Спаси и сохрани

Никто не надеялся, что дождь пройдет быстро, но каждый из крестьян, ждавших спасительного воскресенья, желал, чтобы проклятая гроза утихла хотя бы к ночи. Богу угодно, чтобы в этот день дети его забывали невзгоды, отдыхали, а ведь лучше всего отдыхать на прогулке, нет? Жаль, что у погоды свои планы на каждый следующий вечер. Гром гремел долго, молнии озаряли ночное небо ярким светом, и дождь все продолжал лить, размывая поля. Соседи радовались тому, что успели собрать кабачки и тыквы, и не дали дождю уничтожить свой труд, другие же грустили о том, что утратили часть урожая. Пусть радуются хотя бы тому, что сами остались целы. Лулу не нашла поводов для счастья или гордости этой долгой ночью. Мать не снилась ей уже очень давно, ее красивое лицо стало стираться из памяти, но этот сон принес с собой хорошо знакомый образ. Высокая длинноволосая женщина укачивала на руках дитя, завернутое в белую простынь, рядом с ней бегали дети помладше, старший брат колол дрова во дворе, а отец растапливал печь, привычно рассказывая сказку. Увидев почивших родственников, Лулу в тоске протянула руку вперед, желая коснуться ладони матери, зарыться в ее рыжие волосы, почувствовать запах меда и яичного желтка, шедший от них... Только не смогла, расстояние между ними росло, сколько бы ведьма ни пыталась дотянуться до близких. Деревенский домик вокруг нее старел, деревянные стены рассыпались в труху, пол обернулся пеплом. Послышался смех. Сначала – вдали, словно кто-то веселился не над нею, после – прямо над ухом девушки, смех окружил ее, сжал в тиски. Существа, люди ли, демоны… Кто-то смеялся над ее жалкими попытками воссоединиться с семьей. Даже смерть теперь не соединит их. Проснулась Лулу испуганной, растерянной, плачущей. Слезы текли по ее щекам сами, никакие уговоры не помогали их остановить. На верхнем этаже, отданным в ее пользование, стоял холод, Лулу зябко подтянула одеяло к шее. Юная ведьма не плакала так давно, что отвыкла от этого чувства, не могла вспомнить, как слезы текут по щекам, как соль их попадает в трещинки губ, как становится больно. Лулу утерла глаза, когда заметила поднимающееся над небом солнце. Слезы – ее злейший враг, враг побежденный, но вернувшийся в момент слабости. Лулу знала, что если Бальтазар заметит следы расстройства, состоится неприятный разговор, у нее начнутся проблемы. В последнее время демон все требовательнее. Юная ведьма поднялась с кровати, взглянула в небольшое круглое окошко, замечая, что люди проснулись раньше нее. Кот, подобранный ею с улицы, спал в ногах, пробуждение Лулу не заставило его подняться следом, воскресенье. Черная шерсть блестела в скудном свете осеннего уже солнца, животное довольно мурчало, радуясь теплу хозяйской кровати. Лучше, чем на улице. Облака ушли, солнце вновь захватило небо, подсушив грязь размытых дорог. Последний месяц лета подошел к концу, и сентябрь обозначил границу осени. Жизнь в городе продолжалась, люди шли по своим делам, траурные еще вчера платья сменили скучными, но удобными рабочими нарядами. У них не было времени для грусти, не были ни времени, ни желания проводить такой светлый день в скорби по несчастной жертве обстоятельств. Лулу и сама хотела бы забыть об этом, продолжить существовать безбедно, только не могла так скоро. Интерсено, когда вода из колодца потенряяет вкус разложения? Кто первым осмелится снова набрать в нем воды? Мара скучающе сидела у окна, рассматривая спешащих по своим делам прохожих. Мимо дома прошли опаздывающие рыбаки, старый городской страж порядка, несколько женщин с пустыми корзинками спешили в сторону базара. Ночью ведь шел дождь, в лесу должны были появиться грибы, и многие двинулись за добычей. Мара наверняка пойдет вслед за ними на свою запрятанную в чаще