-XXIX-
23 сентября 2022 г., 19:43
Киллиан знал, что это безумно рискованно, но ему было наплевать на любой риск. Он оставил седан на стоянке и на центральном лифте в холле поднялся прямо в свой номер. Войдя, он вытащил «Jack Daniel's» из бумажного пакета, поставил на тумбочку и замер, уставившись на бутылку.
Джонс долго смотрел на неё и только потом открутил крышку. Наклонив горлышко, он сделал три больших глотка, чтобы «огонь» притупил остроту его страданий.
Это не сработало. Киллиан уже знал по горькому опыту из своей юности, что алкоголь не может свести на нет душевную боль — разве что примирить с ней. Но попытаться стоило.
Он всё ещё чувствовал запах Монка. Пот, кровь и зловоние смерти словно бы пристали к его коже. Какая же эта была омерзительная работа: перетащить на себе мёртвое тело и сбросить его в реку.
Киллиан желал Уолшу смерти. Да, бог свидетель, как страстно он хотел, чтобы Монк умер. Но раньше Джонс не знал, какой смерть бывает внезапной, жестокой и беспощадной.
Киллиан не мог забыть, как Уилл выстрелил — так легко, так небрежно, словно забрать чужую жизнь было так же просто, как сыграть в покер. Скарлетт сделал это не из-за ненависти, не ради наживы или ослепляющей страсти. Он сделал это бездумно, как маленький ребёнок, который ломает домик из кубиков. Только потому, что в сложившейся ситуации Монк был более полезен ему мёртвым, нежели живым.
«Моя жизнь… — думал Джонс, тяжело, как старик, опускаясь на кровать. — Все эти годы я считал, что сам хозяин своей жизни. Но это была неправда. Кто-то всё время стоял за сценой, дёргая за ниточки и насмехаясь над тем, как я жил, старался, добивался… Всё — из-за извращённого чувства ревности и раздутой обиды за сломанный нос».
Любой посторонний, будь он в тот вечер в кабинете с дубовыми панелями и кожаными креслами, увидел бы, что Уилл был не просто амбициозен, не просто хладнокровен. Он был безумен. Но из свидетелей его безумия в живых остался только один человек.
Что он мог сделать? Киллиан с силой потёр ладонями глаза, чтобы прогнать из них картину убийства и прикинуть, что его ожидало.
Джонс вломился в частный дом. Если бы полиция знала, где искать, они нашли бы след, который привёл бы прямиком к Дэвиду. Если бы Киллиан пришёл в полицию со своей запутанной историей шантажа и убийства, то кому поверили бы копы? Вору или добропорядочному гражданину?
Джонс был готов рискнуть. Хотя он и не был уверен, что смог бы перенести тюремное заключение и не сойти с ума, но был готов рискнуть. Тем не менее, оставалась вероятность, что Скарлетт захочет осуществить и остальные угрозы. Отправить Дэвида в психиатрическую лечебницу, разорить Мэри Маргарет, обесчестить Эмму. А может быть, убийство покажется Скарлетту более привлекательным, и он убьёт их — убьёт из револьвера с отпечатками пальцев Джонса.
От этой мысли Киллиана охватила такая паника, что он бросился к телефону и быстро набрал номер. Его пальцы судорожно сжимали трубку. Эмма ответила сразу же, словно ждала его звонка.
— Алло… Алло? Кто это?
Киллиан мог видеть её так ясно, будто они находились в одной комнате. Она сидит в постели, трубка прижата к уху, на коленях раскрытая книга, на экране телевизора мелькает чёрно-белое кино. Потом этот образ исчез, растаял, как дым на ветру, потому что Джонс знал, что никогда больше Эмму не увидит.
— Алло? Киллиан, это ты? Что-нибудь не…
Джонс медленно и спокойно положил трубку. Он сделал выбор. Ответить Эмме, всё рассказать — значило сохранить её и видеть, как она страдает. Но если уйти от неё, не проронив ни слова, ни вздоха, то Эмма станет просто ненавидеть его и будет в безопасности.
