Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Мне нравится здесь, на озере. Нравится этот дом, построенный в стиле Реформации, с мезонином и стрельчато-округлыми окнами, витражами и плавными линиями фронтонов. Как говорит миссис, или как здесь принято на рейнский манер, фрей Драу, горничная, кухарка и исполняющая роль сиделки при Улафе в мое отсутствие, коттедж называется Зеерос, то есть, «кувшинка». Кувшинками зарос весь дальний берег и середина озера, а с нашей стороны устроен прекрасный песчаный пляжик, отлого уходящий в воду. Думаю, к концу лета Улаф вполне сможет возвращать себе форму, плавая в озере. То есть, если не устроит «бунт на корабле», конечно. Фрей Драу жалуется, что эта белобрысая сволочь отказывается есть то, что она готовит по прописанной специально для него диете.       А я не могу сидеть здесь безвылазно. Приезжаю каждый день уже в сумерках, провожу с Улафом около трех часов, пока не начинаю вырубаться прямо в кресле у его койки. О, еще мне нравится презентованная мистером фон Штее машина — «гальядо-мини-купе», повышенной проходимости, трехдверная малютка абсолютно черного цвета, с серебристым кожаным салоном и безумно плавным ходом. Я, конечно, знаю, сколько такая прелесть стоит, и пытался протестовать, но Йохан фон Штее заткнул меня одной фразой: «Я должен вам больше, Марк, неизмеримо больше». Жизнь нельзя измерить в деньгах, это верно. Так что я умолк и принял дарственную, ключи и безлимитную карту на топливо. Теперь я уже не настолько выматываюсь, перемещаясь от одного приюта к другому и на работу, тем более что мне дали еще один участок, уже в более приятном районе. И при этом не отобрали кураторство предыдущего.       В общем, о чем я? Ах да, после того, как я привез Улафу кое-какие бумаги и видео на планшете, переданные мне Андреасом Лакостой, наш благородный рыцарь изволит пребывать в меланхолии и страдать по разрушенной многолетней дружбе. Пф, было бы по чему страдать. Катарина Штерн, бывшая сука… кхм… бывшая супруга Улафа, внезапно воспылала страстью к Зигфриду фон Шварцу. Ну-ну, это ей пока еще не известно, что ребята Улафа точат большущий и острый зуб на этого говнюка. Точить его они намерены достаточно долго для того, чтобы Улаф успел выздороветь. Как говорит офицер Лакоста, они просто хотят увидеть, как Айсберг сам выпрет эту тварь из отдела. Я не думаю, что это здравая идея, Улаф, кажется, из тех, кто не прощает ни малейшего предательства и с течением времени не перегорает, а только накапливает в себе заряд, как закупоренный вулкан. Боюсь, когда он вернется на службу, будет очень большой «бум». Но советовать этим огромным и реально иногда очень страшным мужикам, что и как им делать, я, конечно же, не буду.       Не скажу, что они приняли то, что я — истинный партнер их командира, ровно и спокойно. Это было бы откровенной ложью. Реакция была разной, кто-то просто похмыкал и продолжил меня игнорировать, кто-то возмутился в полный голос, но, к моему огромному удивлению, таких заткнул Лакоста. В отличие от большинства спецназовцев, он не чистопородный. Помесь китайского мастифа и самодийской суки. Внешне напоминает меховой шар. Огромный меховой шар. Очень добродушный с виду увалень в людском облике. Если не знать, насколько этот увалень быстр и жесток в поддержании дисциплины в отряде. Короче, Лакоста рявкнул — и все заткнулись. Мне он почему-то благоволит. Это забавно.       Так вот, вернусь к моей личной королеве драмы. То есть, Улафу. С момента, когда его перевезли сюда, в Зеерос, прошло три недели. С того, когда я привез ему собранные техниками и его парнями документы и материалы, — две. И все эти две недели Улаф изображает из себя бревно. И это меня безумно злит, потому что это оттягивает его выздоровление на неопределенный срок. Он отказывается оборачиваться. И я буду не я, если не найду, чем его зацепить.       ***       Лето в своем разгаре баловало великолепной погодой. Выходной Марк решил провести в Зеерос, это был отличный шанс побыть с Улафом не пару часов на грани усталости, а целый день — и в нормальном состоянии, когда он мог бы подметить что-то, что поможет вытащить «королеву драмы» из его скорлупы. Поэтому он заранее прихватил из дома плавки для купания — озеро прогревалось просто отлично, хоть и не до дна, там были омуты, как сказала фрей Драу, в которых били холодные ключи, но и полутора метров от поверхности хватило бы для комфортного купания. А Марк очень, просто безумно хотел искупаться не в хлорированном бассейне, а в настоящей, живой воде. И в обеих ипостасях.       