лесную полянку, принесет домой лисичек и опят, испечет из них пирог, который так любит. – Ты сварила кашу? – спросила девчушка, чувствуя сладковатый запах у печи. – Из пшенки? – удивилась Лулу. Ведьма не слишком-то любила готовить каши, считала их чем-то тривиальным, обычным, ниже ее достоинства. – Верно, с тыквой. Мезер угостил нас, – ответила Мара, делая вид, что скучает. – Увидишь, скоро он выйдет из траура и предложит мне замужество, – рассказала женщина, убирая длинные черные волосы в косу, огибающую голову венком. – Не дурак ли? – Он – хорошая партия, – заметила Лулу, смеясь. – Пойдешь? – Жить под одной крышей с мужчиной? – хмыкнула ведьма. – Нет, вот уж чего мне от жизни не нужно. Лулу улыбнулась, забирая свою миску с кашей из ее рук. Кот спрыгнул с кровати, послышались неторопливые шаги мягких пружинящих лап. Деревянная ложка стучала о дно тарелки, юная ведьма села рядом с наставницей, принялась рассматривать проходящих мимо людей. Тыква, принесенная Мезером, была сладкой, специи, купленные Марой, терпкими, Лулу нравилось это сочетание. – Ты готова? – спросила Мара, когда мимо прошла прачка со своими дочерями, несущими к реке горы грязных простыней и платьев. – Нет, – честно ответила девушка, закусывая губу. – Но я знаю, что делать и как. Просто мне… Мне не очень хочется. – Нам всем поначалу не очень хочется делать это, – рассказала Мара, теряя свою улыбку. – Девочек с детства учат, что всем вокруг нужно помогать, всех вокруг нужно любить, уважать… Всех, только не себя. Редко можно встретить ведьму, что с детства мечтала приносить вред другим во славу чью-то. Это приходит с опытом… После того, как люди обидят тебя. Но ведь люди всегда обижали друг друга, всю жизнь, всю историю. Лулу часто замечала эту несправедливость: сверстники травят менее приспособленных сверстников, взрослые сплетничают, подрезают крылья друг другу в надежде отнять чужой кусок хлеба. Даже в таком маленьком скромном городке, построенном вокруг захудалой церквушки, юной ведьме пришлось столкнуться с жестокими интригами, достойными самого шумного императорского двора. Что говорить о столицах, о крупных портах, о больших скоплениях народа? Люди ненавидели людей, но далеко не все из них становились ведьмами и колдунами. В моменты сомнений, когда мысль о неправильности выбранного пути занимала ее голову, Лулу любила использовать одно единственное оправдание: «Меня выбрали для этого не просто так». Наверняка у Бальтазара были варианты, наверняка в соседних деревнях такие же девочки звали на помощь, ждали спасителя, молились Богу, получая в ответ тишину… А пришел он к ней, к Лулу. Это ведь что-то значило, правда, он что-то увидел в ней? Мара поднялась, заметив, что жена местного булочника идет мимо с пустой корзинкой, собирается на тихую охоту. В городе к ее мнению прислушивались, и ведьма знала, что с этой женщиной нужно иметь дружескую связь, какой бы пустоголовой та ни казалась. Наставница торопливо надела накидку поверх темно-серого платья, повязала на голову старый выцветший на солнце платок, защищаясь от любопытных взглядов и лесных паразитов. – Удачи, – произнесла она, тепло улыбнувшись. – Помни, что он любит распущенные волосы и молодых девиц, пахнущих молоком. Об этих слухах знал целый город, но каждый считал чужие слова только слухами, не воспринимал городские сплетни всерьез, как следовало бы. Когда-то давно несколько отчаявшихся сироток, живших при церкви, пожаловались на распущенность святого отца. Они рассказали о непотребствах, творящихся с ними под крышей божьего дома, в таких подробностях, что у любого думающего человека не должно было возникнуть сомнений в правдивости услышанного. Но вера – это не про мысли, не про размышления… Вера – про веру. Слепую и глупую. Пастор не мог