Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Я знаю, что ждет меня в конце рабочего дня. И не знаю одновременно, неоткуда мне было это узнавать. Внутри тянет, а по телу пробегают волны холода и жара попеременно. Так. Хватит. Дел по горло, нужно взять себя в руки и отрешиться от этого ожидания. До часа «Х» еще дохрена времени, и если я продолжу думать об «этом», то накручу себя до маловменяемого состояния. Так что… Кофе мне, кофе! Черного, как мои перья, и крепкого, как… Кто тут, блядь, только что подумал про объятия псины?!       После второй кружки кофе удается все-таки настроиться на рабочий лад. Перебираю документы в папке, мне прислали результаты пробных тестов Дея Тао. Ого, а мальчик-то молодец, вполне на уровне написал, учитывая его фрагментарное образование. Можно быть спокойным — с должной поддержкой он дойдет до конца, исполнит свое желание. Обязательно нужно к нему съездить, тем более что у меня тут еще пара бумаг, которые надо завезти нашей директрисе. Заодно передам привет от Тимвиц-Виндов, в столе давно стоит коробка с несколькими маленькими моделями кораблей и десятком журналов с деталями для сборки.       Собираюсь и складываю все в пакет. Затылком чую внимательный взгляд. Не надо даже поворачиваться — и без того знаю, что стоит псина, пялится, гадает, куда это я собрался. Делать ему, что ли, нечего? Первый день на работе, а уже отлынивает! Взгляд ввинчивается в спину, а я вдруг понимаю, чей он был тогда, в самом начале работы в группе захвата Зигфрида фон Шварца. Улафа, конечно. Эта псина уже тогда на меня пялилась, аж чуть дырки не прожигая! Вот же… слов нет! Вернее, они есть, да только все сплошь нецензурные.       — Далеко собрался?       Блядь! Блядское блядство! Этак же не только заикой оставить можно, но и до инфаркта довести!       — Офицер фон Штее, — не, ну я же не зря отношусь к виду лебедей-шипунов? — Вам не кажется, что подкрадываться к ни в чем не повинным сотрудникам так, как это делаете вы — плохая идея?       Смотрит, соображает. Хм, а ведь я теперь его эмоции и чувства могу прочесть даже в его айсберг-модусе. Это просто отлично, потому что чувствует он сперва замешательство, потом вину и сожаление.       — Прости, не хотел напугать. Так куда ты собрался?       Нет, он неисправим. Вернее, с наскоку изменить его нечего и пытаться. Но если потихоньку, аккуратно, без резких рывков — все получится.       — В свой приют. Навестить подопечных и того парнишку, которого лично курирую, Тао.       — Крысеныш?       Приподнимаю бровь: откуда он знает? Ледяная маска дает трещину, и Улаф кривовато ухмыляется:       — Не только тебе было интересно узнать обо мне, Перышко.       Краснею неудержимо, жаром плещет в щеки, в уши, а еще почему-то гораздо ниже ватерлинии. Никогда не думал, что «домашнее» прозвище из его уст так может отозваться. Да ладно, без экивоков: так мгновенно завести, что мне сейчас очень срочно нужно прикрыться и оказаться в туалете. До сих пор я на работе как-то ни разу не дрочил. Очень, так сказать, ново и бодрит. И кто б сомневался, что чуткий нос дога уловит изменившийся запах? Слышу, как резко он втягивает в себя воздух, поднимаю голову и вижу, как расширяются и отливают звериной бирюзой зрачки. Ой, мама…       ***       Улаф был на взводе с самого утра. И драка с Зигфридом ничуть не помогла сбросить напряжение. Организм хотел совсем другого, физических нагрузок ему хватало и в спортзале, пока возвращал себе форму. Вот с того момента, когда он ощутил себя сильным и здоровым, проклятое тело как взбесилось. Никакие внутренние запреты уже не помогали сдерживаться. А сегодня, после того, как надел на руку Марку браслет, последний бастион нравственности посыпался. Улаф почти слышал, с каким грохотом катятся камни со стен здравого смысла и силы воли. И чем ниже становились эти воображаемые стены, тем хуже он себя контролировал. По-хорошему, ему следовало бы договориться с капитаном, оставить старшим Лакосту, поставить перед фактом капитана «несовершеннолетников», перекинуть жениха через плечо и свалить домой. Нет, не в свою холостяцкую берлогу, а в Зеерос. За прошедшие месяцы он как-то незаметно полюбил этот уютный коттедж, который совершенно явно очень нравился Марку. Да и представить озеро без горделиво выгибающего шею над его гладью черного лебедя было уже трудно. Они словно созданы были друг для друга — дом, озеро, Марк. И Улаф.       