Ветер, который сбежал

      Первым впечатлением Киллиана от Нового Орлеана был смешанный вихрь запахов и звуков. Пока Дэвид, Мэри Маргарет и Эмма спали в трейлере, он свернулся калачиком на сиденье в кабине пикапа, то засыпая, то просыпаясь под отнюдь не мелодичное пение Лероя. Когда Киллиан бодрствовал, они спорили — включать или не включать радио, но Ворчун был непреклонен. Он не хотел, чтобы какой-нибудь посторонний шум мешал ему прислушиваться к звуку мотора.       Но теперь в полусонное сознание Джонса начали проникать новые звуки. Высокие голоса, чьи-то крики, пронзительный смех, «рулады» саксофона, «спор» барабанов и трубы. Постепенно просыпаясь, Киллиан понял, что вокруг них снова бушует карнавал. Он почувствовал запахи еды, специй.       Отчаянно зевая, мальчик открыл глаза и высунулся из открытого окна.       Люди. Кругом много людей… Толпы туристов гуляли по улицам. Киллиан увидел жонглёра, подбрасывающего яркие, блестевшие в наступивших сумерках в свете уличного освещения оранжевые шарики. Необъятных размеров женщина в цветастом балахоне и тюрбане одиноко танцевала посреди толпы, «вливающейся» в открытую дверь ресторана.       Пахло хот-догами. «Цирк в городе», — подумал Киллиан и уселся прямо.       Значит, они расстались с бродячим карнавалом, чтобы присоединиться к огромному постоянному карнавалу-городу. — Где мы? — спросил Киллиан, озираясь по сторонам.       Лерой старательно втискивал пикап с трейлером в узкие улочки. — Дома, — просто ответил Ворчун, проезжая Бурбон-стрит по направлению к Шартрез-стрит.       Киллиан не смог бы объяснить, почему от этого слова он вдруг заулыбался. Искренно. Он всё ещё слышал музыку, но теперь она стала значительно тише. Улицы здесь были спокойнее, по ним прогуливалось уже меньше народа. Кто-то шёл к центру, кто-то — оттуда. В мерцающем свете фонарей мальчик разглядел очертания старых кирпичных зданий, украшенных цветами балконов, спешивших навстречу им машин с включёнными фарами, фигуры нищих, устроившихся на ночь под арками. Джонс не понимал, как можно спать при этой музыке, запахах и невероятной жаре, которая не исчезла даже с приходом вечера. Усталость мальчишки словно растворилась, сменившись захватывающим нетерпением.       Ворчун ехал не быстрее черепахи. А Киллиану хотелось поскорее добраться туда, куда они так долго ехали. — О Господи, Лерой, медленнее может быть только езда задним ходом! — Чего спешить-то? — И Ворчун «убил» Киллиана окончательно, остановив машину посреди улочки и неожиданно выйдя из кабины. — Чёрт побери, ты что делаешь? — Джонс выскочил следом и увидел, что Лерой стоит перед открытыми металлическими воротами. — Ты же не хочешь оставить всё это прямо посреди дороги? Да сюда сейчас примчится куча полицейских! — Я просто осматриваюсь, — Лерой почесал подбородок. — Надо загнать сюда пикап с трейлером задним ходом. — Задним ходом?! — Киллиан выпучил глаза. Он подбежал к воротам и, окинув недоверчивым взглядом кованые створки, вернулся обратно к пикапу. — Загнать всё это сюда? — Он прикинул расстояние между двумя мощными кирпичными стенами, потом — ширину фургона. — Да ничего не получится. Это невозможно!       Лерой улыбнулся. Его глаза вдруг засияли хитрым блеском. — Останься здесь, вдруг ты мне понадобишься.       Ворчун медленно пошёл обратно к пикапу. — Это невозможно! — закричал ему вслед Джонс.       Но Лерой снова взялся насвистывать незамысловатый мотивчик и принялся маневрировать в узкой улочке пикапом с фургоном. — Ты сейчас врежешься! Господи, Лерой! — Киллиан на секунду зажмурился, ожидая звук удара и скрежет металла. У Джонса открылся рот, когда огромный чёрный трейлер легко «проскользнул» между стенами. За фургоном задним ходом въехал пикап. Проезжая мимо мальчишки, Ворчун посмотрел на него и, озорно улыбаясь, подмигнул.       