так поступить просто потому, что служит господу, никто в нем не усомнился. Тем девушкам никто не поверил, обеих обвинили в распутстве, оплевывали на улицах, не давали прохода, пока уничтоженные произошедшим жертвы не сбежали прочь. Остальные оказались запуганы столь сильно, что не смогли рассказать о том же, и пастырю все сходило с рук, издевательства продолжались. Он понимал, что волен делать что угодно, правда всегда будет на его стороне, сколько бы лжи в ней ни плавало. Лулу обещала себе, что не будет одной из тех девушек. Сейчас святой отец стар, тело его не может того, что могло раньше, но недооценивать его – слишком опасно. Ударив священника кинжалом в грудь, она ведь тоже остановит приход охоты на ведьм? Просто не так изящно, как предполагал ее демон, идеализирующий это событие. С распущенными волосами по городским улицам лучше не идти, соседи не поймут ее смелости, да и волосы слишком уж яркие, чтобы пропустить хорошенькую ведьму мимо, ничего не сказав. Черное платье оттеняло белую кожу, рыжие волосы пришлось сколоть старой деревянной заколкой и убрать под траурный чепец, что Мара привезла ей с последнего шабаша. Кот потерся о ногу девушки, прежде, чем та вышла, выпуская за собой и нового друга. – Пока, – шепнула она животному, изогнув губы в легкой улыбке. Кот ничего не ответил. Солнце грело ей спину, Лулу шла вперед, к старой церкви, распахнувшей двери в ожидании посетителей. Так непривычно было делать это в будний день, да еще и идти туда, испытывая легкую дрожь в мерзнущем теле. Лулу не боялась Господа с тех самых пор, как попала под крыло его падшего ангела, и сейчас волновалась не о том, что совершила грех. В церкви всегда были люди, даже если службы не ожидалось в ближайший час или два, или три. Страждущие искали спасителя часто, чуть беда стучалась в их дом, люди толпами шли в божий храм за решением своих проблем. На скамейке, вперив взгляд вперед, к деревянному кресту с повисшим на нем Иисусом, перебирая четки, сидело несколько женщин и мужчин, шепот тихой молитвы разносился под каменной крышей церкви, холод стоял в этих стенах. Святой отец не ждал Лулу, девчушка совсем не приходила сюда вне воскресных дней. Когда светло-голубые глаза мужчины заметили ее в дверном проеме, что-то в лице его изменилось, ведьма заметила нотки удовольствия, удовлетворительный кивок головой подтвердил ее догадку. Должно быть, глупец посчитал, что своими бездумными воплями о несправедливости произошедшего и грехе, захватившем городские улицы, привлек еще одну страждущую душу в ряды обезумевших фанатиков. Лулу не стала садиться, возводить руки к небу, молясь, не желала даже сделать вид, что пришла сюда не из праздного интереса. Она сразу же направилась вперед, к старой кленовой трибуне, к удивленному пастору, теряющему довольную улыбку при виде ее решимости. Его светлые некогда волосы сейчас побелели, розовая кожа подернулась красной сыпью вен у впалых щек, пальцы, многие годы переворачивающие страницы библии, покрылись затертыми мозолями, суставы узелками красовались на его белых руках. – Дитя мое? – спросил мужчина тихо, наклоняясь вперед. – Я могу тебе чем-то помочь? – Нет, сэр, вы уже помогли мне вчера. Своей проповедью, – ответила девушка, делая вид, что смущена его вопросом. – И мне кажется, что в это нелегкое время я должна помочь вам, как порядочная христианка. В ее карих глазах горел притворный интерес, на щеках – румянец, вызванный не стыдом, но переживанием за возложенную на нее задачу. Ведьме казалось, что слова ее звучат слишком наигранно, но старый пастор, уверенный в непогрешимости юной души, не заметил подвоха. Лулу старалась улыбаться игриво, черное траурное платье оттеняло ее бледную кожу, рыжие волосы горели под надвинутым на лоб чепцом. Никто из