Зима растопит наш лед

POV Katherina's Father -… она полностью и беспредельно счастлива, сейчас собираемся в музей, — оживленный голос сына вот уже сорок минут повествует мне о совместной жизни с Катериной, ни капли не смущаясь выказывать искренних эмоций. — Ей не хочется возвращаться. — Вы говорили о твоих… чувствах к ней? — перебил я, чуть запнувшись и недовольно поморщившись. Все-таки тот факт, что мой сын влюблен в свою родную сестру-близнеца, меня несколько смущал и беспокоил. — Нет, она… — Константин замялся в попытке подобрать нужные слова. — Она слишком радуется воссоединению, и мне не хочется выводить все на эту… тему. — Да, конечно, — понимающе произнес я, не зная, что еще сказать. — Конечно, поговорите, когда… когда она будет готова к этому. — Да, — повисло неловкое молчание, воцарившееся впервые за весь наш разговор. Я нервно теребил пальцами запонку на рукаве, яростно придумывая слова. — Ты… — Папа… Одновременно заговорили мы, и оба тут же замолчали, неловко посмеиваясь ситуации. Я предоставил сыну право говорить первому, потому что сам я, если честно, ничего не придумал. — Папа, — несколько осторожнее начал сын, и мое сердце вздрогнуло от этого приятного слова, которое дети так редко отправляли в мой адрес. — Почему ты всегда был таким… строгим? Вопрос застал меня врасплох. Я никогда не задумывался об этом, опираясь на жизненный опыт, который был у меня, а теперь… осознал, что к воспитанию следовало подходить иначе. — Я думал, что строгость — это лучший путь в воспитании, — произнес я, надеясь, что данный ответ устроит Константина. — Ты бывал жестоким, — укоризненно протянул он, сопя в трубку. — Бывал, — согласился я. — И мне жаль. — Теперь ты другой, — сказал он твердым и въедливым голосом, каким частенько доставал меня, пока еще был маленьким. — Я пересмотрел свои приоритеты после твоего отъезда, — на одном дыхании выпалил я, устало потирая пальцами переносицу и мысленно укоряя себя за несдержанность. — Такой ты нравишься нам больше, — эти слова вызвали улыбку на моем лице, отвыкшем от данного действия. Он, очевидно, хотел добавить что-то еще, но тут в мой слух врезался звонкий и немного капризный голос, от которого тепло еще большей волной разлилось по всем конечностям. Катерина… — С кем ты там болтаешь?! — возмущался голос все ближе, и я все отчетливее слышал нотки обиды и злости. — Кто это?.. — микрофон словно перекрыли чем-то, — ладонью, — догадался я, а затем послышался тихий вкрадчивый голос Константина. — Катя, — говорил он мягко. — Я разговариваю с папой, а ты мешаешь… Он бубнил что-то еще невнятно, но вдруг оживленный возглас из трубки заставил меня вздрогнуть. — Я тоже хочу поговорить с папой! — воскликнула она, по всей видимости вырывая телефон из рук брата. — Папа? — Привет, Катерина, — стараясь сохранять спокойствие сказал я, но счастье и умиление, какое переполняет родительское сердце при разговоре с детьми, выдавало меня с поличным. — Как дела? — Все замечательно, просто отлично, — быстро заговорила она, и я уже не мог узнать в этом говоре свою вечно-холодную бесчувственную дочку, какая представлялась мне здесь и всегда. Неужели я делал ее снежной королевой? — Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты поспособствовал нашему с Константином воссоединению, я так счастлива, ты бы только знал, — я знаю, дочка, знаю. — Спасибо тебе большое, спасибо! Я не сразу нашелся, что ответить, потому что резкая сердечная боль, какая часто со мной случалась в последнее время, выбила меня из моего русла мыслей. Я закашлялся. — Все хорошо, пап? — взволнованно спросила она, а я, проглотив комок в горле, дал утвердительный ответ. — Ты просто так резко замолчал… — Все хорошо, Катерина, я счастлив за вас, — тихо сказал я, намереваясь прощаться, но дочь опередила меня. — Ой, за нами подъехало такси, и нам нужно бежать, — протараторила она, часто отвлекаясь и перебивая свою речь смешками. — Созвонимся потом, целую, пока. Она бросила трубку раньше, чем я успел попрощаться с ней. Положив телефон на стол, я погрузился в глубокие раздумья о детях. Неужели со мной, здесь, они действительно были несчастны, потому что теперь их голос звучит иначе. Или дело друг в друге? Эти двое определенно нуждаются один в другом, а другой в первом, и разлука — это была самая глупая вещь, какую только можно было придумать, или на которую я мог бы согласиться. Я ни капли не удивлюсь и не обижусь, если они никогда не вернутся домой. В любом случае, теперь мой отцовский долг — поддержать их, какое бы решение они не приняли. Я поднялся со