Шатаясь, словно уже напился, Киллиан встал, взял бутылку и улёгся обратно на кровать. Бурбон не облегчит его страданий, но возможно, он хотя бы заснёт.
Утром, свежевыбритый и загримировавшийся, Джонс выписался из отеля и направился в аэропорт. Он хотел жить. Хотя бы для того, чтобы убедиться, пусть издалека, что Скарлетт оставил Дэвида и его семью в покое. И может быть, для того, чтобы потянуть время, подождать, понаблюдать и придумать подходящую месть.
В голове у него ещё не было ни плана полёта, ни даже направления. Хоть Киллиан и любил летать, но его жизнь была теперь пуста, как оставленная в номере бутылка «Jack Daniel's».
***
— Киллиан должен был вернуться ещё несколько часов назад, — потирая вспотевшие ладони, Эмма мерила шагами кабинет отца. — Что-то случилось. Киллиан не должен был лететь один. — Для него это не первое дело, моя дорогая. — Дэвид поднял ярко раскрашенную коробку с высокой, до пояса, скамьи, и под ней оказалась отрубленная голова Лероя с дьявольской усмешкой на губах. — Он знает, что делает. — Киллиан не зарегистрировался в аэропорту. — Это не самое главное. — Дэвид нажал на кнопку пульта управления, спрятанного у него в рукаве, и голова издала долгий, протяжный стон. Другая кнопка — и глаза посмотрели влево, вправо, рот искривился. — Отлично, отлично! Совсем как живой, правда? — Папа! — Эмма, чтобы привлечь его внимание, поставила коробку обратно, на голову. — У Киллиана неприятности. Я это знаю. — Откуда ты это знаешь? — Нолан убрал пульт управления. — Потому что никто не слышал о нём с тех пор, как он улетел отсюда прошлой ночью. Потому что Киллиан должен был вернуться к шести утра, а сейчас уже почти полдень. Потому что, когда я позвонила в аэропорт, чтобы спросить про Роланда Лестера Мура, мне сказали, что он записал свой вылет в план, но так и не появился. — Очевидные причины. Настолько же очевидные, как и то, что голова всё ещё под этой коробкой. — Своим старым театральным жестом Дэвид подхватил коробку со скамьи. Голова исчезла, а вместо неё оказалася горшок с пышной цветущей геранью. — Я учил тебя не принимать очевидное за правду. — Но это же не фокус, чёрт побери, не магический трюк! Эмма резко отвернулась. Как отец мог играть в игры, когда Киллиан где-то потерялся? Дэвид положил руку на плечо дочери, и она вся напряглась. — Киллиан умный, находчивый мальчик, Эмма. Я понял это с первого раза, когда его увидел. Он скоро вернётся. Ему в ответ Эмма повторила его же слова: — А ты откуда знаешь? — По картам. Чтобы отвлечь и развеселить Эмму, Дэвид вытащил из кармана колоду и взмахом развернул её. Но негибкие пальцы не смогли удержать развёрнутый веер. Нолану показалось, что карты внезапно ожили, чтобы ликующе выпрыгнуть у него из рук и броситься по полу врассыпную. Полными ужаса глазами он смотрел, как они разлетались по комнате. Эмма ощутила пронзительную боль в его сердце так же явно, как и в своём собственном. Она присела, чтобы собрать колоду и быстро проговорила, прогоняя жутковатую тишину: — Я знаю, что Киллиан иногда что-нибудь меняет, но не так. — Она проклинала карты, проклинала возраст, проклинала себя за то, что никогда не сможет заменить отцу эту потерю. — Тебе не кажется, что мне надо полететь туда и поискать Киллиана? Дэвид молча смотрел на пол, хотя карты уже исчезли, спрятанные у Эммы за спиной. Вот они есть, вот их уже нет. Но Нолан знал самое лучшее волшебное заклинание. Он просто перестал сражаться и удерживать свой разум в настоящем. Когда Дэвид перевёл взгляд обратно на свою дочь, в его глазах была улыбка — мягкая и