Это было великолепно. Киллиан почему-то почувствовал себя потрясённым и счастливым, как перед Рождеством. Стоя в свете слепящих фар, он захохотал во всё горло. — Лерой, ну ты… Высший класс! — показывая большой палец, крикнул Джонс, когда Ворчун вылез из кабины.       Вдруг мальчик резко развернулся и, попятившись назад, наткнулся на Лероя. — Кто это? — прошептал Киллиан Ворчуну, когда в доме рядом с ним зажёгся свет и в дверном проёме показалась фигура человека. — Робин, — позвякивая ключами, Ворчун пошёл закрывать металлические ворота. — Значит, вы вернулись, — Робин спускался по ступенькам, и на фоне освещённого прямоугольника двери Киллиан увидел невысокого мужчину, в русых волосах которого виднелись серебристые пряди. На нём была белоснежная футболка и обычные синие джинсы. Говорил он с едва уловимым акцентом. — Проголодались, а? — Мы не останавливались поесть, — отозвался Ворчун. — И правильно сделали, — Робин шёл впереди, уверенной походкой.       Киллиан про себя отметил, что мужчина старше Дэвида лет на десять или даже больше. Из-под густых бровей смотрели проницательные, необычайно ясные светлые глаза. Робин же увидел парнишку с красивым лицом и острым, настороженным взглядом. Парнишку, приподнявшегося на носочках, готового броситься прочь или защищаться. — А это кто такой?       Робин достал набитую табаком трубку и, чиркнув спичкой о коробок, раскурил её. — Это Киллиан, — ответил Дэвид, спускаясь из фургона со спящей Эммой на руках. — Он теперь с нами.       И двое мужчин молча посмотрели друг на друга, словно оба понимали какую-то непроизнесённую тайну. — Ещё один, да? — Робин быстро усмехнулся, не вынимая изо рта трубки. — Посмотрим. А как дела у моей малышки?       Не открывая заспанных глаз, Эмма протянула руки и обняла Робина. Она прижалась к нему, устраиваясь поудобнее, как на пуховой подушке. — Я хочу пирожков. — Сделаю. Сделаю специально для тебя, — Робин вынул трубку изо рта и поцеловал Эмму в щёку. — Тебе уже лучше, да? — Я сто лет болела ветрянкой. Я больше никогда, никогда не буду ничем болеть. — Я сделаю тебе гри-гри [1] для хорошего здоровья.       Робин устроил девочку поудобнее у себя на колене, и тут из фургона вышла Мэри Маргарет. Она была в длинном домашнем халате и несла в руке тяжёлую сумку с принадлежностями для грима. — Ах, мадемуазель Бланшар! — Робин ухитрился поклониться даже с ребёнком на колене. — И ещё красивее, чем прежде!       Мэри Маргарет захихикала и протянула ему руку для поцелуя. — Так хорошо вернуться домой, Робин. — Проходите, проходите. Я приготовил для вас ужин, так что сейчас перекусим.       При упоминании об ужине Дэвид вышел из фургона и обнял Робина. Все пошли через двор, где пышно цвели розы, лилии и бегонии, к крыльцу из нескольких ступенек и, войдя в дверь, оказались прямо в кухне. Здесь горел свет, отражаясь от белого кафеля и полированного тёмного дерева.       В углу кухни находился небольшой очаг. Кирпич, из которого он был сложен, приобрёл от дыма приятный серо-розовый тон. На нём стояла пластмассовая флюоресцирующая статуя Святой Девы увешанная бусами и перьями. Внутри было на удивление прохладно, и Киллиан не поверил, что этим очагом недавно пользовались. Нос Джонса уловил запах свежевыпеченного хлеба.       Под потолком висели сухие пучки специй и трав, связки лука и чеснока. Над очагом на крючках разместились блестящие медные горшочки. Ещё один — стоял на задней горелке, из-под его крышки валил пар. Что бы там ни кипело — аромат исходил райский.       