стула и прошелся по кабинету, заложив руки за спину и считая каждый шаг. Чувство вины непрестанно ело меня с каждой минутой все сильнее, и я уже не мог избавиться от неприятного колющего ощущения в грудной клетке. Словно сердце вдруг решило пойти против меня самого, схватило кинжал и стало вгонять его само в себя раз за разом. Стало душно, я расслабил галстук и расстегнул первую пуговицу на рубашке, но от этого легче не стало. Прохладный ветерок, залетающий в только что распахнутое окно, не приносил ни капли облегчения. Я схватил со стола телефон и ринулся к двери, оттуда — вниз по лестнице, лишь бы поскорее очутиться на улице, подальше от этих давящих стен… В гостиной, по-королевски развалившись на диване, в элегантном летящем платье и с веером в руках, пребывала моя жена, на которой мне когда-то пришлось жениться из-за плачевного положения семьи. Потревоженная моим внезапным появлением, она приподняла свою голову от подушки и смерила меня недовольным взглядом. — Я как раз только начала засыпать, — отстранено пропела она, снова опускаясь на подушку и прикрывая глаза. Я так и замер посреди комнаты, с отвращением глядя на это никчемное существо, которое еще носило название «мать». Заметив мое замешательство она снова открыла глаза и уже более требовательно уставилась на меня, словно спрашивая: «чего тебе?». — Я разговаривал с детьми, — на удивление спокойно произнес я, выпрямляясь и делая шаг по направлению в жене. Она закатила глаза и тяжело повалилась обратно, издавая звук очень уставшего человека, с которым заговорили на неприятную ему тему. Так обычно работники, которым мало платят, реагируют, когда речь заходит о их работе. — Они сегодня поехали в музей, — продолжал я, но новое завывание женщины заставило меня замолчать. — Я умоляю тебя! — вскрикнула она с нотой Шекспировского трагизма в голосе. — Я так устала, дай мне спокойно отдохнуть! Сходи проветрись и не докучай мне своими… своими, — она театрально помахала рукой с веером в воздухе. — Своими бреднями! — Бреднями! — взревел я, заставляя ее подпрыгнуть на диване и сесть в напряженно-изумленной позе. — Это наши дети, наши! Не только мои! А тебе плевать на них! — продолжал я, наступая на жену, сжавшуюся и не привыкшую к подобным сценам. — Тебе всегда было плевать на них, ведь так?! — я навис на ней, шаря взглядом по глупому, искаженному гримасой страха и возмущения лицу. — Так я и думал… — уже тише выдавил я, морщась словно от неприязни и отворачиваясь. Мне не хотелось ни видеть эту женщину, ни знать, о чем она думает, ни даже слышать ее или знать о ее существовании. Пример безответственности в чистом виде, противно находиться с ней в одном доме. Гонимый все тем же чувством вины, но теперь вдобавок еще и гневом, я вышел на улицу, подкликая к себе спущенных с цепей собак. Те дружно окружили меня, каждый толкая свою морду к моим рукам, и отпихивая морды других, желая заполучить всю ласку. Я опустился на скамейку, глядя псов и трепая их по холкам, отчего те блаженно прикрывали глаза и скалились друг на друга. Их мать еще нянчилась с маленькими Катериной и Константином, выполняя роль и няни, и матери, потому что родная мать-человек совершенно не интересовалась своими детьми и не заботилась о них. У меня много времени отнимала работа, и дети проводили большую часть дня и ночи с собакой, как бы это странно не звучало. Ее звали Юнона. Когда Юнона умерла, шесть лет назад, оставляя нам четверых новорожденных щенят, Катерина проплакала круглые сутки, заперевшись в своей комнате, а Константин все пытался утешить ее, сидя под дверью. Потом они стали нянчиться со щенками, выкармливая их из сосок и усыпляя каждый вечер. Теперь я смотрел на этих шестилетних рослых доберманов и не верил, что когда-то они тоже были маленькими щенками. Они выросли, мои дети тоже. Удивительно, как же быстротечно время, а я ведь тоже был молодым и полным сил, и меня не беспокоило сердце и невралгия… — Помните своих нянек, а? — совсем по-старчески (а мне ведь даже сорока нет) произнес я, обращаясь к псам, вертящимся около моих ног. — Катерину помните? Константина?.. Да ничего вы не помните, — горько выплюнул я, отдергивая руку, которую пытался лизнуть один из псов. — Фу ты, черт… Визит Сергея и его друга оказал на меня странное действие. Я, конечно, знал, что Катерина встречалась с этим учителем, и с самого начала у меня было предчувствие, что ничего хорошим это не закончится. Как только я узнал о том, что сделала Виктория и ее семья, я моментально загорелся жаждой мести и не успокоился, пока не утолил ее. Дело