присутствующих не подслушивал их разговора, люди пришли к своему Богу, не к старому священнику. – Прости, дочь моя, я не до конца тебя понял… – пожаловался растерянный, но довольный услышанным мужчина, выгибая бровь. – Мы с Зулейхой дружили, святой отец, – продолжала Лулу, стыдливо опуская глаза к полу. – Жили недалеко, часто гуляли вместе, и даже в ту ночь… – замолчала ведьма на полуслове. – Она часто рассказывала мне о том, как помогает вам по хозяйству, как вам тяжело следить и за домом, и за нами. – Ах, это, – удивился мужчина, расплываясь в улыбке. «Лицемер», – подумала Лулу, снова рассматривая его постаревшее лицо. След красоты все еще остался на нем, но столь бледный, что не заметить его за гнилой душонкой было слишком просто. Юная ведьма вспоминала уроки Мары, старалась выглядеть невинно, соблазнительно-невинно, словно девчонка, не знающая, чего именно хочет, такая, которую легко обмануть. «Мужчины любят чувствовать себя охотниками, ощущать, что берут тебя силой, а не по обоюдному желанию», – говорила ей Мара когда-то давно, предостерегая от ошибок. – Да, Зулейха помогала мне дома и в церкви, она была хорошей девушкой, порядочной трудолюбивой христианкой, недостойной такой кончины, – говорил священник. – Такого не достоин никто, – поддержала его Лулу, дуя губки. – Разве что самые страшные грешники, – мечтательно заявил мужчина. – Детоубийцы, падшие женщины, безбожники и еретики. Через боль люди очищаются от греха. Если пропустить грешную душу через костер, рай раскроет им свои объятья, все прегрешения забудутся… Да, да, Лулу хорошо знала эту сказку. Ну разве не забавно звучит? Можно делать все, что угодно холодной черной душонке, можно вести себя, как самое мерзкое из существ. Достаточно только пройти через костер, и обо всем забудется, каждое убийство, каждая искалеченная тобой жизнь канет в небытие. Справедливость? Смешнее было разве что правило, при котором грехи снимаются с человека, принявшего «правильную» веру перед уходом в иной мир. Ученица ведьмы подалась вперед, к пастору, и тот замолчал, осматривая ее раскрасневшееся лицо. – Мы с Зулейхой немного поругались перед ее смертью, – жалобно начала Лулу, пытаясь дать своему поведению оправдание. – На такую глупую тему… А ведь я никогда уже не смогу извиниться перед ней за свое упрямство. – Иногда, дитя, мы говорим или действуем необдуманно, это нормально, – рассказал священник, позволив себе положить руку на плечо девушки. – Часто – жалеем об этом, ругаем себя. Попроси у нее прощения, дочь моя, Зулейха услышит и простит. Но ведьма не желала, чтобы Зулейха простила ей отказ в ее же убийстве, Лулу хотелось самой себя простить. Дочь павшего в бою солдата театрально вдохнула, пытаясь заплакать. Нет, не получится, сейчас у нее не выйдет. Девушка отвела взгляд, прихожане медленно уходили, даже не смотря в сторону пастора. От его туники пахло скисшим вином, запах ладана выветривался под напором холода и сквозняка, идущего от распахнутых дверей. Лулу поняла, что сейчас подходящее время для наступления, священник поддастся, словно юный монах. – Могу я помочь вам, сэр? Хоть чем-нибудь? Как помогала Зулейха. Святой отец распахнул было рот для ответа, но промолчал, вперив взгляд в девушку. Он оценивал ее, Лулу понимала это, видела, как зрачки его жадно бегают по девичьему силуэту, изучают, пытаются понять ее мотивы, осознать риск. Сиротка, живет с мачехой, никогда не уличалась в чем-то безнравственном… Легкая жертва, правда? Ведьма знала, как выглядит сейчас. Хорошенькая уязвимая глупышка, пришедшая просить пастора об утешении с помощью честного труда. Подобное отношение служителям церкви нравилось особенно сильно. Лежа в кровати бесконечными бессонными ночами, Лулу часто задумывалась о том, почему же люди идут в услужение