Немного — о, совсем чуть-чуть! — отвлечься помогло планирование совместной жизни. Улаф считал, что нужно забрать Вальда вместе с его няней в Зеерос, там достаточно места, чтобы обустроить просторную детскую. Он был твердо намерен не повторять ошибок отца в воспитании наследника. И в этом ему должен был помочь педагогический и психологический талант будущего супруга. Улаф был наслышан об успехах Марка от матери, испытал его силу на себе, но все равно хотел бы посмотреть на него «в поле» или хотя бы в общении с подопечными. То, что он так удачно заглянул в Марков отдел, было только на руку… До последнего мгновения.       Ласковое прозвище, услышанное от собственных ребят, ему понравилось. Правда, вспыхнувшую черным пламенем ревность погасить удалось с трудом и только после слов Андреаса:       — Командир, твоего лебеденыша так весь участок за глаза называет. Всем морды бить будешь, или выборочно?       Иррациональная обида на то, что не он так Марка первым назвал, плескалась в глубине души ровно до момента, когда вспомнил, как отталкивал истинного, не желая смиряться с шуткой Прародителя, предназначившего их друг другу. Сам виноват — нечего было лелеять свою тупую упертость, чай, не баран все-таки.       Марк на прозвучавшее из его уст прозвище отреагировал так, что Улафу чуть не снесло крышу тут же, на месте. Изменившийся запах стал последней капелькой в переполненную чашу его терпения. Последней соломинкой на горбе верблюда… Можно было вспоминать метафоры, а можно — нужно! — было сделать последние полшага к Марку, наклониться, втягивая в себя запах, в котором сейчас свежесть воды и терпкая горечь осенних листьев не могли перекрыть густой, пряный, призывный аромат хризантем.       — Идем. Идем, Марк.       — С-сейчас?       — До вечера я не доживу. Пожалуйста.       ***       М-да, не так я представлял себе наш первый раз, но животное безумие в глазах Улафа не оставляет путей к отступлению. Это он пока еще просит, лучше подчиниться, а то я сам видел, как тот же Ролан Эрика просто через плечо перекидывает и уносит в архив или куда там они бегают потрахаться, особенно перед Двоелунием. Ничто не помешает псу сделать так же. Правда, нас же с ним потом затаскают по проверкам…       Киваю. Страшно немного. Ну какие тут условия для первого раза? Ни смазки, ни возможности подготовиться, ни кровати. Как-то я не очень хотел бы лишиться девственности на холодном столе в допросной или в архиве… А если учесть, что в допросных еще и камеры автоматически срабатывают, как только двери закрываются на замок… Ой ё-о-о!       Но Улаф тащит меня не туда. Вернее, он идет впереди, весь такой прямой, отстраненный — для кого другого, а я чувствую, что он как струна перетянутая: тронь неловко — хлестнет так, что мало не покажется. Поэтому иду молча и быстро, вниз, на уровень, где раньше была вотчина старого совуха. И только там понимаю, почему именно сюда Улаф меня привел. Душевые же! Душевые рядом с гримеркой, ими мало кто пользуется, кроме тех полицейских, которые возвращаются с заданий «в образе», а это бывает или ранним утром, или вечером-ночью. Остальные предпочитают использовать душевые наверху, туда хоть бежать ближе, на каждом этаже такие есть, и возле спортзала еще одна. Хватает на всех.       В душевой тихо, только едва слышно падают на влажный кафель редкие капли из лейки в дальней кабинке. Дверь за нами закрывается, Улаф щелкает замком, ловит меня за запястье. Ух, какие у него горячие пальцы! И держит так, что не вырваться — словно наручники защелкнул, только что не так жестко. Посредине между душевыми кабинками в два ряда стоят деревянные лавочки. Мне думается, что лавочки эти — это уже чуть получше стола в допросной.       — Улаф?.. — рискую подать голос, потому что он стоит, закрыв глаза, вжимается мне в шею под ухом носом и дышит, явно насильно заставляя себя делать это размеренно.       — Разденься. Пожалуйста.       Удивительное дело, но это не приказ. Это именно что просьба, и поэтому я ничего не говорю в ответ, не пытаюсь отказаться. Запястье отпускают. Нет, синяка не будет, он так и не сжал пальцы сильнее, он просто обозначал свое нежелание меня отпускать. И, может быть, от осознания этого я отбрасываю все страхи и опасения. Ну, в душевой первый раз, ну и что? Хорошо хоть не в подворотне, и это не будет насилие. Я доверяю Улафу. Сейчас и навсегда.       