Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Дом у Тимвица классный, я тут впервые, но мне нравится — просторно, тихий район, такой сад, так здорово. Сам Ролан в домашней обстановке — такой вальяжный, ленивый, спокойный, что напоминает больше домашнего кота, чем тигона. Эрик же практически не меняется, такой же шебутной, как и всегда, попрыгучий и подвижный. И мне завидно-завидно-завидно, до зеленых искорок перед глазами, хотя эти двое очень стараются не провоцировать меня на зависть, но я-то вижу все короткие прикосновения, то, как Эрик походя отирается боком о бедро любовника. Вернее, их можно, наверное, назвать супругами? Эрик носит метку Ролана, и видно, что носит ее с гордостью.       Они показывают мне свою коллекцию моделей, и я совершенно искренне восхищаюсь. Нельзя не восхититься такой филигранной работой, особенно если посмотреть на ручищи Ролана, а ведь он ими все эти мелкие деталюшечки клеит-собирает! Обалденное хобби, если так посмотреть. И, чтоб мне провалиться на этом самом месте, очень подходит им обоим. Несмотря на разницу в габаритах, я очень четко представляю, как они вместе могут работать над какой-нибудь мелкой моделькой вроде вон той баркентины, установленной на небольшую диораму со скалами и пенными волнами. Диорамами, кстати, увлекся Эрик, хвастается мне начатой — это уже совсем не маленькая поделка, метр на полтора, и изображать она будет, судя по макетам, распечатанным и расклеенным над рабочим столом рыся, целую гавань. От восторга у меня прорывается приютский говорок с матами, и оба кошачьих сочно смеются и треплют меня, как плюшевую игрушку. Да я, по сравнению с ними, и есть игрушка. Даже мелкий Эрик меня крупнее и мышцастее*. Хотя вот шириной плеч мы с ним примерно равны. Ну да я уже говорил, что у меня очень своеобразная внешность, типичная для моего вида. Ноги короткие, а вот руки длинные, плечи широкие, шея тоже длинная, короче, ужас что такое. Гадкий утенок из человечьей сказки.       Ролан выносит целую миску рыбы — разделанной, конечно, готовой к запеканию на гриле. Не могу удержаться — тяну руки и утаскиваю сырой кусок, но оба только посмеиваются и не протестуют. Гадская физиология, ну что тут поделать? Хищники вот мясо с кровью обожают, едва-едва тронутое огнем, а то и печень сырую, а я без ума от рыбы, правда, только от речной или озерной, морскую я не люблю и не ем.       Парни оставляют меня любоваться диорамами и моделями, сами идут готовить. Минут через десять я тоже выхожу в сад, обхожу дом по вымощенной плоскими голышами дорожке. И замираю, не успев выйти из-за угла: говорят обо мне.       — Скажешь ему, солнце?       — Ты же знаешь, как я не люблю быть черным вестником. Да и как такое сказать? Бухнуть в лоб, мол, твой кумир женится на чистенькой юной фро**, прекращай на него пялиться и палиться?       По сердцу продирает острыми когтями.       — Марк в эту сволочь белобрысую влюблен с птенячьего*** возраста, чуть не с окончания школы. Ролан, я не знаю, как вообще такое сказать. Все равно ведь увидит сам…       Выхожу из-за угла, видок у меня, наверное, тот еще, потому что Ролан бросает все, Эрик тоже, оба не знают, то ли бежать за успокоительным, то ли ко мне.       — Улаф женится?       Фу, самому противно — какой голосочек-то у меня, мерзкий, скрипящий, гнусавый от подступающих слез. Так, надо успокоиться. Срочно! Надо собраться, успокоиться, загнать слезы и сопли назад… Не расклеиваться! Не рас…       — Чш-ш-ш, Марк, тише, — Ролан сгребает меня в охапку и усаживается прямо так, со мной на коленях, в шезлонг, Эрик сует в руку салфетку. И я понимаю, что меня трясет, просто неостановимо трясет, а изнутри накатывает валом боль. И не остается ничего другого, кроме как зажать рот двумя руками, уткнуться в сильное плечо тигона — так хотя бы мой вой будет почти неслышно…       Впрочем, через полчаса, отрыдавшись и перестав икать, залитый по макушку успокоительным, я думаю, как через вату, что все к лучшему. Сейчас я потерял лицо перед теми, кого можно без натяжки назвать моими друзьями, а что было бы, случись это в участке? Нет, это хорошо. Ролан и Эрик никому не растреплют, а я за остаток дня и ночь сумею смириться. Заставлю себя смириться, так точнее. В конце концов, разве я не знал, что так оно и будет? Улаф молодой, безумно привлекательный оборотень, из очень старого и уважаемого рода. Естественно, что он женится на ком-то из своих, скорее всего, этот брак вообще был просчитан еще в его детстве, может, он и помолвлен был уже давно с сукой из хорошей семьи, с расчетом на сильное, здоровое потомство. Даже наверняка — профессия у него уж больно опасная.       Жаль, что так хорошо начавшийся день испортила моя истерика. Но к вечеру я кое-как собираю себя из осколков, заставляю улыбаться. Хотя ни Эрика, ни Ролана мои вымученные гримасы не обманывают, слишком у них внимательные взгляды. И слишком заботливо они предлагают мне остаться ночевать в их доме. Но я отказываюсь — еще чего не хватало. Стеснять их я не хочу категорически, так что почти искренне возмущаюсь:       — Эй, я не настолько идиот, чтобы что-то с собой сделать из-за этой новости!       