Спаси и сохрани

Мара поздравила ее в то же мгновение, но решила подождать с вручением подарков до утра. Ведьма все еще помнила о неоднозначном отношении своей ученицы к ночи, и, зная, сколь важна эта дата, не желала спешить. Пятнадцать лет для ведьмы – не сущий пустяк, с этого возраста, с этой самой ночи девчушка могла выбирать, в какой ковен хочет попасть, и являться на всеобщий шабаш, пытаясь осуществить задуманное. Ведь это должно что-то значить? Яблоня уже не могла достать до их окна, за стеклом шумел только холодный осенний ветер. Ведьма не спрашивала свою ученицу о состоявшемся разговоре, она знала, каков предмет беседы. Мара не говорила об этом открыто, но считала, что Бальтазар прав, и Лулу излишне мягка к местным жителям, видит в них то, чего давно уже не существует. Женщина считала, что с возрастом это пройдет, но небольшой толчок в спину не станет ей лишним. На втором этаже, в спальне Лулу, было холоднее и тише. Огонь не шумел в печи, ветви старого дерева также не доставали до небольшого круглого окошка, только молодой черный кот тихо мурлыкал под рукой. Животное прижималось все ближе и ближе, в краткий срок привыкнув к человеческому теплу. Перед тем, как провалиться в сон, юная ведьма думала о словах демона, о том, что тот желал донести до нее, о напоминании об истинном отношении к ушедшей семье Лулу. Девушка закусила губу, желая болью изгнать скорбные мысли. Неужели она действительно была несчастна уже тогда, пусть и в терминальной стадии? Отвлечение болью не помогло, но сон пришел к девушке вовремя. Дочь павшего на войне солдата закрыла глаза, и покой окутал ее мягким одеялом, заставил набрать полную воздуха грудь в этом мире, а выдохнуть уже в ином, в царстве щедрого Морфея. Лулу давно не видела ярких снов, и потому долго не могла понять, что связь с реальностью утеряна. Юная ведьма видела перед собой старое убранство отчего дома: одинокая печь, полупустые полки, драный коврик перед выходом. Кровать, застеленная накидкой, которую выткала еще бабушка, несколько полупустых полок, рыжеволосая мать суетится над горшком с кашей из геркулеса и сушеной с осени моркови. Сладкий запах заполнял пространство, Лулу чувствовала, как во рту ее копится слюна, как язык предвкушает скорое кушанье. Мать стояла к девчушке спиной, напевая с детства знакомую Лулу колыбельную, и память отзывалась на нее теплом. Ведьма осторожно оглянулась, дом не казался богатым, как при Маре, но внутри царила столь теплая атмосфера, что не нужно было топить печь. Быть может, в детстве мы все видим в ином свете, и даже не самая любящая семья кажется тебе лучше, чем она есть. Неважно, теперь это не имеет значения, Лулу не удастся узнать. Девушка улыбнулась, шагнула вперед, собираясь первой занять за столом место, но голос матери остановил ее. – Постой, милая, ты уже умылась после сна? – Конечно, – солгала Лулу, со скрипом отодвигая себе стул. Проверять все равно никто не будет: ведьма помнила, что у взрослых слишком много дел и без нее. Девчушка улыбнулась собственной хитрости, устраиваясь на выбранном ею месте. Сбоку, так когда-то давно велела ей мать. Во главе стола садится отец, справа от него – мать, слева – вечно ерзающая на месте Лулу, а напротив сидит старший сын, рассказывая очередную историю с лесопильни. Однажды Лулу попросила его поменяться с нею местами, но тот только хихикнул, щелкнув сестру по острому носику. «Не забывайся», – сказал он тогда, продолжая рассказ уже через мгновение, а Лулу надолго запомнила тот урок. Вот и сейчас она не могла забыть, какое ей уготовили место. Прислуги, миленькой декорации, место во главе ей никто не даст. – Ничего, конечно, если ты еще не умывалась, – продолжила мать неожиданно холодным, безэмоциональным голосом. – Будущие слезы не смыть так легко. Лулу непонимающе приподняла бровь, оглядываясь к Анне. Женщина суетливо мешала сладко пахнущее варево, не оборачиваясь смотрела в котел, продолжала напевать. Яркий солнечный свет