Длинный деревянный стол уже был заставлен тарелками, чашками, с красиво сложенными льняными салфетками сбоку. Все также держа Эмму на руках, Робин направился к шкафу за дополнительным прибором. — Гамбо [2], — вздохнула Мэри Маргарет, обняв Киллиана за плечи. Ей очень хотелось, чтобы он почувствовал себя дома. — Никто не умеет готовить лучше Робина, Киллиан. Подожди чуть-чуть, сейчас сам попробуешь. Если я не буду соблюдать диету, то за неделю растолстею так, что не влезу ни в один свой сценический костюм. — Сегодня можешь не волноваться, сегодня — просто ешь, — Робин усадил Эмму на стул, взял две прихватки и снял горшок с плиты.       Киллиан зачарованно смотрел на татуировку, которая украшала запястье Робина. Это был лев в окружении замысловатого лиственного орнамента, который переплетался, обвивая жилистую руку. Казалось, хищник вот-вот зарычит. — Нравится? — весёлые глаза Робина изучающе уставились на Киллиана. — Лев сильный и смелый. Для меня он символ большой удачи.       Локсли негромко присвистнул и резко протянул руку по направлению к мальчишке: — Лев не подошёл бы тебе, парень, — захихикав, он принялся разливать по тарелкам густую, острую похлёбку — гамбо. — Дэйв, ты привёл мне молодого волчонка. Того и гляди, укусит. — Волк должен расти в стае, — Дэвид небрежно приподнял со стола корзинку и взял себе кусок хлеба, потом передал её жене. — Робин, а кто я? — окончательно проснувшись, Эмма зачерпнула ложкой гамбо из тарелки. — Ты? — лицо Робина смягчилось, и он провёл большой рукой по волосам девочки. — Ты — мой маленький котёнок. — Только котёнок? — Да, но котята умные, смелые и мудрые, а некоторые из них даже вырастают в тигров или грациозных пантер.       Она просветлела и искоса взглянула на Киллиана: — А тигры сильнее волков.       Когда взошла луна и даже эхо музыки с Бурбон-стрит затихло, Робин уселся на мраморную скамью во дворе среди своих любимых цветов.       Этот дом принадлежал Дэвиду, но именно Локсли был его настоящим хозяином. Он помнил, как когда-то много лет назад жил в хижине в плавнях, вокруг цвели дикие цветы, которые его мать пыталась приручить и выращивать в пластмассовых горшочках. Он помнил запахи попурри [3] и специй, краски разноцветных тряпок и полированного дерева — все эти воспоминания он принёс с собой, добавив к ним пристрастие Дэвида к изяществу и элегантности.       Робин был бы счастлив, если бы вернулся обратно на болота — но он не смог бы жить без Дэвида и семьи, которую дал ему Нолан.       Локсли курил свою неизменную трубку и вслушивался в ночь. Слабый ветерок шелестел в листьях магнолии, прогоняя жару и обещая скорый дождь. В воздухе, словно дым, повисла постоянная сырость, съедающая кирпичи и камни Французского квартала [4].       Робин не видел и не слышал, как подошёл Дэвид, хотя его слух был очень острым. Он просто почувствовал его. — Ну? — Локсли пыхнул трубкой и, выпустив сизое облачко дыма, поднял взгляд вверх, на звёзды. — Что ты будешь делать с мальчишкой? — Дам ему шанс, — ответил Нолан. — Точно так же, как ты дал его мне — много лет назад. — Он хочет съесть глазами всё, что видит вокруг. Такой аппетит будет непросто удовлетворить. — Ничего, я его накормлю, — в голосе Дэвида послышались нотки нетерпения, и он присел на скамью рядом с Робином. — Или ты хочешь, чтобы я его прогнал? — Уже слишком поздно рассуждать, ты всё равно послушаешь только своё сердце. — Мэри Маргарет к нему привязалась… — начал Нолан, но его прервал хрипловатый смех Локсли. — Только Мэри Маргарет, mon ami [5]?       