Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

Три месяца пролетают, как один день. Три месяца я учусь терпеть боль в сердце и держать лицо. В конце концов, во мне течет княжеская кровь. Может быть, ни один из родов не признал меня, но кровь-то от этого не изменилась, а в приюте нам всем старательно, иногда даже чересчур старательно, прививали хорошие манеры и выдержку. «Вы можете быть трущобными подкидышами, — говорила директриса, — но уважать себя вы обязаны, а самоуважения без выдержки не бывает. Нельзя уважать истеричку и нюню. Даже если это ты сам». И, Боже мой, как же она была права! После той летней истерики, когда узнал о грядущей свадьбе Улафа, я едва не распрощался с остатками этого самого самоуважения. Эрик тогда меня очень поддержал. А еще, как бы это ни казалось странно, — Ролан тоже. Потом-то я поразмыслил, когда вообще смог это делать, и дошло: кому, как не тигону меня понимать? У него самого родители пошли против всех и всяческих правил, неписаных законов и традиций, а уж они-то — самая что ни на есть княжеская кровь, что со стороны тигров, что со стороны львов. И сам он — тоже. «Это как удар дубиной из-за угла, — было так забавно и немножко странно видеть этого здоровяка, всегда такого уверенного в себе, смеющегося немного смущенно и бросающего на рыся быстрые, но жаркие взгляды из-под ресниц. — Идешь себе, никого не трогаешь — и н-на! Колени подкашиваются, мордой в землю падаешь и не чуешь этого. Вот у людей есть легенда о маленьком лукавом вредителе с луком и волшебными стрелами, которые соединяют два сердца. А у оборотней, наверное, это Прародитель с дубиной, иначе-то как нас пронять? И почему-то он не особенно спрашивает, кто какого рода, стаи, клана или вообще вида». Я тогда еще хмыкнул: видно, Боженька на меня за что-то шибко зол, раз огрел своей дубиной одного. На взаимность у меня не было ни единого шанса. Только я даже не представлял себе, что все может стать еще хуже. То есть, я думал, что все станет хуже, если Улаф внезапно «засветится» так, как это случается со счастливыми в браке оборотнями, или когда я увижу в его глазах гордость будущего — или свершившегося — отцовства. Ни того, ни другого пока что не случилось, но пропасть под моими ногами разверзлась бездонная в тот день, когда к нам в управление перевелся Зигфрид Соллен фон Шварц. Чистопородный рейнец. Черный дог. Красавчик, статью лишь самую малость уступающий Улафу. Рядом эти двое смотрелись как день и ночь. Иссиня ледяной зимний день и жаркая черная летняя ночь. *** Они встречаются в коридоре по какой-то прихоти моей злой судьбы — прямо напротив моего окна. И я впервые вижу на губах Улафа настоящую улыбку, она отражается и в его глазах, пусть совсем недолго, но мне кажется, что это длится миллионы лет: их шаг навстречу друг другу, крепкое рукопожатие по воинскому уставу — не ладоней, а запястий. Они о чем-то говорят, и я услышал бы, не бухай у меня в ушах кровь, как расплавленный свинец в стенки черепа. Но мне и не надо слышать, я и так понимаю, что будет дальше. И я не ошибаюсь: Зигфрид становится замом Улафа. Раньше фон Штее вывозил на себе все, потому что был одиночкой, но теперь у него есть напарник. Теперь они практически неразлучны, а участок просто ульем гудит, каждый отдел, перемывая косточки обоим. Эрик без единой моей просьбы выкладывает все, что смог без прямого нарушения закона нарыть на фон Шварца. Да, эти двое не просто ровесники и сослуживцы, они друзья со щенячества, служили в одном подразделении в армии, все такое. Эрик ничего не говорит больше, но я понимаю, что Улаф и Зигфрид наверняка были и любовниками. Такое между напарниками совсем не редкость — оборотни по природе бисексуальны. А думать о том, что и сейчас они снова будут делить одну постель, и не исключено, что заключат триаду в