Звёзды не гаснут

      В последний раз, когда Энакин ездил куда-то на поезде, ему было около шести, в то время ещё даже отчима в их с мамой жизни в помине не было. Шми, наконец-то скопившая денег на отпуск, была невероятно горда и счастлива, что ей удастся показать сыну море. Но всё, что Энакин помнит теперь из той поездки — душный плацкартный вагон, яркие солнечные лучи, бьющиеся в окна, заливая его ярким золотым светом, и вдохновлённый щебет матери: "ты обязательно полюбишь море, мой дорогой, когда ты стоишь на берегу, кажется, что оно не имеет края". И совсем ещё маленький Энакин испытывал какой-то внутренний трепет от этих слов: всё величественное и масштабное, чего он не мог увидеть целиком и уместить в своём детском сознании, пугало и притягивало одновременно. Возможно это и стало причиной того, что, к большому огорчению, воспоминаний о море у него почти не осталось.       Зато Энакин часто катался на пригородной электричке — только так можно было добраться к речке, располагавшейся почти в трех часах езды, и к тому моменту, как они с друзьями возвращались домой, все были измотаны дорогой, засыпая, прижавшись лбом к мутному оконному стеклу или положив голову на плечо товарища, но Энакин ощущал себя абсолютно счастливым.       От предвкушения дрожат коленки и холодеют кончики пальцев. Энакин вновь ощущает себя ребёнком, когда держит Оби-Вана за руку, пробираясь к нужному вагону сквозь толпы людей, ожидающих, когда начнётся посадка на поезд. В этот раз не будет неловких прощаний, попыток заполнить лёгкие родным запахом изношенной кожанки, уткнувшись в неё носом, хотя бы на какое-то время сохранив его в памяти, украденных, несмотря на косые взгляды, поцелуев, долгих недель общения лишь переписками сквозь часовые пояса, за которыми засыпаешь лишь в пять утра, а в восемь вставать на пары, глупой неоправданной ревности (Энакин ведь знает, что Оби-Ван ни с кем и никогда, даже если достаточно пьян, а фанатки предлагают сами). В этот раз потёртая кожанка согревает теплом его продрогшие плечи, ложась на них приятной тяжестью, и Оби-Ван очень забавно деловито ворчит, ругая Энакина за то, что не взял с собой тёплых вещей, обещая купить ему куртку по приезду, дорожная сумка, собранная наспех, катится на его чемодане, а ладонь лежит в его ладони (Энакин ловит себя на том, что почти вцепляется в руку Оби-Вана своей, и это немного больше, чем страх потеряться на многолюдном вокзале). В этот раз он едет с ним.       В купе поезда они остаются наедине — технически с ними едет Квинлан, но оставив под их надёжным присмотром бесценную басуху, он закидывает сумку с вещами на одну из верхних полок, тем самым обозначив своё неприкосновенное место, и исчезает где-то в стороне тамбура, успев заставить Оби-Вана и Энакина неловко краснеть вопросом, кто будет сверху (речь, разумеется, о спальных местах, но они оба слишком хорошо знают Воса, чтобы быть уверенными, что формулировка неслучайна).       Когда голос в динамиках объявляет об отправлении и просит провожающих покинуть вагоны, Энакину и самому смешно от того, как болезненно ёкает что-то под рёбрами, и в каком-то порыве он жмётся к губам Оби-Вана своими, будто на прощание. В самый первый раз он отстранился раньше, чем Оби-Ван успел бы ответить или оттолкнуть его сам, и выбежал из купе, едва не сбив с ног Воса, столкнувшись с ним в дверях, полностью уверенный в том, что Кеноби его возненавидит.       Но это в далёком "тогда", а сейчас Оби-Ван нежно обхватывает лицо Энакина ладонями, и разорвать горячий влажный поцелуй их заставляет лишь ощутимый толчок пола под подошвами их кед, когда поезд трогается с места.       А за окном какие-то незнакомые люди машут кому-то рукой на прощание, кого-то выискивают глазами в окнах вагона, и мысль о том, что на этот раз Энакина нет среди них, вызывает прилив тепла в грудной клетке, будто всё то бескрайнее море уместилось внутри неё.       И больше ему не придётся с ним расставаться.