Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      В госпиталь меня, естественно, не пустили. Обработали ссадины, вкатили что-то успокоительное, передали с рук на руки Эрику, а тот уволок чуть ли не за шкирку к себе. В их с Роланом доме я и отрубился, свернувшись на диване в гостиной, башкой на коленях Эрика. Сколько проспал — хрен его знает. Я даже не знаю, который час был, когда я уснул, а сейчас, судя по свету из окон, уже вечер.       Лежу под пледом, в одних трусах, голова чугунная, глаза еле продрать сумел. С кухни доносится позвякивание и тихий разговор. Не настолько тихий, чтобы я не слышал голосов, но и не настолько громкий, чтобы разобрать слова. Слух у птиц не такой острый, как у хищников или травоядных, да и в мозги словно ваты напихали — тяжелой и мокрой. Легкие шаги Эрика по ковру не слышны, в себя меня приводит осторожное прикосновение ко лбу. Ладонь у рыся прохладная, это приятно. А еще приятнее, когда на лоб ложится влажная холодная ткань.       — Как ты, пернатенькое? — обеспокоенно спрашивает Эрик, внимательно вглядываясь в мои глаза.       — Хероватенько, — хриплю я и с благодарностью чувствую, как меня приподнимают, а к губам подносят стакан с теплой водой, отдающей чем-то лекарственным.       — Давай, приходи в себя.       Пью и пытаюсь понять, что ж мне так плохо-то, в той степени, которая еще не «пиздец», но уже слегка за «хуево». Очнувшийся мозг прошивает воспоминанием: Улаф! Я видел, как его доставали из-под завала. Как срезали ржавый металл, поднимали лебедками бетонную глыбу, раздробившую его ноги в кровавое месиво, как его оттуда вытаскивали, стараясь не дернуть, не тряхнуть лишний раз, на жесткой люльке... Удивительно, но он был в сознании, я встретился с ним взглядом. Кто бы мне сказал, что в его глазах было, кроме боли? Но что-то было еще…       — Он в реанимации.       Эрику, умнице, не нужны мои вопросы, чтобы отвечать.       — Жив и будет жить.       О том, как именно будет жить искалеченный пес, я не спрашиваю, а Эрик не говорит. В любом случае, он не приютский подкидыш и не одиночка, за ним стоит род фон Штее, у него есть жена и сын. Есть, кому о нем позаботиться. А еще он сильный оборотень, значит, рано или поздно восстановится. Угробить перевертыша не так-то просто.       Киваю и пытаюсь подняться. Эрик помогает, кладет на подушку мою одежду. Не форму, просто джинсы, футболку и свитер. Значит, кто-то из них смотался ко мне домой. Но прежде чем одеться, мне нужно в душ. Из кухни выходит Ролан, улыбается мне:       — Полотенце в шкафчике, там же все остальное. Приводи себя в порядок, обед уже готов.       Сгребаю свои вещи и плетусь в ванную, стараясь не стесать плечами косяки. Боже, что ж мне так херово-то?       ***       Следующая неделя заполнена работой-работой-работой, без продыху. Хорошо хоть можно домой попасть хотя бы к полуночи, помыться, упасть мордой в подушку и уснуть каменным сном до будильника. За сверхурочные шеф, кажется, обещал премировать, но я уже не помню, было это или приснилось. Мое состояние… странное. Я не болен, но мне очень плохо. Давление, пульс, кровь — все в норме, проверился уже. Но периодически накатывает полуобморочное состояние, и тогда все, что я могу — это сесть, продышаться, пока не отпустит.       Ролан пообещал спросить у родителей, может быть, они что-то подскажут. Я сперва не понял, откуда бы им знать, потом дошло: они же из старых родов, может быть, это какая-то хрень из-за моей крови, тогда они могут подсказать. Княжеских отпрысков всегда обучают всяким тонкостям, учили и их наверняка.       Об Улафе новостей нет. Вместо него теперь командиром группы захвата Зигфрид. Сравнивать мне некогда, я в отделе-то бываю хорошо если пару часов за весь день: мое основное место работы сейчас — распределительный центр, приюты и лагерь на автозаводе. Мэр, вроде бы, торжественно пообещал переселить всех беженцев из Припортового в Студенческий район, туда, где сейчас спешно строится еще одна высотка. Ну а Томашевский предлагает работу на своих предприятиях. И не один он, практически все крупные предприниматели города где-то внезапно нашли рабочие места, площади, средства. Вот вопрос: что мешало им сделать это уже давно?       