Фрей Драу, узнав, что он намерен провести в коттедже весь день, отпросилась в город, ей, кажется, следовало пополнить запасы продуктов и моющих средств. Ранним утром ее пожилой, но довольно бодро бегающий внедорожник «вальтер-эгоист» выкатился из гаража и вскоре исчез из виду за поворотом узкой, но ухоженной дороги. А Марк, клятвенно пообещавший фрей Драу накормить их подопечного, поухаживать за ним, впустить врача, проследить, чтобы пациент принял сеанс массажа, и развлекать Улафа по мере сил и возможностей, умывшись и приведя себя в порядок, отправился в комнату несчастного дога.       Как он и думал, Улаф уже не спал. Тоскливо пялился в потолок и не ответил на приветствие. Марк занялся его туалетом, отметив, что нужно побрить Улафа, потому что светлая щетина уже начала превращаться в усы и бороду, да и голову ему помыть нужно тоже. На работе офицер фон Штее носил короткую стрижку, но сейчас волосы уже немного отросли, прикрывая уши. Это ему тоже шло, но Марк привык к иному виду, да и сам Улаф, вероятно, тоже. А то, что отказывался бриться и мыться — это лишь следствие депрессии. Наверняка, самому неприятно, но молчит, собака страшная.       Улаф соизволил только один раз разомкнуть плотно сжатые губы, когда Марк притащил в комнату таз с водой, пену и бритву.       — Нет.       — А я тебя и не спрашивал, — хмыкнул Марк.       И весело подметил сверкнувший негодованием взгляд. Но Улаф не стал спорить, просто закрыл глаза и молча вытерпел процедуру бритья, а потом и помывки головы.       — Завтрак сейчас разогрею, сохни пока, — подстелив на подушку впитывающую пеленку, Марк разложил на ней чисто вымытые волосы, не отказав себе в удовольствии несколько лишних раз прочесать их пальцами. Улаф не отреагировал.       Вернувшись с передвижным столиком, сервированным на двоих, Марк поднял изголовье койки, чтобы Улаф почти сидел, выставил перед ним постельный столик и переставил на него тарелки и приборы.       — Приятного аппетита. Да, к сведению: если ты не будешь есть сам, зафиксирую наручниками и накормлю с ложки.       Голубые глаза снова полыхнули злостью.       — Применишь силу, птичка?       — О, поверь, ее не понадобится много.       На зубовный скрежет Марк только безмятежно улыбнулся и повторил с нажимом:       — Приятного аппетита.       Улафу явно очень хотелось запустить в него тарелкой аппетитнейшей каши с фруктами, но он сдержался, более того, взял ложку и принялся перекапывать содержимое тарелки.       — Съешь все целиком — вывезу на озеро.       Улаф уставился на него, замерев с недонесенной до рта ложкой.       — А силенок хватит поднять меня?       — Ты удивишься, Улаф.       Каша была сметена в считанные минуты, так же как овощной салат, тосты и травяной чай. Марк с трудом удержался от смеха, но смеяться было нельзя, только не сейчас. Он неторопливо прикончил свою порцию, прислушиваясь к нарастающему нетерпению Улафа, к проскальзывающим ноткам раздражения. Еще немного, и тот начал бы его подгонять. Но управился он быстрее, чем нетерпение дога выплеснулось вербально. Понимая, что посуду лучше унести после того, как они вернутся, он прикатил из коридора кресло, поставил его вплотную к койке.       — Как насчет позагорать, мистер Айсберг?       На свое заглазное прозвище Улаф только фыркнул, но на предложение согласился скупым кивком. И только в нитку сжал губы, когда Марк откинул легкий плед, закрывавший нижнюю часть его тела.       ***       Я прекрасно понимаю, почему у него такой мученический вид. Контролировать процессы физиологического плана Улаф пока не может, а того, что приходится лежать в подгузнике, стыдится. Боже, да было бы чего! Лучше бы стыдился того, что похерил почти месячный результат совместных усилий врачей, меня и фрей Драу, гад хвостатый! В начале месяца он уже чувствовал, если слишком резко нажимать на кожу бедер, а сейчас снова ничего. Нет, он не пес — он дятел. Дятлище, я бы сказал.       В общем, убираю я этот «камень преткновения», очищаю кожу, смазываю кремом. И оставляю так. Мы же собрались загорать? Вот чресла я ему полотенечком прикрою, а остальное пусть дышит и загорает. Мысленно ухихикиваюсь с того, что глаза у Улафа становятся большими и выразительными. Потом он, словно спохватываясь, снова натягивает свою ледяную маску, подает мне обе руки, и я аккуратно перетаскиваю его в кресло-каталку. Здоровый он, как лось! И тяжеленный, весит, наверное, раза в полтора меня больше. Ничего, справляюсь, а на лестнице и на крыльце коттеджа установлены пандусы.       