проникал в дом через распахнутое окно, и Лулу начинала задумываться над тем, что происходит. Тени бегали по полу, по улице раскатами пробегал детский смех: соседи уже проснулись. Мать, кружась, достала из-под печи треснувшую у края деревянную тарелку, принялась наполнять ее густой кашей. Сладкое они тогда ели редко, сахар могли себе позволит лишь самые богатые из соседей, а морковь, яблоки и ягоды, используемые в пирогах и кашах, не редко оказывались с кислинкой. Слюна продолжала копиться во рту девушки, Лулу терпеливо ждала свою порцию, успела забыть перепады материнского настроения. Женщина прошла мимо нее, край жесткого фартука задел руку Лулу, и ведьма почувствовала жжение на оголенной коже. Тарелка упала перед ней. Каша, как девушка и подозревала ранее, оказалась сладкой на вкус, щедро сдобренной маслом, которое Лулу получала лишь по праздникам. Девушка осторожно окунула ложку в тарелку, затем снова и снова, медленно набирая темп. Вкусно, вкусно, как раньше, в те времена, когда Лулу целый день могла греться у печи, кормить тощих кур и играть с тряпичными куклами на холодном деревянном полу. Мать хорошо умела готовить, ей приходилось кормить всю семью весьма скудным пайком. – З’гя ты согласилась, милая, – произнесла женщина тихо. – Я знаю, его г’хечи очень сладки, только они всегда лживы, как ни к’гути это колесо. – Мама? – спросила девушка, поднимая глаза. Женщина села с ней рядом, скорбно улыбалась своей единственной дочери, привычно поджимая и без того тонкие губы. Лулу не отставила ложку, продолжала есть, слушая, что еще скажет ей угоревшая у печи родственница. Девчушка не понимала, о чем идет речь, и не слишком хотела разбираться в этом, куда больше ей хотелось снова ощутить во рту вкус сладковатой каши. – У тебя был выбо’г, Лулу, пе’гед тобой лежало так много до’гог, но ты ступила на эту… Почему ты не дождалась ут’га, не пошла в монасты’гь, сестрой милосе’гдия? Демонам дове’гять нельзя… – О чем ты? – отставив ложку, спросила Лулу. – Почему? – А ты посмотри. Лулу снова приподняла бровь, непонимающе всматриваясь в знакомое ей лицо. По наитию матери ведьма опустила глаза к ложке, и мурашки медленно прошлись по ее плечам. Первый рвотный позыв заставил Лулу дернуться, второй – скривиться над скрипучим деревянным столом, бессильно опустить ложку обратно в тарелку. В комках сладкой морковной каши девушка увидела отсеченный девичий палец, украшенный изъеденным временем золотым кольцом. – Тебе не сбежать от него так п’госто, – шепнула мать, закрывая лицо руками. – Что ты наделала, милая? Плач эхом пролетел под потолком, упал на нее со всей своей силой. Юная ведьма уже не успела спросить, о чем идет речь, успокоить женщину, утешить. Пробуждение застало ее внезапно. Лулу испуганно подпрыгнула на кровати, понимая, что это только сон, сон, значение которого она не могла понять. Дом не пах кашей, только печеным картофелем и мясом, составляющим начинку именинного пирога. Видимо, Мара постаралась с самого утра. Жалко только, что аппетита у девушки уже не было. Кот ушел еще ночью, рассветное солнце стучалось в окно, и сквозь оконные щели в помещение проникал утренний холод. Лулу осторожно потянулась, пытаясь выбросить из головы увиденное во сне, косточки ее хрустнули. Расслабленные мышцы не желали двигаться, тело просило ведьму остаться в кровати, но девушка знала, что ей уже пора собираться в лес. Осень невероятно красива, но холода, что та несет с собой, жадными пальцами отберут у людей все травы. Одевалась ведьма быстро, спешила. Мары внизу не было, не было и Пурсифера, только накрытый тканью пирог. Еще горячий, ведьма испекла его не так уж давно, значит, и дом покинула только что. Лулу пыталась вспомнить, говорила ли Мара о том, что собралась куда-то ранним утром, но в памяти ничего не всплыло. Придется спросить ее по возвращении. Трогать пирог без нее не хотелось, и Лулу только посмотрела на него, глотая слюни. Аппетит вернулся, но желания есть в