будущем, я совсем не хочу. Все чаще у меня проскальзывает мысль перевестись в департамент соцзащиты. Да, это будет трусливое бегство, ну и что? Разве это ненормально — хотеть сбежать от каждодневной боли? Ничуть не менее нормально, чем терпеть ее с упорством долбящейся в крепкий, непрошибаемый лед, задыхающейся рыбы. *** Я остаюсь на своей должности: мне, наконец, дали «поле», за мной закреплен участок припортовых трущоб — самый дерьмовый из всех возможных. Похоже, наши дамы решили от меня попросту избавиться таким вот хитровыебнутым способом, чтобы не марать руки банальным убийством. Ну, не нравлюсь я им, не нравлюсь, а так есть шанс, что во время облавы или кураторской работы мне прилетит чем-нибудь так, чтобы больше не поднялся. Ну, или что мне хотя бы что-нибудь сломают, подрежут в темном закутке посеребренным ножом… Спастись от молчаливой, но ощутимой ненависти можно на работе, и я большую часть времени провожу вне участка. Кто бы мне сказал, за что они меня так не любят? Эрик, с которым пересекаемся в очередной выходной день, пожимает плечами: — Ты же детский психолог «от Бога», пернатенькое. Они видят, как к тебе тянутся те, кто каменно молчал с ними, а зависть легко трансформируется в ненависть. Может быть, тебе стоило… — Нет, — сразу говорю я. — Здесь я на передовой, а в распределители зачастую привозят уже изрядно поломанных, в смысле психики и доверия, детей. А еще здесь Улаф, но этого я никогда не скажу. Эрику и не надо, он все прекрасно видит по моим глазам, хренова чуткая рысь. *** Ни на Улафе, ни на Зигфриде не чувствуется метка. Но то один, то второй, а то и оба сразу щеголяют едва прикрытыми воротом следами на шеях, а из переговорных или архива иногда возвращаются с распухшими до неприличия губами и запахом секса. Пройти мимо невозможно: на одного встает мгновенно и каменно, на второго хочется прыгнуть и убить, вырвать глотку голыми руками, и что одно, что второе — чистое самоубийство. Морду тяпкой, Марк, и шевели булками. Кинжально-острый взгляд в спину едва не заставляет меня сбиться с шага. Что это, блядь, было?! Но обернуться нельзя, нельзя. Полчаса, пока готовлю документы на очередного беспризорника, я гадаю, кто из них меня так «приголубил». Но Улаф меня воспринимает как стенку, безразлично, а Зигфрид… О, вот уж кому меня не за что ненавидеть, и завидовать мне тоже нет причин. Скорее, это я должен был бы изойти на кислоту от зависти к нему: красавчик, успешен, сексуален. А главное — он пес. И не просто шавка, а дог, порода в каждой шерстинке. *** Еще три месяца спустя Марка оглушило очередной новостью: в семействе фон Штее ожидалось пополнение. По негласной традиции, весь участок скидывался по десятке «на соску», набегала внушительная сумма: единовременное пособие от государства для офицеров было не так уж и велико, так что для небогатых и незнатных это было хорошей помощью от своих. А такие как фон Штее, не обделенные поддержкой рода, потом проставлялись за эту помощь хоть банкой пива, хоть чашкой кофе с пончиком. Марк, с головой ушедший в составление очередного отчета по своему участку, вздрогнул, когда перед ним на край стола опустилась внушительная кружка, украшенная орнаментом из черных перьев по серебристому фону, наполненная ароматным деготно-черным кофе. Как раз таким, как он любил — без сливок, но с полукружьем лимона. Поднял глаза и задохнулся, попав в плен ледяной синевы. Айсберг не растаял. Даже сейчас. — Сп… спасибо, сэр… Короткий кивок Улафа был сдержанным и безразличным, как и всегда. А кружка… Ну, он каждой суке в отделе подарил такие, просто с разными рисунками и наполнением. Просто проставился в честь рождения наследника. Марк глотал кофе и не чувствовал вкуса. От офицера фон Штее оглушающе несло крепким запахом сильного мужского тела, легкой горчинкой хвои и сексом.