Спускаемся, выходим. Воздух просто сказочный! Пахнет сосновой хвоей, смолой, немного — грибами, чем-то наверняка еще, но я не пес, не разбираю такие тонкие нюансы. Зато Улаф дышит так, словно в его комнате окна были заколочены и воздух спертый, хотя это совсем не так. Впрочем, это чистая психология. За месяц он ни разу не согласился выбраться из дома. Может быть, дело не в том, что он не хотел, а в том, что не доверял фрей Драу? Хм, эту мысль стоит обдумать, но позже.       На пляж ведет выложенная ровными узорчатыми плитками дорожка, так что до песка докатываю коляску легко, а там она тут же вязнет колесами. — Ладно, — говорю я, — дальше придется так. Я только покрывало постелю.       Песок горячий, а я босиком. Игнорирую шезлонги, стоящие под небольшим навесом в стороне, под деревьями, расстилаю плотный шерстяной плед прямо на песке. Погреться на нем Улафу будет полезно.       — Давай, на руках я тебя не донесу, а вот на спине — легко.       Он перекидывает руки через мои плечи, и я поднимаю его длиннющее тело, но ноги все равно волочатся по песку. Потом проверю, чтоб ссадин не было. Дотаскиваю до пледа, аккуратно опускаю, помогаю уложить ноги и прикрыться.       — Сейчас вернусь. Крем, шляпу, воду — ничего не взяли же. Может быть, тебе что-то еще?       Он морщит нос и хмурится, потом кивает:       — У меня на тумбочке книга, будь так любезен.       Убегаю в дом, переодеваюсь в плавки, хватаю еще одно полотенце, сумку с приготовленными с вечера пляжными прибамбасами, нахожу книжку, о которой он говорил. Меня пробивает на нервное «ха-ха», потому что он читает исторические хроники периода расцвета удельных княжеств. Ну, я-то понимаю, что он там хочет найти, а он сам? Вот же… «королева драмы»!       Возвращаюсь, старательно делая морду кирпичом. Вручаю ему широкополую шляпу, подсовываю под спину массажный валик-подушку, усаживаюсь рядом и начинаю намазывать кремом. Это такой кайф, что сдержаться стоит мне очень большого труда. И я знаю, что он все равно ловит мои чувства, вон как хмурится, но молчит. И я молчу. Заканчиваю с этим, ставлю сумку с водой и фруктами поближе к нему, чтобы легко дотянулся. И иду в воду. Его взгляд сверлит мне в спине дырки размером с нефтяные скважины. Мою улыбку он все равно не видит.       Вода! Бог мой, какая вода! Какой невыразимый кайф — с разбегу, поднимая тучи брызг, влететь в воду, нырнуть сразу, заставляя тело привыкнуть к температуре, в несколько мощных гребков добраться до зарослей кувшинок, потом обратно, и еще, еще! У меня еще в приюте был юношеский разряд по плаванию, в академии я это дело подзабросил — некогда было, учился в поте лица. А бассейн, как я уже говорил, совершенно не то, что настоящий водоем.       Через десять минут интенсивной разминки ныряю, прямо под водой снимаю плавки и выбираюсь по пояс, прицельным броском отправляю их сохнуть на какой-то куст, выросший у самой воды. Улаф, опираясь на руки, сидит и неотрывно смотрит на меня. Поворачиваюсь к нему спиной и прохожу оборот. Расправляю крылья, бью ими по воде, выгибаю шею. Вода — моя стихия, воздух мне недоступен, но лебеди красивее всего выглядят все-таки в воде.       ***       Улаф не мог оторвать взгляда от грациозной, изумительной, глянцево-черной птицы, горделиво красовавшейся на быстро успокаивающейся глади озера. У лебедя был лаково-блестящий алый клюв, а еще крылья без единого белого перышка, но с трогательно кудрявыми перьями по краям. В истинном виде Марк был для всех чувств Улафа, как таран, как электроток, безжалостно прокатившийся по нервам, как взрыв сверхновой в опасной близости от планеты. Это было так больно и так прекрасно одновременно, что он почти забыл о своем увечье, впитывая сдержанную красоту птицы, смотревшейся в воде, как неотъемлемая, волшебная часть озера вместе с его кувшинками, медноствольными соснами, похожими сейчас на колоннаду, оберегающую святая святых какого-то храма.       Улаф понимал, что после такого уже не сможет воспринимать Марка как привык. За неказистой внешностью людской ипостаси он будет видеть истинную, в которой нет ни единого изъяна, ни единой грубой линии, ни одной фальшивой ноты в гармонии тела.       Увязнуть глубже было уже невозможно. Выбраться из ловушки их связи — тоже. Он сдался, внутри себя, в той глубине души, что хранила в себе основу этой связи, он капитулировал. И не знал, как теперь быть.