Греческий алфавит

      Я сидел на полу выручай комнаты окружённый разноцветными мисками с конфетами. Тут были и бочонки, и пчелки, я даже ел красных пауков, хотя терпеть их не мог. Слишком сладко и одновременно горячо из-за перца, а сладко из-за ратафии и ягодного джема. Сейчас мне было все равно что есть, я просто брал конфеты разных сортов в руки и засовывал себе в рот, не в состоянии даже их нормально разжевать. Я то повышал, то понижал градус поедаемого мной спиртного. Конфеты прилипали прямо к зубам, я начинал уже ими давиться и кашлять, слезы падали из глаз. Мне было неприятно, но я продолжал есть эти дурацкие конфеты. Я ничего не чувствовал, кроме жара в теле и желания заполнить эту чертову дыру, меня почти тошнило от конфет, но я продолжал их есть. Пока теплые руки не прервали меня, они сжали мои запястья как наручники, я же боялся посмотреть на подругу, меня буквально трясло. Не могу поверить, что поцеловал Малфоя на глазах всего Хогвартса каких-то десять-двадцать минут назад. А какими глазами на меня смотрел Рон... Эти воспоминания не уходят из головы, и от этого ещё хуже. – Гарри. – Я даже не стал реагировать на то, что Гермиона нашла меня, держала мои руки и старалась привлечь мое внимание на свое присутствие, а не на конфеты в мисках. Я был готов смотреть на них, на пол, стены вокруг нас, все лучше чем на подругу; ведь я поступил аморально по отношению к другу… Меня не остановили даже руки подруги на моих, через препятствия я снова потянулся к бочонкам и, сразу по пять или даже больше конфет в каждой руке, я стал пихать их себе в рот. Пара выпала сразу, слезы стали мешать есть, но я, задыхаясь, жевал неприятную сладость и с трудом глотал. – Хватит… - Гермиона не сдержалась и ударила меня прямо по рукам, пара конфет упали на пол, какие-то прилипли к моим ладоням и остались там же, где и были, наполовину растаявшими. Я стал слизывать остатки конфет со своих рук, и выглядело это отвратительно, жалко и просто не приятно, но чувства жалости к самому себе меня просто переполняло и я не мог предпринять ничего другого. – Гарри, перестань, пожалуйста! Это отвратительно, что это было, там, в большом зале?! – Гермиона схватила мое лицо руками и подняла его так, чтобы я мог посмотреть ей в глаза. Я, лишь стиснув зубы, с опущенными руками стал отводить глаза. Что я могу сказать? У меня течка, простите? Ведь дело было даже не в той херне, что текла из задницы, а во мне и моем эгоизме; я хотел, я получил. Вот только с одним "но", никакого удовольствия нет, только желание провалиться от стыда. – Гарри, я не Луна, и не могу прочитать твои мысли. Поговори со мной, я рядом, прямо тут. – Миона расплакалась, но все равно не отпускала моего лица, все так же с надеждой смотрела мне прямо в глаза, а я все еще молчал. Мне было так стыдно перед всей школой, словами не передать, что я сейчас чувствовал. Я себя держал в руках с первого дня, мне было плохо и до этого, тело так же жгло, и я хотел Малфоя, но именно сегодня меня просто сорвало и, когда я целовал его, чувство было идеальное. Я знал что делать, знал, чувствовал, что все было правильно. Пока меня не оттолкнули, и не пришлось посмотреть реальности в глаза. Я был отвратителен, снова ранил близкого человека, унизил другого и вел себя просто неподобающе на глазах детей…       – Прости Миона. – Я убрал её руки со своего лица, слегка улыбнувшись. Я поднялся с пола и подошел к нашему столу, где и взял до этого все миски с конфетами. Я закинул в рот первую попавшуюся конфетку, мне уже не исправиться, я никогда не получу того, кого люблю. Он всегда будет выбирать того, кто лучше меня. И это правильное решение, Рон лучше меня, красивее, аккуратнее, и не ведет себя как последняя шлюха, которая вертит своей задницей перед замужнем мужчиной. Мне чертовски больно, внутри меня словно маленький белый зверек, у которого была самая настоящая