Китель вешаю на крючок, форменную сорочку — туда же. Снимаю ботинки и брюки, стягиваю носки. Остается только трусы стянуть, но Улаф перехватывает мои руки. К спине прижимается горячее, как раскаленный солнцем песок, тело. Подхватывает под мышки и… ставит на лавочку. Да… да твою же мать… Мне и смешно, и обидно самую малость: это ж только так мы с ним можем сравняться в росте! Вот завести себе табуреточку, что ли, в спальне держать, чтоб целоваться было удобно? А то здоровенному догу наклоняться ко мне — метр в прыжке — неудобно. Но сказать я ничего не успеваю — только рот открываю, и Улаф этим немедленно пользуется. Целуется он так, что у меня скоро отключается всякая соображалка, я могу только плечи его царапать, волосы сжимать и хотеть еще, пока губы кровавыми трещинами не пойдут, и тогда еще подумаю, стоит ли прерваться.       Он позволяет мне разукрашивать загорелую спину алыми следами, сам тоже не остается в долгу: наверняка у меня на заднице будут синяки веночком от его хватки. А что самое забавное во всем этом — мы оба все еще в трусах. Осознав сей вопиющий факт, я опускаю руки, не лишая себя удовольствия оставить восемь красных полос на мускулистой груди и рельефном животе, подцепляю простые хлопковые слипы за резинку и тяну вниз. Низкий горловой рык Улафа отдается у меня в теле, как пронизывающая вибрация при землетрясении: в кровь мгновенно выплескивается изрядная порция адреналина. Видимо, это тоже меняет запах, потому что Улаф перехватывает мои запястья снова, утыкается в плечо и пару мгновений стоит так. До моих затуманенных возбуждением мозгов доходит: он же сдерживается из последних сил. Псы вообще обладают повышенным либидо, а он меня никак не трогал примерно полтора месяца, хотя я был готов к тому, что он потребует секса, как только встанет на ноги.       — Улаф, — поворачиваю голову и шепчу ему прямо в ухо. — Давай же, ну? Я не сахарный, не сломаюсь и не растаю.       — Я знаю, — голос у него хриплый, низкий, почти угрожающий, но меня это заводит. — Знаю, Перышко. Постой так.       Да, постой… Знаете, как ноги-то подгибаются, когда самый желанный мужчина, о котором мечтал столько лет, опускается перед тобой на колени? А если он при этом еще и вылизывает тебя… Еще чуть-чуть, и я опозорюсь, как малолетка…       ***        У тех оборотней, что ведут свое происхождение не от млекопитающих, в людской ипостаси нет сосков и пупка. Природа не терпит излишеств. Улафу пришлось привыкать к тому, что никаких ориентиров для него на Марке нет и не будет. И искать эрогенные зоны придется на голой интуиции. Но в тот момент, когда он вылизывал его грудь, опускаясь на колени перед своим лебедем, как перед святыней, он не думал ни о чем. Он просто наслаждался вкусом его кожи, тем, как быстро и сильно бьется сердце, и это биение отдается под губами. И запах хризантем становится насыщеннее и ярче. И всего сильнее он там, где на белой коже растет мягкий даже в людской ипостаси, черный пух. И содрать прочь, прочь мешающиеся трусы, краем уха отслеживая треск рвущейся ткани и задыхающийся смешок: «Дикарь!» А потом — уже в частичном обороте, чтоб только не упустить ни единого нюанса в запахе — уткнуться носом в паховую складку, бережно пройтись языком по поджимающейся мошонке, по основанию недлинного, но довольно толстого члена с объемной, выпуклой головкой. Улаф поднял глаза, удовлетворенно рыкнул, встречая совершенно ошалевший взгляд лебедя, и, опасаясь поранить партнера клыками, заставил себя вернуть человеческий рот, натянулся им на его член, едва не кончив от прозвучавшего над головой срывающегося стона.       Он не собирался брать Марка здесь. Просто скинуть сексуальное напряжение, может быть, взаимно отдрочить… Решение было спонтанным, и он, раньше предпочитавший получать такие ласки, но дарить их не слишком любивший, даже не задумался ни на секунду. Вцепившись в аккуратные, мускулистые и округлые ягодицы Марка, он буквально трахал им свой рот, забыв обо всем.       — Улаф… Уль… Хва… О, Боже! Уль, я…       Срывающийся голос, перешедший в задыхающийся вскрик, брызнувшее в горло семя — швырнули и самого Улафа в бездну удовольствия. Не понадобилось и касаться себя.       И изрядную долю наслаждения приносила мысль о том, что сейчас в запахе Марка появится и его нотка. Пока что первая и слабая, минет это, знаете ли, не полноценный секс. Но она будет. А завтра Марк приедет на службу, уже неся на себе полноценную метку и запах жениха.       — Ты, собака страшная…       — Перышко, я тебе новые трусы куплю. Честное слово офицера!