было сделано, и я вывел из игры эту злосчастную семейку. Я должен был ненавидеть Сергея за то, что он увел Катерину из нашей семьи, разрушив ее, но почему-то дружеские, я бы даже сказал родственные чувства пробудились во мне при виде убитого горем кудрявого паренька. Что у Кати было с другим, его другом, мне она не рассказывала, но догадаться не так уж и трудно. Я тяжело вздохнул. Ох, уж эти дети. Никогда не думал, что столкнусь с подобными трудностями. Катерина недавно сообщила мне, что придет сюда только на сдачу экзаменов и на выпускной, потому что не может пропустить столь важное событие в своей жизни. Жду этого момента с нетерпением, потому что словами не передать, как я скучаю по ней. По ним обоим. Я поднял глаза к голубому беспечному небу. Как бы мне хотелось быть птицей, и просто улететь далеко-далеко, и ни о чем не беспокоится. Очередной приступ сердечной боли заставил меня застонать и зажмуриться, хватаясь руками за грудь. Псы стали требовательно тыкать носами мне в ноги и выше, до куда могли дотянуться, возмущенные остановкой ласок. Что-то замучило меня это проклятое сердце последнее время. Надо бы наведаться к врачу. POV Esenin Время летело быстро, и мы с Виктором не успели даже моргнуть глазом, как наступил май. Вместе с маем пришло тепло, распустились цветы, растаял снег, и мои воспоминания о Катерине несколько притупились. Мысли о ней не доставляли прежней ноющей острой боли, лишь дискомфорт и стесненность в груди всюду сопровождали ее имя. Виктор тоже почти ожил, но его прежнее состояние апатии заменилось на состояние активной грубости и злобы. Он со мной почти не разговаривал, а если случалось так, что проигнорировать меня было невозможно, он исподлобья глядел на меня темными прищуренными глазами, все лицо его принимало ожесточенное выражение, и он выдавал какую-нибудь колкую обидную фразу, а затем уходил или поворачивался ко мне спиной, делая вид, что меня вовсе не существует. Каждую ночь он спал с новой девушкой, и я всерьез стал беспокоиться о нем, не постигнет ли его судьба Фредди Меркьюри и других людей, подцепивших СПИД или ВИЧ. Он не слушал меня, только огрызался, закатывал глаза и делал все мне назло. Оставаться в его квартире с подобным поведением было уже утомительно, мерзко и отвратительно. Денег, которые я получал за работу фасовщиком в местном супермаркете, не хватило бы даже на продукты, ни то что на квартиру, поэтому мне приходилось терпеть друга, прощая ему все гадкие выходки. Сегодня я вернулся с работы довольно поздно, и застал друга лежащим на диване в зале и глядящим в потолок стеклянными глазами. Свет не был включен, и я решил не тревожить Вика лишний раз. Когда он никоим образом не отреагировал на мое возвращение и не изменил своего положения за время, пока я ужинал, я начал беспокоиться. Я зашел в комнату, где он лежал, и встал в дверях. Ноль внимания. — Вик, — тихо позвал я, внимательно вглядываясь в его силуэт. — Ты чего? — Что? — процедил он, стиснув зубы. — Ты как-то… лежишь, — я растерялся, натолкнувшись на его реакцию, хотя следовало бы уже привыкнуть. — Да, — отозвался он более спокойно, и я подался вперед. — Чем занимался весь день? — осторожно спросил я, подходя к нему ближе. — Лежал? — предположил он. — Что еще. — Что? — не понял я последней сказанной им фразы. — Что еще мне делать, — пояснил брюнет, дергая бровью, а я расслабился, потому что думал, он спросит, что еще я хотел. — А, — выдавил я, усаживаясь в кресло рядом с диваном. — Все бездельничаешь… А я пива купил, — поскорее добавил я, дабы избежать бурной реакции. — Я не хочу. Я удивленно уставился на Виктора, не веря своим ушам. Он не хочет пива? Определенно, это что-то новенькое. Может, он хочет чего-то покрепче? — Я не хочу пить, — словно ответом на мои мысли произнес он. — Я хочу выступать. — Это можно устроить, — вмиг встрепенулся я, потому что сам уже много раз прокручивал у себя в голове этот план. — Скоро же выпускной, мы могли бы на нем выступить… — Вдвоем? — Вик усмехнулся. — Мы можем позвонить Ване с Андреем, — быстро перебил я, не позволяя ему еще что-то сказать. — Уверен, они не откажутся… — А если у них дела? — Виктор приподнялся на локте, и я заметил, как в его темных глазах мелькнула заинтересованность. — Давай узнаем? — предложил я, доставая телефон и тем самым вызывая улыбку готовности на губах друга. Наконец-то, он ожил. Ну или хотя бы на пути в этому. Гудки, гудки, я уже собирался отключиться, как вдруг из динамиков донесся оживленный веселый голос Вани. — Привет! — воскликнул он, и я невольно заулыбался, радуясь