он прежде зажимал в руке, со всего маху полетел в асфальт, рассыпаясь на мелкие куски. От это действия я вздрогнул и отпрянул, мало ли что он может натворить в порыве ярости. — Чертова сука! — во все горло закричал он, напрягаясь всем телом. Прохожие тоже вздрогнули и стали оборачиваться, презрительно морщась и от любопытства вытягивая шеи. Я устало потер переносицу и подошел к сидящему на корточках Виктору. — Поехали домой, — произнес я, похлопывая его по спине. — Вставай, пошли…

***

Едва мы приехали домой, Вик зашел на кухню и стал бить посуду. Он просто брал все, что только попадалось ему под руку и кидал куда попало, в стены, в пол, в окно, даже не заботясь о чем-то. Он ломал тарелки и стаканы, кружки, хотя посуды у нас было не так уж много, чтобы разбрасывать ее налево и направо, но я ничего не мог сделать. Подойди я к нему — он сломает и меня, даже глазом не моргнет. Потому под звуки бьющейся посуды и зловещих страшных ругательств, я отправился в зал, где откупорил новую бутылку коньяка и залил в себя сразу три больших глотка, поморщившись от ударившего в нос резкого запаха. Прощай, моя слизистая. Я уселся на диван, ожидая конца буйства. Наконец, когда посуды, кажется, уже не осталось, и Виктор сломал табуретку, стукнув ей со всей силы о стену, все стихло. Тогда я и осмелился войти в разгромленную кухню, в которой словно прошла атомная война. Вик сидел на полу среди осколков и остатков табуретки, схватившись руками за голову, и тяжело дышал. Его глаза были плотно закрыты. Я осторожно, чтобы не напороться на осколок, подошел к другу и опустился рядом с ним. Воцарилась странная после такого шума тишина. — Я идиот, — пробубнил Вик, убирая руки от лица и откидывая голову на стену. — Я знаю, — отозвался я, протягивая ему бутылку, к которой он сразу приложился, чуть постанывая от раздирающего надорванное горло вкуса. Такие вспышки у него раньше случались часто, из-за них его и уволили с работы, и теперь он занимался фрилансом. Тогда, когда его уволили, случилась его последняя до этой вспышка гнева, во время которой он разгромил свой кабинет и избил охранника, после чего стал над собой работать. Катерина стала своего рода якорем, за который он держался. А теперь… якорь оставил корабль, и тот стал безвольно болтаться на волнах, то и дело ударяясь о каменистые берега и скалы, и натыкаясь на отмели. Этот срыв стал очередной отмелью. — Пошли покурим, — предложил он как ни в чем не бывало, возвращая мне бутылку, но все еще не решаясь взглянуть мне в глаза от стыда. — Пошли, — согласился я, поднимаясь и подавая ему свободную руку.