одиночестве у девушки не нашлось. Ведьма накинула на старое серое платье не менее старое пальто, цветом напоминающее печную копоть, подхватила плетеную корзину с табуретки, а после вышла на улицу. Холодный ветер дыхнул ей в лицо, яркую рыжую косу пришлось спрятать под низко надвинутым капюшоном. Дома соседей гудели, словно ульи, разбуженные ранним солнечным светом. Лулу любопытно смотрела за тем, кто чем занят. Воду носили с озера, колодец очистили, но мало кто из горожан доверял теперь колодезной воде. Старик, живущий на подаяния прихожан, сказал, что бедную Зулейху и их собственного пастора сгубил дух колодца, и многие люди охотно приняли эту версию, не желая списывать все на жестокость собственных соплеменников. – Доброе утро, – поздоровался с Лулу Эдмунд, внезапно прогуливающийся возле ее дома. В светло-серых глазах старого знакомого ведьма заметила беспокойство, трясущее его нутро. Пепельные волосы в сочетании с ним казались седыми, точно юнец в своей короткой жизни повидал слишком много. Улыбка украшала его и без того приятное лицо, две неглубокие ямочки задержались на щеках соседа. Хорошо, что Лулу знала его настоящего, настоящую натуру обманщика и обольстителя, и не могла соблазниться приятными речами и оболочкой. – Доброе, – холодно бросила ведьма в ответ. – Ты прекрасно выглядишь сегодня, – начал тот, оценивая Лулу надменным взглядом. – Давай к делу, Эдмунд. Я не собираюсь терпеть тебя сверх меры. Особенно – в такое приятное утро. – У роз всегда есть шипы, – рассмеялся юноша, на секунду позволяя себе отвлечься. – Ты не видела Сарру? Я пришел к ней, а… – А она не хочет тебя видеть? – с удовольствием заметила ведьма. – Ну надо же. А ведь должна спасибо сказать за то, что ты зажимался с другой у пекарни, да? Не видела, – добавила ведьма, заметив, как юноша сник. О том, что Эдмунд подвел очередную возлюбленную, начали говорить не так давно. Сарра об этом не рассказывала, только девчонки, видевшие происходящее, шептались за ее спиной. Не зло, лишь сочувственно, горожанки грустно глядели вслед несчастной Сарре, понимая, каково это. Боль первой влюбленности, самой наивной и печальной, была знакома многим из них. Надоедливый юноша кивнул Лулу на прощание и удалился, позволяя девушке продолжить свой путь в одиночестве. На что только он мог рассчитывать? Лулу пыталась вспомнить, давала ли она ему хоть раз повод думать, что расположена к дружеским беседам? Вряд ли, ведьма изо всех сил старалась морщить носик максимально заметно, видя его. Мара говорила об этом, смутные воспоминания разговора оставались в памяти Лулу. Что-то из серии «мужчины все равно никогда нас не слушают, только смотрят, милая». И ведь она была права, слова юной ведьмы значили слишком мало. Но разве могла Лулу ждать иного? Золотые листья украсили дорогу под ногами, девушка шла, слыша мягкий шелест пути. Ветер гладил их, расчесывал, подбрасывал в воздух, и Лулу завороженно наслаждалась зрелищем. Она знала, где растет паслен. Это там, в глубокой лесной чаще, там же, где ведьма найдет хмельные шишки и корень валерианы. Только пачкать сапоги, шагая по лесу, ей не хотелось, легче обойти со стороны озера, встретив несколько ранних городских жителей. И что с того? Лулу поздоровается, скомкано улыбнется и заставит себя быть с ними милой. Как всегда. Последние теплые деньки позволяли ей наслаждаться погодой. Впрочем, «наслаждаться» - слишком громкое слово для очередного трудового дня. До первого в ее жизни шабаша оставалось всего две с половиной недели, и больше всего на свете Лулу желала подготовиться к нему с должным достоинством. В конце концов, после того, как Бальтазар указал ей на ошибку, она не имела права на совершение следующей. Во всяком случае, еще несколько месяцев, пока воспоминания демона свежи и неподкупны. Заметив под ногами пару бледно-серых грибов дождевиков, Лулу поспешила достать небольшой карманный ножик и срезать их под самый корень, чтобы высушить под медленно