Судя по их переглядкам, именно это они и думают. Ну уж нет. Да, мне больно, да, в сердце словно острые осколки стекла проворачиваются, но я и без того знал, что мне ничего не светит, а теперь просто уверен в этом. И ничего тут не поделать. Кто он — и кто я?       ***       В отделе только и разговоров, что о свадьбе офицера фон Штее. Спасибо тебе, добрый Боже, что я узнал об этом все-таки не на работе. И спасибо за Тимвица и Винда — в термосе плещется чай пополам с легким успокоительным, так что сижу над отчетами с каменной рожей и не поднимаю глаз. Не смотрю в окно, не вижу… Ладно, кому я вру-то? Смотрю и вижу, как по коридору чеканит шаг Улаф Кессен фон Штее, а на пальце у него ярко сверкает обручальное колечко. Правда, по нему не скажешь, что он так уж счастлив, морда породистая кирпичом, в глазах лед, на поздравления отвечает сдержанными кивками. Все как всегда. Держись, Марк Дарко, и глаза опусти, опусти, кому говорю, у тебя отчеты, у тебя три беседы с беспризорниками, соберись, тряпка пернатая.       ***       Что ему всегда удавалось отлично — это расположить к себе запуганных, а потому иногда сверх меры наглых малолеток, притащенных в отдел старшими инспекторами после облав в районах трущоб. Разговорить, подсунуть чай с сандвичами, уболтать на помыться и сменить рванье на казенные, но добротные одежки. А там, разморенных от чистоты, тепла и заботы, мягко, исподволь дожать до согласия на распределение в приюты. Кто-то из них всяко сбежит снова, особенно те, что постарше. Кто уже привык отвечать за себя самостоятельно, искать пропитание, воровать, спать в подвалах и на чердаках. Летом особенно трудно договариваться с такими. Это зима придет, а холод и голод — не тетка, хлебушка не подаст. Зимой даже самые упрямые почти сразу соглашаются с дальним прицелом перекантоваться холодное время года в тепле и на казенных харчах, рассчитывая, что весной снова отправятся на вольные хлеба. Тут все уже зависело от того, насколько хорошо поработают психологи в приюте, насколько хороши там условия. Марк всегда старался запихнуть «своих» подопечных в тот приют, где жил сам. И не скупился на рассказы. Как и что там, как вести себя, кому скалиться, а перед кем хвостом вилять.       За год работы через его руки прошло около пятидесяти ребятишек. И он мог гордиться — из них снова сбежали только пятеро. Из четырнадцати девочек — ни одна. Своих подопечных он старался даже навещать в приютах, давал свой адрес, электронную почту, скрупулезно проверял, пишут ли, отвечал. Ну и по просьбам руководства иногда искал родных и близких. Тут здорово выручал Эрик с его умением по малейшим зацепкам вытащить всю подноготную, все проблемы. Самым большим достижением Марк считал троих малышей, которым удалось найти приемные семьи. Потому что приют, каким бы хорошим он ни был, семейное тепло не заменит никак. Это любой приютский воспитанник вам скажет — у них у всех одна мечта, самая главная, золотая — семья. Даже если из родной сбежали, а бегут совсем не от хорошей жизни, все равно мечтают о том, что найдутся те, кто станет семьей, и все будет правильно.       Поэтому, наверное, Марк не очень-то понимал того же Реджи Науро, который со своими близкими все связи разорвал. Но свое мнение мудро держал при себе: кошак был вспыльчивым и злопамятным, а полицейский участок — это тоже, как ни крути, одна семья, тут лучше жить мирно и развивать навык дипломатии, острые углы обходить и обтекать. Да и нечасто пересекались пути двух отделов, хотя было и такое, что беспризорники проходили свидетелями по делам наркоконтроля. Что поделать, дилеры зачастую привлекали подростков постарше как пушеров. Но в этом случае общались с офицерами из наркоконтроля старшие инспектора. Марк же старался заниматься своими делами и не влезать в это.       После свадьбы Улафа он пытался перестать пялиться на офицера, но это было выше его сил. Он загривком чуял, когда тот появлялся в поле зрения, и его, словно куклу на веревочках, буквально вздергивало. Сколько их было-то, этих считанных минут, пока фон Штее шествовал по коридору мимо окон опенспейса? С его-то длинными ногами — минута-полторы, если не задержит кто-то по делу. Без дела Улаф, трудоголик хренов, ни с кем не общался, отделываясь сухим кивком. Марк залипал на нем, стараясь только не встречаться взглядом, но и это не всегда удавалось. Улаф, в силу природной и профессиональной интуиции, чуял, что на него смотрят. Дальше коротких столкновений взглядами дело не шло никогда. Ну не был интересен офицеру фон Штее какой-то мелкий инспектор чужого отдела.       Марк же отмечал малейшие изменения во внешности, вплоть до едва-едва заметного пятнышка засоса на шее чуть выше воротника форменной куртки, ругал самого себя последними словами и закусывал губы. Должно быть, страстная жена Улафу досталась. Единственное, чего он никак не мог понять — почему в глазах мужчины лед даже не подтаял ничуть? Сколько он видел молодоженов, счастливая семейная жизнь меняла их взгляды, меняла что-то изнутри, отражалась чем-то таким… Внутренним светом, теплом, довольством каким-то, что ли. Улаф Кессен фон Штее как был глыбой льда, так ею и оставался. Айсберг, мать его, в океане. И все чувства — под толщей темной воды.