Вечный сон

Когда Така влетают в Коноху на три дня раньше положенного — явно бежали без сна — и оглядываются на встречающую их команду семь без Саске, Карин возмущённо, скрывая обиду, ругается. Сакура же против воли опускает глаза в пол: Учиха сбежал ещё два дня назад, наплевав на приказ неделю сидеть в деревне. Ей неловко за него, за потраченные его собственной командой силы на дорогу, за совершенно пустячный предлог их здесь появления, но осуждать Саске не получается. Сакура даже не подумала остановить его, как тогда, в тринадцать лет, хотя снова чувствовала, что Саске собирается делать. Потому что на этот раз рядом со знакомой колючей чакрой был Наруто, а в её голове — понимание и смирение. Саске устал отдавать себя заклеймившей его деревне, а Сакура устала отдавать себя Саске. Поэтому, вместо пустого и неловкого «Ты и сама знаешь Саске-куна» и «Он и с нами не попрощался», Сакура, весело щебеча о каких-то пустяках, ведёт соперницу-и-вроде-как-сестру-по-несчастью к себе в кабинет заниматься тем, зачем Така формально прибыли в Коноху — обменом опытом. Наруто с радостным визгом тащит Джуго работать с природной чакрой, Суйгецу и Сай лениво огрызаются по дороге на полигон. В химии им соревноваться нечего: учителя дали им одну основу, просто применять её приходилось по-разному. Куда интереснее оказывается донимать Карин на предмет бесчакровой диагностики, опирающейся не на смутные ощущения медика, а на точные факты и анализы. Сакура с замирающим дыханием следит, как Карин, безупречная в своей логике, составляет связи настолько сложные, что простая модель ситуации разрастается до зависимостей в здравоохранении всего населённого пункта и, конечно же, его слабых мест, в которые можно ударить и за какой-нибудь десяток лет обратить чужие жизни в пыль. Никакая-то была не предвоенная суета: своим побегом из отдела пыток, понимает Сакура, Карин обязана только собственной рыжей голове. Ещё Карин удивительно идёт простой хирургический костюм и собранные волосы, прядками-каплями крови, выглядывающие из-под шапочки. Она с точностью патологоанатома вскрывает и зашивает пациентов (под чутким контролем Сакуры, разумеется), но на этом всё её великолепие как практика заканчивается: мистическую руку она применяет словно бы неохотно и неумело. Сакура слишком поздно вспоминает причину, в вульгарном вырезе на животе замечая розоватый полумесяц шрама: Карин не использовала чакру в качестве инструмента долгое время — сама была инструментом. У неё глухой воротник и плотные рукава, скрывающие прошлое, но теперь и без лишних напоминаний перед глазами всплывает пронзённая когда-то Данзо, усеянная шрамами грудь. Сакуре даже знать не хочется, какого это, носить отпечаток каждого своего недоброжелателя даже за священными для любой приличной девушки чашками бюстгальтера. Сколько ей тогда было? Семь? Двенадцать? Видел ли хоть кто-нибудь, кроме Орочимару и Саске острый ум Карин, а не её тело? Может, и хорошо, что Саске ушёл: Сакуре совсем не хочется смотреть на них вдвоём и думать, сколько меток, пусть и с добровольного согласия, он оставил. Ей хочется стереть их все. Кожа у Карин едва не пылает из-за буквально бьющей из-под неё чакры, и Сакура, касаясь чужой руки своими ледяными пальцами, коротко усмехается про себя: Узумаки. Не знай она происхождения, всё равно бы сочла родственницей, увидав за холодным профессионализмом не особо скрываемую чертинку в глазах. — Можно? Я хочу кое-что попробовать. Карин, до этого ехидно гримасничавшая над потугами Сакуры не запутаться в длинной кардиограмме, разом замирает и едва не ощетинивается. Но не запрещает, верно? И Сакура принимает это молчание за согласие, слегка закатывает рукав и аккуратно обхватывает чужое запястье, откуда начинается цепочка уродливых шрамов. Взгляд её вцепляется в белую кожу рук и было ползёт выше, но неимоверным усилием воли Сакура всё же сосредотачивается на процессе лечения, прячась за сухими медицинскими терминами. Если сфокусироваться на маленьком полумесяце шрама — резцы крупного взрослого мужчины, — то под огрубевшей можно почувствовать… Ничего. Каналы выжжены слишком большим количеством чакры, прошедшим через маленький участок кожи. Сощурить глаза, но видеть уже не ими — руками. Пустить по уничтоженным чакроканалам нейтральную к телу медчакру, осторожно выправляя их от самой основной ветки. Карин шипит и почти подскакивает, почуяв чужую чакру глубоко в своей системе, но хватка у Сакуры поистине железная, а знаменитую сосредоточенность сейчас и оплеуха не собьёт. Работа кончиками пальцев — что гравировка на кончике иглы, но Сакура умница, справляется. По сравнению с восстановлением функционирования мозга всё пустяки, дело поправимое и почти житейское. Только вот не должно быть такой жизни, и следов от неё — тоже. Краем глаза замечает чужие поджатые губы и раскрывает свои, чтобы сказать сухое и Карин, как врачу, давно известное: — Повреждён коллаген в глубоких слоях кожи, но и это, и избыток меланина пройдёт с обновлением клеток. Я просто ускорю этот процесс. Карин знает, это видно, но не по холодному взгляду (не смотреть в глаза, только бы не смотреть в эту тёмную бездну), а по едва заметным царапинам и светлым пятнам вокруг шрамов: видимо, сначала она сначала пыталась отскрести их, а потом, повзрослев, хотя бы осветлить и сгладить косметическими кислотами, как это делают гражданские. Толку, впрочем, без работы с чакроканалами от этого никакого. А теперь… Сакура кладёт всю ладонь вокруг выспупающей косточки на запястье, и начинает лечить — на деле обновлять уже здоровые — клетки. Почти так же она заживляла, старила татуировку, которую получила для миссии под прикрытием. Сакура подавляет в себе желание зажмуриться, когда отводит ладонь, но смотрит и победно вскрикивает: смогла! Как будто все часы в нейрохирургии, на реабилитациях были ради этой маленькой победы над маленьким же шрамом. Карин поднимает руку, придирчиво осматривает на светe и неожиданно громко шмыгает носом. Сакура теряется, и скорее на автопилоте, чем осознанно, прижимает девушку к себе и глупо улыбается, благодаря Саске в своей голове. Он дал им много времени. Хватит, чтобы залечить ещё и душевные шрамы.