агония. Он плачет, ему больно, он одинок, и никто к нему не придет. – Я правда не хотел так поступать, часть меня очень хотела, еще с поезда, но я думал что сильный, смогу сопротивляться, и не поддамся слизи из задницы. – Я сгрёб в руку огромную горсть лакричных конфет с начинкой из текилы, для того чтобы их всех тут же засунуть себе в рот. Эта горькая сладость больно ударила по зубам, жевать было действительно больно, я начинал чувствовать кровь из небольших ранок в десне, но продолжал есть эти чертовы конфеты. Гермиона стояла у меня за спиной, готовая в любую минуту меня подхватить, успокоить или просто обнять. Она всегда была такой, а я таким, просто этот год еще летом не задался. – Я не хочу быть омегой: мне противно поддаваться инстинктам, я всегда был выше этого, а теперь… ты видела глаза Рона? Он чуть ли не плакал. Я отвратителен, ты верно сказала…       – Нет, Гарри, я не это имела виду! Прости, прошу, хватит алкоголя, тебе же уже плохо…       – Гарри! Мы тоже тут, прекращай, тебе же много нельзя, живот заболит! – Ханна вошла в комнату все такая же грязная после урока у профессора Стебель, но это все меркло перед тем, как она крепко сжимала руку Луны, а та стояла, не подавая виду. – Это был всего лишь поцелуй. Вспомни, сколько мы раз играли в бутылочку, с кем я только не целовалась, не воспринимай все так буквально! Это не конец света, Рон все поймет.       – Обязан понять так или иначе, он тоже был в твоем положении, это же простая физиология, ты молодой омега без партнёра, со сбившимся циклом течек. Это как месячные, мы же, девушки, за менструацию не извиняемся, и ты не думай.       – Вот именно! – Ханна топнула ногой, словно была еще совсем малышкой. Я бы мог и прислушаться к их словам, смысл был, как не посмотри, но я сам отверг помощь когда предлагали, и браслет одевать не стал, да, и снова же, оттолкнул Забини, а он все твердит о том, что мой альфа. Но я не хочу носить этот дебильный браслет, словно из секты какой-то. И быть частью чего-то такого ненормального тоже против, да и этот Забини с его чертовым «ты моя пара и точка». Кто сказал, что я его пара? Где это написано? Где, я не заметил?! Меня от него буквально тошнит!       – Но я сам отверг помощь.       – Это не важно! Гарри, повторяю: ты - омега!       – Я не хочу быть этим. – Я обвел себя руками. Меня раздражал жар моего тела, и все эти обострённые запахи, которые я пытался заглушить тоннами конфет, которые сейчас съел. Я старался как только мог злить всех этих ненормальных, которые были вокруг меня, но больше всего я старался оттолкнуть Малфоя и его возлюбленного. Однако в итоге, когда началась эта течка, этот отвратительный период, я запрыгнул на Малфоя как на… – Когда я целовал его, как объяснить, я никогда не чувствовал ничего подобного раньше, Ханна. – Я смотрел прямо в лицо своей подруги, с полными слез глазами, четко зная, что она меня сейчас должна была понять со всеми её розовыми мечтами, единорогами и бабочками во всех местах в которых их быть не должно. – Я чувствовал их, тех самых бабочек! Чувствовал тепло во всем теле, а места, где касались его пальцы, все еще горят, словно ожоги. – Я стиснул кулаки на животе и стал вжимать его в себя, от этого запах яблок стал кислить и заполнять комнату. Коленки дрожали, а мне хотелось кричать! – Я с самого начала четвертого курса чувствую это каждый день. Каждый день я хотел прикоснуться к нему…       – Это абсолютно нормально, Гарри. Ты не виноват, что не нравишься ему. – Я снова опустил глаза на пол. Боюсь услышать, что же дальше мне скажет Гермиона, которая хотела взять меня за руку. Ханна все сильнее держалась за руку Луны, а та смотрела на меня такими глазами, я понимаю, что она знает, что у меня в голове, но по ее лицу вообще ничего не понять.       – Эй, Поттер, знаешь, что ты не виноват, что он не чувствует к тебе то же что и ты к нему. – Полумна вышла вперед, не выпуская ладошки Ханны, которая держалась за нее. Она начинала кивать в такт каждому слову нашей Луны, а та говорила четко и уверено. – Я думаю, что ты должен уважать его чувства и выбор, и, если ты действительно влюбился, то уважай его выбор, даже если этим выбором будешь не ты. – Луна подошла ко мне, взяла мою руку и поднесла к своим губам. Её лицо все так же не отражало эмоций, зато Ханна была чересчур эмоциональна, она кусала свои губы и плакала, её глаза были красные, а плечи начинали дрожать. – Пожелай ему счастья с другим. Давай будем снова ходить на квиддичное поле, играть, я готова научить тебя кататься на коньках или даже читать руны, все, что захочешь, Гарри, чтобы ты отвлекся от мыслей о Малфое.       – Ой, я тоже могу научить тебя растить цветы или, хочешь, подарю тебе хомяка? Они отвлекают от всего! И я тоже буду всегда рядом. – Вместо каких-то слов, Гермиона обняла меня за плечи, словно говоря: «Поплачь, выплесни все, что накопилось. Мы рядом, я всегда буду тебя любить.» Ведь она всегда так говорила, даже когда проблемы были супер маленькими, как ранка на пальце или очередная отработка у Снейпа.       – Гарри, я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты понимал, ты заслуживаешь быть чьим-то единственным. – Холодные губы коснулись моих пальцев, а последние слова, будто вытащили нож из моего сердца, и немного стало легче, но боль не ушла, просто уже обжираться конфетами не хотелось. – Ведь Малфой не может, как и все остальные люди, подстроиться к тому, к чему не расположен. Я обещаю, ты будешь в порядке. – Когда Ханна накинулась, чтобы обнять меня по крепче, в ту минуту дверь в наше маленькое логово открылась снова, и показалась рыжая голова Рона. Повеяло запахом альфы, сильного взрослого альфы, у которого все еще не было партнера, но запах все равно был смешанный. Даже я, такой дурак, почувствовал что-то кислое: запах лимона со сливками и нотками перца. Уизли был зол и привел к нам в логово зверя с черными, как уголь, глазами, в которых, как в тех же камнях, тоже не было ни грамма эмоций. Снейп прошел как тень, он вплыл к нам в комнату теплых тонов распространяя негатив.       – Поттер. – Моя фамилия в очередной раз прозвучала словно этот сукин сын оскорбил меня. Только этот человек мог говорить с такой интонацией. – Вот куда вы удалились. Я услышал от мистера Уизли, что у вас снова началась течка. Прошу в защиту других учеников пройти со мной, нам не нужны случаи изнасилования. – Профессор не заметно достал из рукава платок и поднес к носу. Видимо, как я чувствовал его запах, так и он ощущал мой. Нам противно ощущать друг друга, это было даже не удивительно. – Ведь альфы не виноваты, что вы их приманили.       – Это не так! Гарри не виноват в такой реакции его тела, так же, как и в цикле своих течек! Так что ваши слова тут неуместны и оскорбительны, я могу так же о них доложить директору. – Луна вышла на мою защиту, как верных воин за своего короля, а Ханна встала в позу атаки, словно вот-вот мог появиться гризли и напасть на сальноволосого.       – Уж простите, но если вашего друга тут изнасилуют, мисс Лавгуд, я не буду ему после помогать прерывать случайную беременность от альфы, который как, например, мистер Малфой, не помнит, что случилось. – Мне не нравится то, что я вижу, и каким теперь меня воспринимают люди. Все чаще я начинаю понимать то, что я был явно рождён не для этого мира.       – Почему мир такой подлый? – Я спрашивал не у кого-то определённого или с намерением получить ответ, нет, просто сорвалось, даже слезы снова накатили. Мне надоело думать об этом, было пора высказать в слух свои вопросы. Да, на них не будет ответа, но я хотя бы перестану ими душить себя. – Такой бесчувственный, эгоистичный. – Я отступил от подруг, делая несколько шагов к профессору, который, казалось, что смотрел на меня, но меня как личность вообще не видел или же видеть не хотел. А я только сглотнул сладкую слюну во рту, да сжал по бокам на ногах штаны в кулаках, продолжая говорить ни с кем, но при этом смотря на одного единственного взрослого. – А главное, почему я такой? Меня не покидает чувство, словно я порою вне своего тела… И мне не нравится то, что я вижу… – Слезы сдавили глаза, и мне пришлось начать часто моргать, чтобы все ненужные соленые слезы смахнуть с глаз, ведь было такое неприятное чувство. –Это все словно какая-то игра, правила которой мне почему-то никто не рассказал. – Подняв уже соленые красные глаза на профессора, я был слегка удивлён, ведь он впервые смотрел на меня, слушал меня и о чем-то думал… – Я не знаю, как мне все изменить, и мне так страшно думать... – Мой голос подло задрожал, мои ноздри в очередной раз защекотал запах молотого перца корицы и горького шоколада. – ...Что это чувство у меня никогда не пройдет.       – Я вас услышал, Поттер. Пойдемте со мной, пока ситуация не вышла окончательно из-под контроля. – Сказал что услышал, но ведь все мои слова были пропущены сквозь его уши. Усмехнувшись, я попрощался с девочками и пошел вслед за профессором. Я медленно переставлял ноги, мне было неприятно идти, я хотел сесть на пол у самого удобного угла, но продолжал следовать за спиной профессора до девятого этажа, где, как оказалось, были спальни для омег и альф, у которых были течки, или гон. Что такое второе я так и не понял.       Профессор Снейп открыл одну из дверей и стал ждать, пока я медленно дойду до нее. Нет бы взять под руку и как нормальный человек довести меня до нее, а вообще было бы лучше за нее. Легкий ветер прошел в комнату вслед за мной, я едва не падал. Мне казалось, я иду по облаку. Пройдя в комнату, у меня перед глазами встала самая обычная спальня, где был столик, кровать, тумбочка, кувшин с водой, ваза с фруктами, все на том же столике, ну и все, что может понадобиться, я так думаю. Я, не обращая ни на что внимания, поставил себе цель без падений дойти до кровати. Как только мое тело оказалось на мягкой поверхности, не раздеваясь, даже обувь не снимая, я сжался калачиком. Профессор прошелся по спальне до тумбочки, легким движением своих длинных пальцев, достал красную грелку и, не говоря ничего, наполнил все ту же грелку ароматной водой. Провел по ней рукой, нашептывая что-то под свой крючковатый нос, подошел ко мне, и протянул её.       – Должно стать легче. – Я не стал вести себя как обычно: не было сил быть грубым или казаться оным, потому что, как бы забавно это не звучало, сил во мне столько же, сколько и в напуганной ночью мыши. Не показывая апатию, которая меня накрыла словно пуховое одеяло, я закрыл глаза, крепко-крепко обнимая горячую грелку, от которой пахло розами. – Поттер, я отойду всего где-то на час, не больше, за мистером Забини. Он вам поможет пережить эту неделю, или четыре дня, смотря сколько будет идти ваша течка. – Не отвечая на вопросы, я просто уткнулся лицом в мягкое покрывало. "Провал" кружило у меня в голове, ведь я могу и дальше брыкаться как молодой жеребец, но сейчас, честно говоря, не отказался бы, окажись я в одной постели с Забини. – Как бы вы не отталкивали мистера Забини, вашему телу он необходим. – Профессор пару секунд стоял рядом, видимо в ожидании хоть какого-нибудь ответа, но вместо этого я сохранил молчание, хотя как только услышал, как профессор развернулся и стал уходить, слишком резво поднялся, и поймал Снейпа за рукав. Стоило отметить, какими глазами тот посмотрел мне в лицо. – Поттер.       – Прошу, пусть он только не снимает браслета, за…- Я так и не сумел произнести этого вслух, а тишина стала неловкой и неуместной, по этой причине я отпустил рукав профессора. – Не важно. – Я снова опустился на кровать в то же положение, в котором лежал до того, как подняться. Мне было чертовски больно.       