Ладно, это все лирика, главное, что у людей и оборотней будет работа и жилье. А если будет это — им вернут детей, которые пока что раскиданы по всем приютам Лоу-тауна. Моя работа — проследить, чтобы не было допущено ни одной ошибки в оформлении, ну а тех, кто изначально был сиротами, уговорить никуда не сбегать. Потому что просто некуда: как я и думал, Припортовый район и Старый порт сносят. Там наконец построят развлекательный комплекс и облагородят набережную.       Удивительное дело, но вчера меня выловил Тао и попросил рассказать, как и чему нужно учиться, чтобы стать офицером полиции. Сказать, что у меня глаза чуть не вылезли на лоб, мало, они у меня еще и большими стали, наверное, как у совуха. Но справился, прокашлялся, уточнил, твердо ли Тао решил, что это именно та работа, которую он впоследствии хочет иметь? Чуть не подавился воздухом, услышав, что Тао хочет быть как я.       Удивительное ощущение. Вроде бы, не особенно есть чем гордиться, я же ничего не сделал. А с другой стороны, все равно гордость накатывает: на меня ведь равняется, не на кого-то. Сели, поговорили с ним. Нужны отличные оценки за школьные предметы, а у Тао только пять классов, и те едва-едва. Я репу чесал-чесал, потом сходу ему выложил, мол, так и так, начать можно с приюта, там тебя подтянут и по общим предметам, и по всему остальному. Я-то, конечно, там с рождения обитал, но учить нас всерьез начали лет с семи, а Тао — мальчик упорный, насколько я его знаю.       Он согласился. Так что у меня теперь еще одна маленькая забота: курировать парня, потому что по моей рекомендации его взяли, так-то в моем родном приюте уже и мест не было.       ***       Стерильная белизна реанимации и лютый холод. Улаф то приходил в сознание, то снова отключался, с каждым нырком во тьму и обратно надеясь, что в следующий раз его душа определится, наконец, туда она, или еще тут не все доделано. Он потерял слишком много крови и сил за те десять часов под завалами склада, чтобы возможно было обернуться и подстегнуть регенерацию, а повреждения внутренних органов не позволяли пополнить силы так, как это было нужно оборотню — добрым куском мяса с кровью. Его можно было вывести в оборот насильно, но сделать это мог только глава рода или тот, с кем Улаф был бы связан меткой. Беда была только в том, что он ни с кем не торопился себя связать, а на оборот Йохана Кессена фон Штее его звериная суть не отозвалась. Улаф всегда был слишком самостоятелен и самодостаточен, он был альфой, и при том сильнее своего отца.       — Если не подтолкнуть его к обороту, он навсегда останется инвалидом, — прямо сказал врач. — Может быть, его супруга или напарник?..       Йохан фон Штее только злобно заворчал. Катарина, жена Улафа, без обиняков заявила ему, что свой долг по отношению к его семье она выполнила, наследника родила, а в брачном контракте черным по белому сказано, что в случае наступления недееспособности супруга брак может быть расторгнут. Так что готовьте-ка, дорогой свекор, документы о расторжении брака. Зигфрид Соллен фон Шварц, конечно, пришел и даже обернулся, но Йохан всеми фибрами души ощутил его нежелание помочь. Можно было долго гадать, отчего так, но глава рода фон Штее не первый десяток лет жил на этом свете, и уже три десятка лет наблюдал за отношениями этих двух щенков, чтобы понимать, что Улаф был не просто физически сильнее, он и как альфа превосходил своего товарища. И Зигфрид всегда оставался на вторых ролях, не в силах превзойти его, вечно находился в тени Улафа. А сейчас, когда тот ранен и находится в пограничном состоянии между жизнью и смертью, Зигфрид получил шанс занять его место. Нет, искренней помощи от него не дождаться. Вот и выходило, что помогать Улафу просто некому. Пока он был в силе, он был нужен всем, вокруг постоянно вертелась куча народу, а теперь пусто.       — Неужели совсем никого нет, сэр? — врачу было попросту жаль, если пациент выживет, но останется калекой. Тем более такой красавчик. — Первая любовь? Кто-то из бывших, чьи чувства еще не остыли? Нужен кто-то, у кого будет с пациентом хотя бы призрачная связь, хотя бы намек на нее. Кто-то, кому он дорог.       — Я подумаю, доктор, — кивнул Йохан.       Какая-то мысль вертелась в его мозгу, но пока не давалась.