Вечный сон

Сакура впервые в своей жизни проснулась в чьих-то тёплых объятиях. Вернее — она скользнула вниз в кольце чужих рук, и его ладонь задела её зарубцевавшийся ожог, — очень даже горячих. Горячечных. Аккуратно разлепила веки, села. Мигрень тут же рубанула по голове с новой силой, но Сакуре хватило нескольких секунд, чтобы купировать приступ: она уже лечила последствия тяжёлых гендзюцу. Кожа над сердцем неприятно зудила, а от одного воспоминания о том, как Саске в видении превратил в мясо её грудную клетку, разбив сердце и в прямом, и в переносном смысле, на языке появлялся вполне реальный привкус крови. Врезать бы ему. Наруто тоже не было рядом, он теперь стал одной из двух мерцающих на горизонте точек, от которых даже здесь несло смертоносным ки. Рядом остался только Какаши, больной и совершенно истощённый, но оберегавший её, Сакуры, беспокойный сон всю ночь. Возможно, чуть больше — тени коротки, как вдохи Какаши, сползающего по вспаханной Джуби земле вниз. Он сумел открыть глаза, но сфокусировать взгляд так и не смог. Сакура опустилась на колени, коснулась запястьем чужого лба и обречённо вздохнула. Каковы шансы, что организм шиноби, измученный долгим боем и применением додзюцу, всю ночь пролежавший на холодной земле с криво зашитой и необработанной раной, без чакры сможет противиться инфекции? — Какаши, — позвала она тихо, спокойно, как только врачи умеют, скрывая своё волнение. — Я сейчас вернусь. Держитесь, постарайтесь не спать. Уголок рта под маской дёрнулся. Сенсей медленно перевёл взгляд на горизонт, и Сакура, не оборачиваясь, бросила: — Сами разберутся. Какаши примерно представлял свой прогноз, она же как врач могла даже озвучить статистику, но точно не собиралась становится её частью. Собрала с сумок попавших в ловушку Цукиёми медиков антисептики и антибиотики, провизию тоже загребла в мешок, не тратя чакры на запечатывание. Только походный хирургический набор, что лежал в набедренном кармане, извлекла из оставленного на крайний случай свитка: стерильные инструменты в поле мало что заменит. Дура была, что ломанулась за Саске, и на глаза всё ещё наворачивались слёзы, но какая теперь разница. Сейчас у Сакуры на руках был пациент, и даже жгучая волна чакры Кьюби, прокатившаяся по долине, вряд ли отвлекла бы её. Сосредоточиться только на Какаши оказалось удивительно просто. Она провела влажной тканью по присохшей к ранам на лице и шее рваной маске и решительно сняла её, поднесла к губам сенсея флягу. «Больше жидкости, — как по учебнику, где каждое движение на иллюстрации совершенно, — меньше шанс остановки сердца». Взгляд плыл мимо лица, не цепляя детали, только общее, удивительно светлое для умирающего, выражение. Когда Сакура приступила к почти вспоротому животу, зрение мгновенно стало удивительно чётким, не хуже шарингана отпечатывая на сетчатке грубые, гноящиеся швы, в спешке сделанные самим Какаши. Лезвие чакры не искрило на солнце, но у Сакуры всё равно резало глаза. Да, местная анестезия, да, антибиотик, а она лучший хирург своего поколения. Резать друга, учителя, кто он там ещё был — немыслимо тяжело, и только боги знали, почему у Сакуры так и не дрогнули руки, пока она накладывала ровные, мелкие швы. Солнце стремительно падало за горизонт, падала и температура у Какаши, до ушей накачанного медчакрой, и после подобного кризиса грядущий холод пережить будет не сложнее, чем вылечить синяк. Развести костёр, выварить мерзкие пищевые пилюли в не менее мерзкий, но полезный суп, уложить на чужие форменные жилеты — Песок и Облако — тяжёлое, неподвижное тело, и прижать к себе. Ей было почти неловко. Право, Какаши — взрослый мужчина, Сакура — ещё девушка, он у неё на груди, и мама точно бы убила бы их обоих, но… Сейчас беспокойная складка меж бровей разгладилась, дыхание наконец-то выровнялась, и рука Сакуры на его ровно бьющемся сердце стала единственным, что имело значение. А завтра наступит завтра.