Снейп ничего говорить не стал и тихо, почти незаметно, покинул спальню, которая погрузилась в пугающую тишину, в которой мне было слышно только собственное сердцебиение. Я бы хотел просто уснуть, ведь когда ты спишь тебе не больно, тебе не грустно и ничего вообще не волнует. Вот только есть один минус: приходится все равно просыпаться. Я ненадолго задремал, а когда проснулся, все было критично плохо. Я почти не чувствовал своих ног и кончиков пальцев на руках, тело горело огнем, и мне до черноты в глазах хотелось секса. Из-за того, что мой первый раз был не так давно, я знал, чего именно хотело мое тело, но в то же время я боялся. Меня буквально трясло, я хотел реветь или уже ревел, не понятно. Мое тело и разум совершенно не сходились во мнениях: тело хотело жестокого грубого и грязного секса, как в каком-нибудь порно-фильме, а разумом я желал, молился на то, что вместо Забини придет Малфой, возьмет меня, как принцессу, на руки, обнимет, и запах его морозной мяты меня остудит.       То, что я чувствовал сейчас, было омерзительно… Тело, распалённое от неестественного желания, мысли словно зелье, в котором миллион ингредиентов. Я не знаю что делать и думать. Все вокруг горит и плывет, тело совершенно меня перестало слушаться, напади сейчас Волан-де-Морт, я бы вообще был беззащитнее котёнка. Пни меня, и я сломаюсь… А думать могу только об одном: крепком, как камень, большим, с выступающими венами, члене, который бы входил в меня от начала до конца, задевая что-то мягкое внутри меня, от чего тело просто пробивало бы током, и слюни со слезами вытекали бы из меня как из дешевой шлюхи. Чтобы этот член снова и снова трахал мою мокрую от смазки задницу, а от его сильных рук на моем теле оставались бы отпечатки, и наши запахи сплелись бы в один совершенный аромат. Холодное, мятно-яблочное мороженое. От представления аж глаза закатились. Я вертелся в простынях на постели, словно уж на горячей сковороде. Руками я тянулся к своей заднице, внизу уже все было таким мокрым, что простой человек мог бы смело посчитать, что я описался. От неистового зуда в моей заднице я кусал то ли подушку, то ли руку; совершенно не могу понять, было так больно, так тесно в брюках.. Когда они стали такими узкими? Когда я стал снова таким грязным, таким… каким всегда меня видел Давид. Голова ватная, мне не стоило столько есть тех конфет, начинало то тошнить, то мутить. Я совершенно не могу понять, чего хочет мой организм. В данный момент стало только хуже: мне было так плохо, я сжимал руку на грудной клетке, истекая потом в постели, сердце билось с такой силой, словно молотом по наковальне. Я вертелся, крутился, стонал и плакал, пока не понял, что стало немного легче. Уже не было так тесно в брюках, да и их вообще не имелось на мне.       – Больно…- Я выпрямился, холодные пальцы самыми кончиками прошлись по внешней стороне моего бедра, я же, закусив нижнюю губу, откинул голову назад, сжимая в руках мокрые от пота простыни. Все те же руки, нежно согнув мои ноги в коленях, приподняли их так, что я заплакал. Вам когда-нибудь делали больно? Конечно да, вы же живой человек. Спрошу иначе: вам причинял боль тот, кому вы доверяли больше всего на свете? Мне да. Этим летом, если бы я был сильнее, может сказал бы «нет» или же объяснил, что со мной так нельзя. Но сейчас, теперь даже мои галлюцинации причиняют мне боль. В щелочку между ягодицами стала стекать смазка. Еще горячей она опускалась мне на позвоночник, пачкая рубашку. Закричав на всю комнату, до моего расплывающегося от боли и ужасных ощущений сознания стало доходить, что чужое присутствие не игра моего воображения, а реальный человек. Который, ради смеха, подул мне прямо в пульсирующее колечко мышц. Прерывистое дыхание, короткий смех - это я услышал прежде, чем мягкий бархатный язык стал слизывать мою смазку прямо из ее источника.       – Нет, нет, стой…- Его руки грубо сжимали мои ноги, я уже сейчас чувствовал через все эти ароматы терпкий запах специй, от которого по позвоночнику прошлась дрожь, а анус сжался. Я был напуган. Руками я пытался остановить движение языка, хватаясь за мягкие волосы, но от этого он начинал только усерднее меня вылизывать, от чего становилось лишь хуже. Причмокнув языком, меня поцеловали в самую грязную часть тела, и, довольным голосом, мой ночной кошмар снова со мной заговорил.       – Как сладко. – Этот голос, как я мог не узнать его, спутать, или забыть? От него я как ребенок начинал плакать. – Мое яблочко, я скучал. – Мои ноги отпустили, а кровать прогнулась под чьим-то весом тела. Я видел через пелену, которая встала от боли перед глазами. Мне не удается даже нормально двинуться, а смазка все так же стекала по ногам. Беззащитный, как я и говорил раньше, вот только не тот злодей меня навестить решил.       Этим летом, самым скучным летом, когда у меня ничего в жизни не осталось, появился парень, красивее самой смелой моей мечты, он словно сошел со страниц романа Джейн Остин, такой интеллигентный, смелый и обворожительный. Я слишком быстро поддался на его сладкие речи о том, что он влюблен в меня и никому не отдаст. Я, честно, так и не понял почему так быстро поддался ему и зачем раздвинул ноги.       Головка разгорячённого члена упиралась в колечко сжатых мышц. Я пусть и был одурманен желаниями течки, но даже так я не хотел этого члена. Ни дюйма в своем теле. Оказалось, остановить течку достаточно просто, необходимо было только испугаться до смерти, чтобы грубые руки не дали твоим слабым ногам двигаться, и с каждой попыткой парня войти в твое тело, все: течка вместе с её жаром в теле и выделением слизи, прекратилось. Вот только не факт, что это будет замечено, и тот, кто уже надышался твоими же испарениями остановится. Вот и монстр не остановился. Я плакал, просил, умолял, но вместо этого, не сдержавшись, меня перехватили одной рукой за горло другой, а другой рукой Давид не давал моим ногам сомкнуться. Его член был во мне лишь наполовину, когда я думал что умру. Сухость в моем анусе мешала ему как следует войти в меня, да и нулевое возбуждение как бы тоже. Но что-то такое, как нежелание партнера, может остановить его? Если он раньше не останавливался, то зачем это было делать сейчас? Грубость сошла на нет, и обратилась в жестокость, я едва ли мог вздохнуть, не то, что сопротивляться. Руки быстро опустились, а член с рвущим звуком вошел в меня полностью. Все было, как и хотело мое тело, пенис входил в меня полностью, и выходил, останавливаясь только на головке, как по маслу. Ему помогала моя кровь, которая сочилась вместо смазки, когда Давид меня порвал. Когда у меня в глазах потемнело и показалось, что все, мне конец, злодей из моих кошмаров отпустил мое горло. Я кашлял, стонал, не только от того, что горло болело, нет, дело было даже не в нем. Было так больно, я едва ли мог чувствовать что-то помимо агонии, когда на меня наваливалось тело бывшего любовника, от которого так ужасно пахло специями. Он продолжал брать меня, насиловать так, словно я был неодушевлённой секс-игрушкой…       – Давид, пожалуйста, мне больно… – Тяжело дыша, я чувствовал его дыхание пусть и не видел, у себя на шее, так же как и ощущал остроту его кончиков клыков кожей возле ключицы.       – Пожалуйста? Но меня ты не слушал, когда я просил тебя, сладкий, так что мне придется снова преподать тебе урок. – Схватив мою руку, Давид перевернул меня на живот. Ненадолго он вышел из моего тела, но только для того, чтобы его ладонь обожгла меня как огонь, по нежной коже на ягодице. – Ты вел себя как шлюха, накинулся на того мальчишку! – Удар за ударом, он бил с такой силой, что кожа горела, а я, хлюпая носом, пускал слюни со слезами на подушку, крепко сжимая ту в кулаках. – Чертово отродье, как ты не поймешь, ты настолько уродлив, что никто кроме меня тебя не