к Богу, если тот глух к самым отчаянным их мольбам. Видя, какой трепет простые смертные испытывают перед посредником между ними и благородным небом, Лулу нашла для себя ответ. Пасторами становятся нарциссы, сластолюбы, праздные дурачки, не обладающие ничем, кроме громкого голоса и умения им пользоваться ради завлечения толпы. Это же так удобно, позволяет считать себя выше всех лишь оттого, что рассказываешь отчаявшимся людям сказки. – Зулейха иногда помогала мне дома, я стар, дитя мое, и многие домашние дела с возрастом стали мне недоступны, – говорил священник, умалчивая о том, что помимо Зулейхи о нем заботились и другие городские девушки, и сейчас продолжают свою работу. – Если хочешь… – Да! – перебила его Лулу, чересчур радостно воспринимая эту новость. – Могу я проводить вас домой? Пастор не собирался возвращаться так рано, день только начался, и люди шли в его обитель за покаянием, за советом, с просьбой или молитвою. Только соблазн привести наивную добрую девчушку в свой дом был слишком сильным, давно в его руки не попадал кто-то столь невинный. Священник оценивающе оглядел зал, сосчитал людей, покорно сложивших руки в молитве. Всего трое, они не расстроятся, если он покинет их уже сейчас, чтобы вернуться только к вечеру. – Пойдем, – произнес мужчина, приторно сладко улыбаясь своей юной прихожанке. – Мы ненадолго покинем их. Его голубые, почти бесцветные глаза не выражали похоти или желания, но Лулу не обманывалась, знала, что это прячется там, глубоко внутри. «А если не прячется? Если он изменился, стал добропорядочным человеком?» – спросил голос совести. «Тогда ответит за старые грехи», – подумала Лулу. Пастор пошел впереди, ведьма семенила за ним медленно. Деревянный пол церкви скрипел под ее шагами, старушка подняла голову, чтобы взглянуть, куда ушел святой отец. Обмануть мужчину оказалось легко, неприлично легко, словно наивного ребенка. Лулу показалось, что такая легкая победа не принесет ей столь желанное место в ковене. Впрочем, к чему эти мысли? Может, было так легко только потому, что она хороша в этом деле, что хитра, словно голодная лисица? Думать так было приятнее, чем печалиться о недостаточной сложности возложенной на нее миссии. Дорожки, ведущие к старой каменной церкви, были усыпаны гравием, и мелкий камень шуршал под ногами ведьмы. Длинное черное платье закрывало ее щиколотки, но из-под него выглядывали черные мыски блестящих сапог. С тех пор, как война кончилась, и треть ушедших на службу императору мужчин вернулась домой, городок зажил лучше, богаче, чем когда-либо прежде. Сейчас подобные наряды было у каждой второй, всего четыре года назад – лишь у одной жительницы города, жены любимого народом бургомистра. Жить стало лучше, и за то люди благодарили не друг друга, не победу своей же империи, не удачливых правителей. Бога, который не участвовал в их жизни никак. Дом пастора находился недалеко от церкви, долго идти Лулу не пришлось, шелест гравия стих слишком быстро. Всего несколько шагов, и вот они уже у новенькой дубовой двери, пастор отпирает замок, чтобы дать девушке зайти. У него два этажа, два, и не так, как у Мары и Лулу с их небольшим темным чердаком под самой крышей. На втором этаже пасторского дома находилось две светлые просторные спальни, предназначенные неизвестно кому, священник никогда не был женат. – Зулейха обычно помогала мне с уборкой, – произнес мужчина, взглянув на Лулу. – Дом большой, а я слишком стар, чтобы мыть в нем полы самостоятельно. Да и не мужская это работа. – Не мужская, – поддержала Лулу. «Мужская, наверное, это жить в грязи и звать на помощь женщин», – подумалось ей. Дом пастора вовсе не казался грязным жильем одинокого старца, коих после войны стало множество. У него имелись шкафы и полочки, густо