замерзающим осенним солнцем. Такие пригодятся и ей, и Маре в ее бесконечных зельях и колдовских настойках, что ведьма раздавала неумным соседям, готовым пить любую дрянь ради поддержания молодости. Лулу хотела бы стать на нее похожей. Нет, не внешне, чтобы одной единственной улыбкой притягивать к себе сотни взглядов, но внутренне. Ей бы хотелось стать такой же смелой, такой же невозмутимой, такой же притягательной для серой толпы. Мара с легкостью внушала соседям свои мысли, Лулу же с большим трудом заводила хоть сколь близкие знакомства, всерьез задумываясь о том, что хотела бы жить в отшельничестве. Мысли поглотили ее, но не так, чтобы реальный мир померк в их свете. Лулу остановилась, услышав жалобный всхлип. После него раздался следующий, а затем и еще один, кто-то плакал, набирая силу. Юная ведьма глубоко вздохнула, несколько раз обернулась вокруг себя, чтобы найти источник звука, и остановила свое внимание на старой знакомой. Сарра спиной прислонилась к старому дубу, сложила дрожащие губы вместе и плакала, закрывая рот рукой. – Что ты тут делаешь? – не утруждая себя тактичностью, спросила Лулу. – Не сиди на земле, слишком сыро. – Я… Я… – залепетала та, наскоро утирая крупные слезы. – Лулу, мне так плохо, я такая дура. – Я не знаю, как быть. – Я ничего не понимаю, – ответила ведьма, осторожно опускаясь на корточки перед соседкой. – Что случилось? Ее обычно безупречно тугие косы сейчас оказались свободно распущенными, слабыми: вот-вот расплетутся. Красивое лицо опухло от пролитых этой ночью слез, губы безвольно дрожали. Сарра выглядела хуже, чем когда-либо, и ее белая кожа словно приобрела зеленовато-серый оттенок. Лулу пыталась улыбнуться, чтобы ободрить ее, но губы не слушались. – Эдмунд, – произнесла девушка срывающимся голосом. – Он что-то с тобой сделал? – обеспокоенно спросила девушка, чувствуя, как внутри нее медленно вскипает злоба. Глупый вопрос, крайне глупый. Это Лулу поняла уже после того, как успела спросить. Конечно, он что-то с ней сделал, иначе бы не пытался найти, как несколько мгновений назад. Ведьма знала, что для встреч у сладкой парочки был свой укромный уголок в лесной чаще, как-то раз она успела поймать их на свидании и понаблюдать издалека за беседой влюбленных. – Нет, нет… Это произошло как-то само, – произнесла девушка, хлюпая носом. – Мы не хотели этого, понимаешь? – Сарра, постой, я не понимаю, о чем ты говоришь. Объясни все, тише, – ответила Лулу, осторожно убирая от ее лица прядь спутавшихся волос. Слезы капали на лазурную рубашку девушки, ткань темнела под ними, набирала влагу. Ведьма осторожно погладила несчастную по щеке, чувствуя, как та медленно затихает, перестает рвано всхлипывать, успокаивает дыхание. Сарра подняла глаза, белки их прорезали красные молнии вен, тени залегли над опухшими щеками. Удивительно, как сильные переживания могут преобразить человека всего в один день. – Я беременна, – сказала она тихо. – И Эдмунд не признает этого ребенка. Он никогда не признает ребенка от меня. Впрочем… Ведь к этому все шло. Эти свидания не могли кончиться по-другому, если знать, чем занимались бесстрашные влюбленные. Лулу не удивилась, но расстроилась, взглянув на старую подругу с немым сожалением. Это не сулило той ничего хорошего, даже наоборот – готовило Сарре всеобщее порицание, стыд, а, возможно, и изгнание в неизвестные земли с плачущим младенцем на руках. Эдмунду же за распутство не будет ничего. Если девушка попытается "обвинить" его в отцовстве, тот спокойно может сказать, что понятия не имеет, о чем та говорит, что он не знает, где Сарра валялась и от кого понесла. И ведь люди ему поверят. Для Сарры найдется гадкое слово, ее ребенка охотно назовут ублюдком, а отцу, не пришедшему на помощь своему же отродью – названия нет, ведь иначе каждого второго мужчину в городе можно было заклеймить позором. Сарра сжала руку юной ведьмы, ткнулась в нее носом и продолжила реветь, понимая, что подруга не может подобрать