покорная улыбка, от которой у Эммы сильно защемило сердце. — Если хорошо поискать, если искать долго-долго, то всегда найдёшь то, что хочешь. Ты знаешь, что очень многие считают, что на свете существует несколько философских камней? Но они попались в ловушку очевидного! — Папа… — Эмма протянула к нему свободную руку, но Дэвид покачал головой, за тысячи миль от своей дочери, стоявшей рядом со слезами на глазах. Внезапно Нолан схватил книгу и хлопнул ею по столу с такой силой, что Эмма подскочила. В его глазах больше не было улыбки, только страсть и отчаяние. — Я уже почти отыскал его! — Дэвид поднял вверх кипу своих заметок и встряхнул ими. — Когда я найду, когда он будет мой… — Успокоившись, он осторожно сложил бумаги обратно на стол и пригладил их своими больньми пальцами. — Тогда вся магия мира будет здесь, правда? — Да, конечно, — Эмма подошла к нему и обняла, прижавшись щекой к его щеке. — Пап, пойдём наверх. — Нет, нет, беги одна. Мне ещё надо поработать, — Дэвид сел, жадно погружаясь в старинные секреты старинных книг. — Скажи Киллиану, пусть позвонит Мо, — отсутствующе добавил Нолан. — Я хочу удостовериться, что новые осветительные приборы уже установили. Эмма открыла было рот, чтобы напомнить отцу, что бывший менеджер «Кроличьей норы» ушёл на пенсию и уехал в Лас-Вегас ещё три года назад. Но вместо этого опять крепко сжала губы и кивнула: — Хорошо, пап. Кое-как одолев лестницу, Эмма отправилась разыскивать Мэри Маргарет. Она нашла мать во дворе, где та кормила голубей хлебными крошками. — Робин сердится, что я это делаю, — Бланшар бросила пригоршню раскрошенного хлеба в воздух и засмеялась, глядя, как голуби толкаются и дерутся. — Они измажут нам весь двор. Но они такие лапочки, так смешно поворачивают головы и смотрят своими чёрными глазками-бусинками. — Мам, что случилось с папой? — Случилось? — Рука Мэри Маргарет замерла внутри целлофанового пакета. — Дэвид поранился, ушибся? — Бланшар повернулась и бросилась бы к дому, если бы Эмма не остановила её. — Нет, папа не поранился и не ушибся. Он внизу, в кабинете, читает свои книги. — О-ох… — с явным облегчением Мэри Маргарет прижала руку к сердцу. Она сомневалась, что сердца голубей могли биться быстрее. — Ты меня напугала. — Я и сама напугана, — спокойно отозвалась Эмма, и нерешительная улыбка Мэри Маргарет дрогнула. — Он болен, да? Вначале мать ничего не ответила. Потом из карих глаз исчезло обычное беспомощное и мечтательное выражение. Теперь её взгляд казался твёрдым и решительным. — Нам надо поговорить, — Мэри Маргарет обняла дочь за талию. — Пойдём сядем. И Бланшар повела Эмму к деревянной скамейке, под прозрачную тень раскидистого дуба. В маленьком фонтанчике журчала вода, словно где-то рядом ручей бежал по гальке. — Дай мне минуточку, солнышко, — Мэри Маргарет села, крепко сжимая ладонь дочери одной рукой, а другой продолжая кидать крошки птицам. — Я люблю это время года, — пробормотала она. — Не потому, что мне не нравится жара, как здесь бывает… Но просто весной, ранней весной происходят чудеса. Расцветают нарциссы и гиацинты, проростают тюльпаны. На этом дереве есть гнездо, — Бланшар посмотрела наверх, но её улыбка казалась тоскливой и немного потерянной. — Каждый год одно и то же. Они всегда возвращаются. Птицы, цветы. Я могу приходить сюда, садиться и смотреть. И знать, что что-то останется здесь навечно. Голуби ворковали у их ног. Из-за ограды доносился непрерывный шум проезжавших мимо машин. Грело солнце, лёгкий бриз шелестел в нежной, молодой листве. Где-то рядом, во Французском квартале, музыкант