Дэвид не спеша зажёг сигару и вдохнул дым. — Мне тоже нравится этот мальчик. — Ты любишь этого мальчика, — поправил его Робин. — А как же могло быть иначе, если ты смотришь на него и видишь себя? Из-за него ты всё время помнишь…       Это было нелегко признать. Дэвид понимал, что даже когда люди любят друг друга, они всё равно могут причинить друг другу боль. — Из-за него я помню, что не имею права забыть. Если забыть всю боль, одиночество, отчаяние, то забудешь и о том, что надо уметь чувствовать благодарность, когда этого нет. Ты ведь сам научил меня этому, Робин. — И так хорошо, что мой ученик теперь сам стал учителем. Мне это нравится, — Локсли повернулся к Дэвиду, и его голубые глаза блеснули в темноте. — Но понравится ли тебе, когда он превзойдёт тебя? — Не знаю, — Дэвид посмотрел вниз, на свои руки — ловкие, быстрые пальцы. Он боялся, что не выдержит, когда эти руки начнут становиться медлительными и старыми. — Я начал учить его магии. Но ещё не решил, буду ли учить дальше. — От этих глаз ни один секрет надолго не укроется. Чем он занимался, когда ты его нашёл?       Дэвид невольно улыбнулся. — Чистил карманы. — А-а, — Робин тоже хихикнул в трубку, — так он уже один из нас. Так же ловко, как ты когда-то? — Точно так же, — признал Дэвид. — Может быть, даже лучше, чем я в его возрасте. Он меньше боится, что его поймают. И он злее. Но между кошельками на ярмарках и сейфами в богатых домах и дорогих отелях очень большая разница. — Разница, которую ты преодолел с изяществом. Сожалеешь об этом, mon ami? — Ничуть, — Дэвид опять засмеялся. — Какой-то я неправильный, да? — Ты родился, чтобы воровать, — Робин пожал плечами, — и вытаскивать кроликов из шляп. И, по-видимому, подбирать заблудших овечек. Хорошо, что ты наконец-то вернулся домой. — Да, хорошо вернуться домой.       Какое-то время они сидели в тишине, наслаждаясь южной ночью. Потом Локсли перешёл к делам. — Бриллианты, которые ты прислал из Портленда, были просто великолепны. — Мне больше понравился жемчуг из Бостона. — А, да, — Робин выдохнул дым. — Элегантный, но вот бриллианты… В них было столько огня. Мне было больно их продавать. — И ты получил?.. — Сто тысяч и только пятьдесят за жемчуг, несмотря на всю его элегантность. — Держать его в руках было так приятно, что этого не заменят никакие деньги, — Дэвид с удовольствием вспомнил, как эти жемчужины смотрелись на изящной шее Мэри Маргарет. — А картина? — Двести двадцать тысяч. А сам я подумал, что за топорная работа? В этих англичанах нет никакой страсти, — добавил Робин, вспомнив пейзаж Тёрнера, и пожал плечами. — Китайскую вазу я пока что оставил у нас. Коллекцию монет ты привёз с собой? — Нет, я не стал её брать. Когда Эмма заболела, я решил отменить это дело. — Правильно, — Робин кивнул и опять затянулся трубкой. — Ты волновался бы из-за болезни дочери и мог бы допустить ошибку. Непоправимую ошибку. — Я действительно был не в лучшей форме. Значит, пока ваза у нас, одна десятая это будет… тридцать семь тысяч, — взгляд в сторону скривившегося Робина, и Дэвид засмеялся: — Не стоит возмущаться из-за такой малости. — К концу года ты выбросишь на ветер не меньше ста пятидесяти тысяч. Уже сколько лет ты изымаешь десять процентов, чтобы успокоить свою совесть? Попробуй всё это сложить… — Это — пожертвования на благотворительность, — весело прервал его Нолан. — Я хочу не успокоить свою совесть, а облегчить свою душу. Я вор, Робин, блестящий вор, и я думаю не о тех, у кого краду, а о тех, у кого нет ничего, что можно было бы украсть… — он замолчал, глядя на мерцающий кончик своей сигары. — Я не смог бы жить по законам других, но по своим собственным — обязан. — Благотворительные фонды… — вздохнул Робин. — А церкви, которым ты отдаёшь свои деньги, послали бы тебя в ад. — Я побывал и в худших местах, чем тот ад, которым нас пугают священники. — Это не шутки.       Вставая, Дэвид незаметно усмехнулся. Он знал, что вероисповедание Робина простирается от католицизма до вуду [6], включая любые подходящие суеверия между ними. — Тогда можешь считать, что эти деньги — наша с тобой страховка. Возможно, что моя глупая щедрость обеспечит нам в будущем местечко попрохладнее. Ну что, пошли спать? — Дэвид положил руку Робину на плечо. — Завтра расскажу тебе, что я запланировал на ближайшие несколько месяцев.