захочет! Иногда я даже сомневаюсь, что сам хочу тебя. – Последний шлепок и снова, полностью одним жестоким толчком, от которого что-то, кажется, снова порвалось, он вошел в меня. Я думал, что умру, глаза едва не лопнули, а я сломал себе пару ногтей, так сильно сжимая подушку. Эту боль нельзя было с чем-либо сравнить, я просто хочу, чтобы все это прекратилось, но вместо этого, толчок за толчком, мои волосы в его кулаке, он тянет на себя, от чего мне приходится болезненно выгибаться. Это изнасилование. Если в прошлые разы нашего секса по большей части или меньшей, это было обоюдно, сейчас я хотел только сбежать, настолько мне было больно и страшно, что до конца этого полового акта, я могу просто не дожить. – Ты разбил мне сердце. – Откинув мою голову с такой силой, что я ударился ею об спинку кровати, Давид взялся за мои бедра и, крепко сжимая их своими руками, с ужасной скоростью стал толкаться в меня, вбивать с такой силой свой член, что я едва не потерял сознание при одном из толчков. Мне было так страшно, я задыхался от собственного бессилия…       Схватившись дрожащими пальцами за спинку кровати, в последний раз всхлипнув, я просто закричал. Все вокруг меня сжалось, воздух словно надломился, а волна звука от моего голоса откинула все, что находилось рядом со мной. Стол, на котором стоял кувшин, и ваза были перевернуты, а тело невидимого монстра ударилось об противоположную стену. Глотая слезы с соплями и задыхаясь от боли, разжав пальцы, я отпустил спинку кровати и стал медленно сползать на пол. Мне нужно было убираться отсюда как можно быстрее, чтобы не оказаться на первой полосе газеты с громкими заголовками о том, что героя убили. В очередной раз сглотнув слюну со слезами, мне пришлось подняться на дрожащие ноги, чувствуя острую боль в пояснице, прихрамывая, я шел через боль, шаг за шагом. Ускоряясь, я понимал как никто другой, что простой удар об стену, навряд ли мог остановить привидение, или кем там был Давид.       Когда я вышел на полусогнутых ногах в коридор, меня всего шатало и трясло. Едва удерживаясь на ногах, я шел, по ногам стекала моя же кровь, она была противно-холодной, меня тошнило, и хотелось упасть, снова сдаться, и тогда, в этот момент, я услышал.       – Знаешь, что, Малфой, это было мое первое наказание, первое! И отсутствовал я каких-то десять-пятнадцать минут. И что же я узнаю? Что моя омега набросилась с поцелуями на моего лучшего друга! Какого хорька, спрашивается?» – Еще никогда так не был рад слышать этот отвратительный голос, но больше всего мне нравилось чувствовать краешком носа освежающий запах северной мяты.       Мне все время было страшно: летом, в начале года, и даже сейчас страшно. Я чувствую себя изолированным, другим словно мутант какой-нибудь! Но каждый раз, ощущая этот свежий запах, совершенно другой, к которому меня неизбежно тянет, я чувствую, что еще смогу со всем справиться…       – Давай, ты же Поттер! – Вдохнув запах мяты, я оттолкнулся двумя руками от стены, за которую держался и побежал. Я бежал на голоса, звук шагов, которые слышались во всем коридоре. За мной не бежали, никого не было за моей спиной, но я все равно бежал. Я был напуганным ребенком, которого снова ударили, опустили и изнасиловали воспользовавшись случаем, оставив на мне сотню синяков. Выбежав из-за поворота, я увидел их, профессора Снейпа, Рона, Драко, Забини и Невилла. Меня накрыло безоговорочное счастье, из последних сил я шел, мне было так больно, но шаг за шагом шел, я знал, что упаду.       – Долго. – Мой голос был хриплым от удушья, слезы капали на пол, а руками я как ребенок тянулся к знакомым людям. – Ждал так долго… Больно! – Последнее слово стало громким, меня услышали, наверное, все кто был в радиусе пяти миль, и, когда все посмотрели на меня, я упал на колени, и стал плакать в голос, подняв голову к потолку.       Никто не говорил, что жить так больно.