на флейте играл старинную ирландскую мелодию. «Danny Boy». Эмма узнала её и вздрогнула — это была песня о смерти и разлуке. — Я заставила Дэвида пойти к врачу, — Мэри Маргарет растирала руку Эммы, успокоившись сама и теперь успокаивая её. — Его всегда можно уговорить, только надо запастись терпением. Они взяли анализы и обследовали его. Потом я уговорила Дэвида пойти туда ещё раз, и они вновь провели обследование. Он не лёг бы в больницу, поэтому им пришлось сделать всё за один раз. И я… ну, я не настаивала. Я тоже не хотела, чтобы Дэвид ложился в больницу. У Эммы тяжело застучало в висках. Её голос звучал отрешённо, как будто и вовсе не её: — И что они делали? — Много всего. Так много, что я даже сбилась со счёта. Они подсоединяли к нему какие-то приборы и изучали графики. Брали кровь и попросили пописать в пробирку. Делали рентген, — Бланшар пожала плечами, потом они безвольно поникли. — Может, я неправильно поступила, Эмма, но я попросила врачей сказать мне, что они нашли. Не хотела, чтобы они сказали Дэвиду, если что-то не так. Возможно, я сделала что-то не так… — Ты всё сделала правильно, — Эмма положила голову матери на плечо. — Совершенно правильно. — Ей понадобилась минута, чтобы набраться храбрости: — Всё плохо, да? Ты должна мне сказать, мам. — Он всё забывает, — произнесла Мэри Маргарет дрожащим голосом. — Иногда целыми днями всё в порядке, а иногда Дэвид не может сосредоточиться даже при помощи лекарств. Как будто поезд сходит с рельс. Врачи сказали, что это заболевание может развиваться медленно, но мы должны быть готовы к тому, что когда-нибудь он вообще перестанет нас узнавать… — Слёзы тихо катились по её щекам и капали на их соединённые руки. — Дэвид может сердиться, обвинять нас в том, что мы хотим обидеть его, а может просто выполнять то, что ему скажут, без лишних вопросов. Он может дойти до магазина за углом, чтобы купить молока, и забыть, как вернуться домой. Дэвид может забыть, кто он. И если врачи не смогут это остановить, то однажды он просто уйдёт в себя, и никто из нас не сможет его вернуть. «Это ужасно, — поняла Эмма. — Намного страшнее, чем смерть». — Мы… мы найдём специалиста. — Врач порекомендовал одного специалиста. Я звонила ему. В следующем месяце нам надо будет отвезти Дэвида в Атланту, к нему на приём. — Мэри Маргарет достала один из своих кружевных платочков и промокнула глаза. — Пока что врач должен изучить результаты обследования. Эта болезнь называется «синдром Альцгеймера», Эмма, и она не лечится. — Значит, мы найдём, как её лечить. Мы не позволим, чтобы такое случилось с папой! — Эмма вскочила и, пошатнувшись, упала бы на колени, если бы Мэри Маргарет не удержала её. — Солнышко моё, что с тобой? Мне не надо было всё это тебе рассказывать. — Нет, я просто слишком быстро встала… — Но в голове у Эммы всё кружилось, желудок сжался от подступавшей тошноты. — Ты такая бледная. Пошли в дом, выпьешь чая или ещё чего-нибудь… — Со мной всё в порядке, — твердила Эмма, пока мать тащила её к дому. — Это просто какой-то дурацкий вирус… Но когда они открыли дверь на кухню, то от аромата густого, кипевшего на медленном огне супа Робина её бледное лицо позеленело. — Чёрт побери, — прошипела Эмма сквозь сжатые зубы. — У меня на это нет времени… — И бросилась в ванную, а за ней следом поспешила Мэри Маргарет. Когда приступ закончился, Эмма настолько ослабела, что даже не могла сопротивляться, и Мэри Маргарет отвела её наверх в спальню и уложила в постель. — Это всё нервы, — поставила Бланшар свой диагноз. — Это вирус. — Эмма закрыла глаза и