заполненные никому не нужными вещами, печь, в гостиной стоял старинный, много раз топимый камин. Лулу не видела такого прежде, только на картинах, изредка встречающихся у проезжавших через город торговцев из других стран. Раньше положение Мары казалось Лулу завидным, сейчас же иллюзии ее прошли окончательно, и истинная роскошь оказалась бесконечно далека от ее маленькой хаты. – Если ты хотела помочь, пойдем, дочь моя, я покажу тебе, где половые тряпки и ведра. Что за глупое предложение? Лулу хотела показаться наивной, но не глупой, а старик решил, будто она не сможет найти в кладовке кусок испачканной ткани. Пастырь улыбнулся, и в глазах его на секунду мелькнул неприятный огонек, заметив который хотелось попятиться к двери. Жаль, что сейчас сбежать нельзя, Бальтазар ждал, что Лулу справится лучше. Девушка попыталась улыбнуться в ответ, но вышло криво, мужчина спешил закрыть входную дверь, бережно отодвигая старый вязанный коврик под своими ногами. Священник жадно облизал побледневшие от прожитых лет губы. Вот оно. Вот то, что все те девушки видели перед тем, как с ними случалось самое страшное – уничтожение в них чего-то важного, нужного. Лулу кожей чувствовала, что должно было произойти, что опасность крадется к ней, подбирается все ближе и ближе. В кармане черного траурного платья она нащупала маленький ножик, лезвия которого вполне хватит, чтобы перерезать нужную артерию в морщинистой шее старика. Лулу готова была применить оружие, но то не ей потребовалась. С улицы послышался окрик, кто-то успел подойти к незакрывшейся двери пастыря, чтобы постучать в нее. – Святой отец, святой отец! – кричала добродушная старушка, утирая глаза почерневшим от копоти платком. – Прошу вас, вы нужны мне… – Ох, Марта, – произнес мужчина, тут же открывая двери. – Проповедь будет только через час, и я хотел… – Прошу вас, – взвыла женщина. Лулу знала ее, знала, как любого жителя запрятанного меж лесов городка. Марта Филч – мать восьмерых детей, во второй раз жена, в первый – бабушка. Ее старшая дочь, первый ребенок, недавно умерла, оставив после себя пьяницу-мужа и двух осиротевших детей. Трагедия каждой второй женщины – ранняя смерть в сложных родах, Лулу каждый раз задумывалась над необходимостью материнства, слыша о таких вещах. Их семья плохо сводила концы с концами, беды сыпались со всех сторон, и несчастная искала утешение в Боге. Сейчас, когда дочь ее умерла, и надежда медленно гасла, помощь требовалась ей, как никогда прежде. Пастырь и сам понимал это, потому так недовольно обернулся к своей гостье. Проигнорировав ее просьбу сейчас, он подставит себя под удар, свою репутацию, руководство таким удобным приходом. Женщина, убитая горем, наверняка расскажет соседям о том, что священнослужитель не решился помочь ей в столь трудную минуту, и люди примутся судить его, как равного себе. – Прошу прощения, Лулу, мне нужно ненадолго удалиться. Ты справишься здесь одна? Это не займет много времени, я вернусь через час, – сказал тот, сожалея. – Конечно, – ликуя, ответила ведьма. – Милая, извини меня, – искренне произнесла заплаканная женщина. – У нашей семьи сейчас тяжелые времена, и только одно может помочь нам. «Работа и переезд в город получше», – подумала Лулу, но молча кивнула той в ответ. Хочет плакаться кому-то в жилетку, таща на себе дом, полный малолетних детей, ее право. Только нечего удивляться следующей смерти… Девушка осторожно прикрыла двери, когда священник ушел, заглянула в небольшой закуток кладовки, чтобы переставить швабру из одного угла в другой, пошуметь тяжелыми деревянными ведрами. В доме и без того было чисто, пастырь и не заметит, что Лулу не кинулась стирать пыль, как только дверь за ним закрылась. На стенах его и без того теплого дома висели ковры, с вытканными на них