приличных слов. Лулу была единственной, кто предупреждал ее о несерьезности возлюбленного, но Сарра все равно не желала слушать. В ее маленьком закрытом мирке любви было так мало, что за любой ее отблеск девушка цеплялась, как только могла. – Они назовут меня падшей женщиной, – проговорила Сарра, всхлипывая, оглядываясь в сторону затихшего городка. – Отец выкинет меня на улицу, брат открестится от меня, открестятся сестры. А если нет, Лулу, их же никогда не возьмут замуж, будут думать, что все мы такие, весь наш род. – Сарра, – произнесла ведьма, мягко сжимая ее ладонь. – Ты рассмотрела все варианты? – Что ты имеешь ввиду? Заплаканная девушка подняла взгляд, чтобы посмотреть в глаза рыжеволосой ведьме и убедиться, что та обращается именно к ней. Рукавом она утерла нос, полные губы подруги все еще дрожали, но слезы вновь перестали литься из ее бесконечно чистых голубых глаз. Лулу говорила осторожно, понимая, что от одного неверного слова у нее может начаться истерика. – Я имею ввиду, что тебе совсем необязательно рожать. – Ты говоришь… Ты говоришь о специальном зелье, да? – спросила Сарра, поднимаясь на ноги, скрещивая руки на груди. – Я когда-то давно слышала об этом, но никогда не думала, что мне когда-нибудь это понадобится. – Это не зелье, – поправила Лулу. – Мы же не в сказке про ведьм, Сарра. Это отвар. Тебе от него будет очень плохо, но твоему ребенку – еще хуже. Его просто не станет, он превратится в капли крови на панталонах. – И я… И мне… – И у тебя не будет никаких проблем. «Капля крови», – осеклась ведьма, посмотрев на приоткрывшийся взгляду живот подруги. Нет. У этой «капли» уже будут конечности, целое тело, которое несостоявшаяся мать увидит в скудном свете свечи. Сарра раздумывала над услышанным, а Лулу кусала губы, смотря на нее, представляя дальнейшую жизнь ее подруги. О, она не преувеличивает своего горя, для Сарры эта беременность вполне может обернуться изгнанием из семьи и голодной смертью на пустой неприветливой улице. Ее отец слишком дорожил репутацией, чтобы из-за одной глупой дочери лишиться ее навсегда, утратив доверие близких родственников и соседей. Гнусно, но это факт: Сарру скорее убьют, чем позволят этому ребенку родиться и стать полноправным членом столь благочестивой семьи. Девушка положила руку на собственной живот, словно уже сейчас, на этом ничтожном сроке смогла бы дотронуться до ребенка, сказать ему хоть полслова. Лулу смотрела на нее с сожалением, непонимающе выгибая бровь, плотно сжимая губы. Когда-то Бальтазар рассказал ей, что пока Оно находится в материнской утробе, души у существа нет. Душа появляется с приходом свободы воли, с первым вздохом, с болью этого мира и страхом, что он несет новоприбывшему, и ведьма не сомневалась в словах своего наставника ни на секунду. – Я все равно не знаю, где его добыть, – всхлипнула девушка. И Лулу вновь закусила губу. Она еще раз вспомнила о демоне, что только вчера объяснял ей, сколь опасно для ведьмы малодушие и сочувствие. Он так злился, заметив, что подопечная не желает смотреть за казнью жестокосердного старика… Что Бальтазар скажет, если узнает, что Лулу помогает еще и своей несчастной соседке? Ему не понравится, не понравится это очень и очень сильно. – Я знаю, – шепнула ведьма тихо, наклонившись к самому уху светловолосой подруги. – Я помогу тебе, Сарра, но чем быстрее ты его выпьешь, тем лучше все пройдет. – Лулу, у тебя оно есть? – удивилась та, снова вытирая глаза рукавом собственной рубахи. – Неужели эти слухи про Мару правда, и она… – Хватит, – махнула рукой юная ведьма, давая подруге понять, что сейчас лучше принять помощь молча. – Просто пойдем скорее. Сегодня собрать травы и грибы у нее не получится, некоторые из них сгниют в осеннем лесу, так и не дождавшись дочери павшего в бою солдата. Сегодня Лулу не удастся выполнить наказ своего демона, не получится оставить сантименты обычным смертным. Но что будет дальше… Что будет дальше – никто и не мог знать.