взмолилась, чтобы у неё в желудке не нашлось больше ничего такого, от чего он захотел бы избавиться. — Я думала, всё уже прошло. Вчера после обеда со мной было то же самое. Но вечером я уже чувствовала себя нормально. Сегодня утром тоже. — Ну, — Мэри Маргарет сжала руку дочери, — если ты говоришь, что тебя тошнит два дня подряд, то не беременна ли ты? — Беременна?! — От удивления Эмма даже вновь открыла глаза. Она хотела было рассмеяться, но вообще-то подобное предположение не казалось ей смешным. — Беременных не тошнит после обеда. — Думаю, нет, — но ум Мэри Маргарет работал. — Ты случайно не пропустила месячные? — Вот именно, не пропустила, — Эмма почувствовала первую волну паники и что-то ещё. Это был не страх, нет, а простое и едва уловимое удовольствие. — У меня небольшая задержка, вот и всё. — На сколько? Эмма пальцами теребила край одеяла. — На пару недель. Может быть, на три. — Ой, солнышко! — В голосе Мэри Маргарет чувствовался нескрываемый восторг. У неё в голове плясали картины маленьких пинеток и детской присыпки. — Ребёнок! — Мам, ты торопишь события. Эмма осторожно прижала руку к животу. Если там и в самом деле был ребёнок, то он рос злюкой. От этой мысли она невольно улыбнулась. Никто и не ждал, что ребёнок Джонса будет прирождённым добряком, правда? — Нужно сделать тест. Мы сразу же всё узнаем. Киллиан с ума сойдёт! — Мы никогда об этом не говорили… — Страх медленно возвращался. — Мам, мы никогда даже не говорили о детях. Может быть, Киллиан не захочет… — Не будь глупой, конечно, Киллиан захочет. Он любит тебя. А теперь оставайся здесь. Я спущусь вниз и принесу тебе немного молока. — Чай, — поправила мать Эмма. — Думаю, мой организм сможет принять немного чая. И несколько крекеров. — А клубники с маринованной приправой? — захихикала Мэри Маргарет, услышав в ответ стон дочери. — Извини, дорогая. Я так взволнована! Сейчас вернусь. «Ребёнок, — думала Эмма. — Почему же мне даже в голову не пришло, что я могу забеременеть? Да и так ли это?» Эмма вздохнула и осторожно перевернулась на бок. Сама возможность её не удивляла. И она не жалела о случившемся, хотя всё время принимала противозачаточные. Но потом попыталась припомнить не пропускала ли она приём таблеток. Ребёнок — её и Джонса. Что Киллиан скажет? Что он почувствует? Для того, чтобы это узнать, надо было его найти. Протянув руку, Эмма взяла телефонную трубку и набрала номер. Когда Мэри Маргарет вернулась обратно с чаем, тостом с джемом и прелестным бутоном пунцовой розы, Эмма снова лежала на спине и тупо смотрела в потолок. — Он улетел, мам. — М-м… Кто? — Киллиан улетел! — Эмма рывком села на кровати. Даже тошнота не могла заглушить бушевавших в её груди чувств. — Я звонила в аэропорт. Джонс вылетел из Теннесси сегодня утром в восемь пятнадцать. — В восемь пятнадцать? — Мэри Маргарет поставила поднос на тумбочку. — Но ведь сейчас уже давно полдень. От Теннесси до Нового Орлеана лететь всего час. Или что-то около того. — Джонс летел не в Новый Орлеан. Мне пришлось долго пререкаться, чтобы узнать его план полёта, но я всё-таки узнала. — Что ты имеешь в виду, говоря, что не в Новый Орлеан? Конечно же Киллиан полетел сюда. — Мехико, — прошептала Эмма. — Джонс полетел в Мехико… На следующее утро Эмма была уверена в двух вещах. Во-первых, она беременна, и во-вторых, человек действительно мог исчезнуть с лица земли. Но то, что могло исчезнуть, с помощью волшебства можно вызвать обратно. Это она твёрдо знала с самого детства. Эмма как раз застёгивала сумку, когда в дверь постучали. Её первая мысль была: это