узорами, лошадями и цветочными полями, простирающимися далеко за линию горизонта. Люди несли святому отцу подарки, кто что мог, а тот принимал их с особенным удовольствием, чувствуя, насколько важен в их глазах. Железная посуда, даже стальные столовые приборы – украшали его обеденный стол, несколько высушенных букетов стояли в расписанных глиняных вазах, особенно хорошие детские рисунки на деревянных дощечках висели на стенах. Живой человек, вынуждавший других довольствоваться малым, превратил свой дом в склад, в музей, в сбор реликвий… Старик давно уже не мог колоть дрова, но несколько крупных охапок лежали возле печи, ожидая своего часа. Нет, помощь ему не нужна. Лулу ходила по дому пастыря, рассматривая, чем тот владеет. Слишком много вещей для человека, призванного жить в скромности и отречении, слишком много для того, кто должен считаться аскетом. Ведьма рассматривала резные ножки табуреток, крестиком вышитые подставки под горячую посуду, посеребренные подсвечники и свежие свечи в них. Девушка удивлялась, понимая, насколько лицемерна может быть служба. Сунув руку в карман и нащупав в нем платок, врученный Бальтазаром, Лулу поняла, что пора действовать. Демон велел оставить его так, чтобы можно было найти, и Лулу не придумала ничего лучше, чем спрятать платок возле двери чулана, в котором своего часа ожидали инструменты для уборки. В конце концов, если дом его начнут обыскивать в поисках улик, туда должны заглянуть в первую очередь. Здесь найдут, найдут, если дать наводку. План демона девушка понимала смутно, догадки роились в ее голове, но не складывались в целостную картину. Вряд ли Бальтазар расскажет, что задумал, пока не выполнит свой план до конца, демон слишком любит хвастать заслугами. Над головой скрипнули доски: ворона прошлась по крыше, прыжками передвигаясь из одного конца в другой. Лулу в последний раз оглядела дом пастора, чувствуя, что хочет покинуть его как можно скорее, как можно скорее уйти, забыть о вкусе этого воздуха. Что-то давило на нее, что-то просило, молило «уходи сейчас же», словно чувствуя опасность. Долго уговаривать не пришлось, ведьма оглянулась к яркой белой печи, накрытой красным покрывалом, и вышла, чувствуя облегчение. Город кипел, люди занимались своими делами, и сиротку, идущую на могилу к матери, не замечал никто из них. Да, юная ведьма была хорошенькой, яркой, манящей, но жизнь простых людей так коротка, что тратить ее на внимание к обездоленным – глупо. Лулу испытывала стыд. Она не навещала покойницу давно, и даже сейчас шла не на радостную встречу, но выполняя чужое указание. Демон ждал ее там, его черный плащ привычно развевался на ветру, темные глаза заглядывали в самую душу ведьмы, ожидая отчета. Интересно, была ли у нее душа… – Готово? – спросил он, уже зная ответ. – Отлично, отлично… Ты молодец, моя сладкая. В этот раз – молодец. Теперь нужно сказать об этом Маре. – Но зачем ей? – спросила Лулу, от любопытства привстав на мысочки. – Она пошла в лес за грибами. Кажется, с женой булочника. – Я знаю, где она, сладкая, – ответил демон, улыбнувшись своей подопечной. – Мара информирует меня о таких вещах, не беспокойся. Пойдем вместе, нам как раз нужно ее найти. Мужчина протянул юной ученице руку, и Лулу осторожно взглянула на нее. Белые пальцы Бальтазара казались слишком длинными, на его ладонях не было волос, не как у остальных мужчин захолустного городка, кожа была мягкой, но твердость рук не давала расслабиться. Ведьме нельзя было колебаться, но на долю секунды девчушка усомнилась: должна ли она? Лулу протянула Бальтазару руку, ее ладонь сжало тисками чужих пальцев, холодок снова пробежал по спине. Гравий шуршал под ногами, церковь удалялась из виду, запах ладана растворялся в свежем воздухе главной городской улицы.