услышать голос друга. — Привет, — ответил я, отмахиваясь от Виктора, который жестами неистово просил поставить на громкую связь. — Как жизнь? — Отлично, мы сейчас в клубе, — сказал он, перекрикивая громкую музыку. — Тогда я сразу по делу, — выдал я, строго хмурясь на Вика и качая головой, за что тот надулся и повалился обратно на диван. — У вас какие планы на июнь? — Да-а-а… никаких пока что, — протянул Ваня. — А что? — У нас тут идея возникла, — и я изложил ему вкратце наш план о выступлении на выпускной, и он с радостью его поддержал, обещая все передать Андрею. Мы договорились созвониться в скором времени, горячо распрощались, и я положил телефон на столик. На вопросительный взгляд Вика я ответил загадочной улыбкой, вызывая тем самым волну негодования. Пересказав ему диалог с Ваней, чтобы он наконец-таки успокоился и прекратил сыпать на меня проклятьями, я позвал его на кухню. Виктор колебался несколько секунд, после чего неохотно поднялся с дивана и вперед меня побрел из комнаты, а я шел следом за ним, про себя радуясь перемене, произошедшей с другом в этот вечер. На следующее утро мне пришлось одному, потому что Виктор наотрез отказался вставать с постели, тащиться в школу, где я раньше работал, чтобы договориться с директором о выступлении. К моему великому счастью, она не только охотно согласилась предоставить нам сцену на весь вечер, но и предложила довольно хорошие деньги в оплату. Женщина смотрела на меня добрыми светлыми глазами из-под своих очков и улыбалась, чему я не нашел разумного объяснения. Перед моим уходом, она извинилась за то, что пришлось уволить меня, и даже предложила вернуться в следующем учебном году, от чего я моментально отказался, поблагодарив ее за щедрость. Я просто не смогу работать там, где все напрочь и насквозь пропитано Катериной. Как только я пришел домой, первым делом написал Ване СМС, где сообщил все подробности относительно нашего мероприятия. Выпускной будет проходить вечером-ночью двадцать пятого июня в актовом зале школы, и нам предоставили полную свободу в выборе песен, разве что директор попросила соблюдать цензуру, избегая песен с матами. «Однако молодежь же…» — многозначительно добавила она, хитро мне подмигнув, и я понял это, как предоставление именно полной свободы. Окончательно Виктор поднялся около часу дня, пребывая в весьма приятном настроении, чем изрядно меня удивил. Он пожелал мне доброго утра, а я усмехнулся, ответив «Добрый день», кивнув на часы. На его лице мелькнул намек на тень улыбки, и он скрылся в ванной, где провел с час, а когда вернулся чистый и с мокрыми волосами, я сидел все в том же положении за столом на кухне, предаваясь мыслям о предстоящем выступлении. На самом деле меня не волновали ни песни, который мы будем исполнять, ни приезд Вани с Андреем, хотя я был очень рад воссоединению группы пусть и на один вечер, ни то, понравимся ли мы выпускникам. В моей голове непрерывно вертелся один-единственный вопрос: Будет ли она там? Приедет ли Катерина на выпускной, на экзамены или же она решит сдавать заочно, а на празднике и вовсе не покажется? И если она все же приедет, то как отреагирует на нас, на наше выступление, станет ли она вообще со мной разговаривать? В любом случае, что бы ни случилось, как бы не повернулись события, нам нужно быть во всеоружии и готовности, чтобы при необходимости не пришлось импровизировать. — Что там с выступлением? — я вздрогнул от неожиданности, не заметив, как пришел Вик и сел напротив меня. Я уставился на него растерянным взглядом, еще не до конца откинув свои мысли и вернувшись к реальности. А глаза друга были полны интереса и былой оживленности, его курносое лицо словно ожило, и даже немного заспанный вид не мешал разглядеть в этом человеке былого Виктора. — Расскажешь? — спросил он, ловя мой взгляд и проницательно заглядывая мне в лицо. — Конечно, — кивнул я, придвигаясь ближе к столу и начиная рассказывать ему о встрече с директором и своих планах. Чем больше я говорил, тем ярче загорались его глаза и тем оживленнее он становился. Кажется, в его голове вертелись те же, что и у меня, мысли о Катерине, и созревал план действий в различных ситуациях. Тут есть два пути: первый — мы снова станем соперниками в борьбе за девушку, а второй — мы объединим наши усилия, чтобы заполучить ее внимание, которое она, вероятно, отдала совершенно другим вещам. Меня больше привлекал второй путь, теперь нужно уговорить Вика, потому что поодиночке мы не добьемся ничего. А мне не помешал бы союзник в лице лучшего друга. Надеюсь, он думает также.