Киллиан! Она бегом бросилась из спальни в прихожую. — Где ты… ой! Лерой… — Извини, Эмма. — Его большие плечи опустились. — Всё в порядке, — Эмма собралась с силами и улыбнулась. — Слушай, я уже должна бежать. — Я знаю. Мэри Маргарет сказала, что ты летишь в Мехико искать Киллиана. Я еду с тобой. — Это очень мило, Лерой, но у меня уже свои планы. — Я еду с тобой! — Ворчун мог быть медлительным, мог быть добряком, но ещё он мог становиться крайне упрямым. — Ты не полетишь в такую даль в таком… в таком положении, — скороговоркой выпалил он и залился тёмно-красной, свекольной краской. — Мама уже вяжет пинетки? — И Эмма погладила Ворчуна по руке, смягчая сарказм. — Лерой, волноваться не о чем. Я знаю, что делаю, и не думаю, что малыш размером с игольное ушко может меня остановить. — Я буду заботиться о тебе. Киллиану не понравилось бы, если бы я отпустил тебя одну. — Чёрт побери, да если бы Киллиану было не наплевать, он был бы здесь, а не в Мехико! — выпалила Эмма и тут же пожалела о своих словах. Лерой съёжился и опустил голову. — Извини. Похоже, что у беременных шалят гормоны, и из-за этого становишься раздражительной. Я уже заказала себе билет, Лерой. Но Ворчун не собирался уступать. — Отмени заказ. Мы полетим на своём самолёте. Эмма хотела было возразить, но только пожала плечами. Может быть, в компании ей будет веселее.***
Следующий приступ загнал Эмму в женский туалет в аэропорту Канкуна. Пока она была в кабинке, ей пришло в голову, что приступы повторялись в одно и то же время и с одинаковой продолжительностью. Хоть по секундомеру засекай. По-видимому, малыш унаследовал её чувство времени. Когда Эмма почувствовала, что опять может держаться на ногах, она вернулась к обеспокоенному Лерою в маленький, залитый солнцем терминал. — Всё в порядке, — сказала Эмма. — Всего лишь одно из удовольствий приближающегося материнства. — Тебе что, придётся это терпеть все девять месяцев? — Спасибо, Лерой, — слабо отозвалась Эмма. — Спасибо за поддержку. Они потратили почти целый час, пытаясь получить хоть какую-нибудь информацию о Киллиане от диспетчера с вышки управления полётами. Да, по плану Джонс должен был сесть в этом аэропорту. Нет, он так и не прилетел. Киллиан не связывался с вышкой и не просил разрешения изменить курс. Он просто исчез где-то над Мексиканским заливом. Или в заливе, как предположил диспетчер-весельчак. — Киллиан не разбился, чёрт побери! — Эмма, как ураган ворвалась обратно в самолёт. — Нет! Ни за что! — Киллиан хороший пилот, — Лерой суетливо бежал следом за ней, поглаживая её то по плечу, то по голове. — И я сам проверил самолёт перед тем, как он улетел. — Киллиан не разбился… — повторила Эмма. Развернув одну из карт Ворчуна, она принялась изучать мексиканское побережье залива. — Куда он мог полететь, Лерой? Если решил не садиться в Канкуне? — Мне было бы легче догадаться, если бы я знал, почему. — Мы не знаем, почему! — Эмма прижалась потным лбом к холодной бутылке газировки, которую купил ей Лерой. — Мы можем только гадать. Может быть, он хотел замести следы. Мы же не можем позвонить Скарлетту и спросить, не пропали ли сапфиры его жены. В криминальной хронике ничего не сообщали, но они часто так делают, пока идёт следствие. Если в Теннесси у него возникли какие-нибудь осложнения, то по своим собственным идиотским причинам Джонс мог решить отправиться на запад и сделать так, чтобы Роланд Лестер Мур исчез. — Но почему Киллиан ничего не сообщил? — Не знаю, — Эмме хотелось закричать, но она сдержалась и ответила спокойно. — Посмотри вот на эти острова. На некоторых из них есть взлётно-посадочные полосы. Официальные и подпольные, для контрабанды. — Да, конечно. — Хорошо, — Эмма протянула карту Лерою. — Полетели. Они провели три дня в поисках на полуострове Юкатан. Они распространили описание Киллиана по всему побережью, раздавая деньги в жадные руки и проверяя ложные следы. Приступы тошноты у Эммы заставляли Лероя заламывать руки и горевать, что рядом нет Мэри Маргарет. Если он пытался суетиться или баловать её, Эмма набрасывалась на него, как терьер. Но, с другой стороны, её ярость успокаивала Лероя. Он великолепно понимал, что будь у неё такая возможность, она бросилась бы одна в джунгли, вооруженная лишь флягой с водой и стремлением идти вперёд. Пока они не нашли Киллиана, Лерой считал, что он отвечает за Эмму. Поэтому, когда она казалась ему слишком бледной или слишком покрасневшей, Ворчун заставлял её остановиться и отдохнуть, не обращая ровным счётом никакого внимания на её возмущение. Они уже настолько привыкли к поиску, что обоим казалось, будто за этим занятием им суждено провести всю оставшуюся жизнь. И тогда они нашли самолёт. Эмма заплатила тысячу американских долларов за десятиминутный разговор с одноглазым мексиканским предпринимателем, чей офис разместился в землянке посреди джунглей недалеко от Мериды. Мексиканец чистил ногти перочинным ножиком, а рядом с ним босая женщина со встревоженным взглядом варила черепаховый суп. — Он говорит — он хочет продать, хочу я купить? — Хуарес налил текилы в оловянный стаканчик, потом великодушно предложил бутылку Эмме. — Нет, спасибо. Когда вы купили самолёт? — Два дня назад. Я плачу хорошую цену… — Хуарес его разве что не украл, и весьма довольный этой сделкой он почувствовал неожиданное расположение к симпатичной сеньорите. — Ему нужны деньги, я даю ему деньги. — Куда он уехал? — Я не спрашиваю. Эмме хотелось выругаться, но заметив пугливость женщины у плиты, она решила поступить более хитро. В её улыбке читалось явное восхищение. — Но вы знали бы, если бы он был ещё где-то здесь. Такой человек, как вы, с вашими связями — вы бы знали. — Si, — мексиканец оценил то, что Эмма проявила уважение. — Он уехал. Он остаётся на одну ночь в джунглях, потом — пуфф!.. — Хуарес щёлкнул пальцами. — Уехал. Он ходит мягко и быстро. Если знает, какая красивая леди идти за ним, может быть, будет идти медленнее. Эмма отвернулась от стола. Киллиан знал, что она пойдёт за ним, устало подумала она. И всё равно убежал. — Вы не возражаете, если я взгляну на самолёт? — Смотри, — Хуарес махнул рукой, и что-то во взгляде её зелёных глаз не дало ему попросить отдельную плату за эту привилегию. — Но ты его там не найдёшь. Эмма ничего не нашла, даже пепла от его сигары. Ничто не говорило о том, что Киллиан когда-либо сидел в кабине, или держал штурвал, или изучал сквозь стекло звёздное небо. — Мы можем теперь пойти на север, — произнёс Лерой, когда Эмма села в кресло пилота и замерла, глядя в пустоту. — Или вглубь материка… — Ворчун не знал, что делать, напуганный её остекленевшим взглядом. — Очень может быть, что Киллиан пошёл вглубь… — Нет, — Эмма только покачала головой. Хотя тропический жар раскалил крышу самолёта, она была слишком холодна для слёз. — Киллиан оставил здесь своё послание. Растерявшись, Лерой оглядел кабину. — Но, Эмма, здесь ничего нет. — Знаю… — Она закрыла глаза, чтобы боль рабила её сердце и позволила надежде навсегда покинуть его. Когда Эмма вновь открыла их, её взгляд был ясным и жёстким. — Здесь ничего нет, Лерой. Киллиан не хочет, чтобы его нашли. Давай вернёмся домой.
