Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      — Шеф, а зачем вы это… — Никлош Ковальский мотнул головой в сторону закрытого бокса, где сейчас механики мастерской сноровисто разбирали «чериот-континенталь», который Радомунд Томашевский приказал уничтожить полностью, под пресс и в плавильню. — Да еще так задорого? Не окупится металл же.       Волк насмешливо сощурил янтарные глаза.       — Иногда, Ники, не нужно смотреть на цену, делая доброе дело.       — Это ей-то доброе дело? А если за этой теткой рудый* хвост тянется?       — Даже если так. До того хвоста нам дела нет, а вот до остального…       Опознать в изможденной, больше похожей на бродяжку, женщине лебедицу Радомунду труда не составило. У волков отличная память, и на свою он пожаловаться не мог. Когда-то он видел уже одного представителя этого рода. И если не ошибался, то эта женщина приходилась ему близкой родней. Подумав и пошарив в памяти на предмет родословных, Радо сообразил, что из женщин Сигнис в живых осталась только одна — Темперанс. В высших кругах, куда его отец был вхож лишь за счет скопленного трудами их рода богатства и влияния, про нее ходили противоречивые слухи. Кто говорил, что наследница Сигнисов — беспуть, предпочитающая свалить все дела на дядю и прожигать жизнь в заграницах, кто и вовсе хаял ее за то, что даже на похороны родителей не явилась. А вот Радо, увидев ее сегодня, подумал, что тут явно не все так просто.       — А что остальное, шеф?       Радомунд смерил парнишку внимательным взглядом. Никлош ему нравился, просто так вопросы не задавал, сперва думал старательно. Дальний родич, можно и поучить, все польза будет. У Томашевских бесполезной родни не бывало, даже беспутный младшенький, Штефан, пусть и не умен, зато красив и упрям, тем и брать будет. Особенно после того, как получил трепку от вожака стаи и уяснил свое место в оной.       — А опиши-ка мне, голуба, тетку ту.       Никлош нахмурил темные русые брови, принялся вспоминать. Во внимательности ему отказать нельзя было — описал он странную клиентку четко, вплоть до цвета носков, выглядывавших из-под летних босоножек. Но Радомунд покачал головой:       — Ты, Ники, смотреть-то научился, а вот видеть — пока еще нет. Ну да ничего, это с опытом приходит. А пока слушай и на ус мотай. Тетка эта меня моложе лета на три, если я не путаю. А что выглядит так, как иные человечьи старухи… Ничего, откормится, успокоится. Красавицей, конечно, ей не быть, да среди лебедей и нет таких, чтоб дух занимался, в людской ипостаси. Зато в истинной, любой тебе скажет, нет птиц красивее. Сильная птица, гордая. Только вот видно по ней, что из неволи только-только вырвалась. И в неволе той покалечили ее сильно. Потому мне и все равно на то, есть за ней хвост рудый, или нет. Может и есть, да только за кем его не будет, кто из клетки вырваться сумел? А уж своя то руда** или чужая, дело десятое.       — А зачем тогда вы, шеф, своим знакомцам из полиции звонили?       Радо ухмыльнулся во всю пасть, пусть и в людской ипостаси.       — Ох и большие ж у тебя уши, голуба. Гляди, чтоб не прищемить.       — Ну, шеф! — виновато и просительно одновременно протянул парень.       — Ладно. Помнишь ли, как полиция в припортовых норах воевала?       Никлош чуть заметно передернулся. Еще б не помнить.       — А перед тем из нор тех детей убирали. Парнишка один, он и сейчас над портовыми крысятами трясется. Куратор того района. Я как лебедицу эту увидел, про него сразу вспомнил. Одно лицо, видно, и кровь одна. А после она про приют спросила, сказала, что сына ищет. А парень тот — сирота, лебеденок… Смекаешь?       — Так вы..?       — Не для того, чтоб на угонщицу навести, я звонил. Знакомцы у меня в полиции есть. И должок у Томашевских перед ними тоже есть. Я его, конечно, не вернул, но у Прародителя, авось, зачтется.       Никлош тихо поблагодарил и вернулся на рабочее место, обдумывать. А Радо Томашевский, налив себе еще кофе, засел за бумаги, мысленно поблагодарив Прародителя, что в этот день как под хвост ужалило сюда приехать, не иначе — божья воля вела. А если б не приехал? Вряд ли здешний старший мастер дал бы лебедице три тысячи за ржавую развалюху, да еще и угнанную. Но Вольфганг Томашевский не раз говорил сыновьям, что не все измеряется в деньгах. Три тысячи эти Радо из своего кармана отдал и не жалел ничуть. Что деньги? Гораздо дороже он оценивал свой звонок детективу Гранноку с просьбой выяснить, в каком приюте воспитывался инспектор отдела по работе с несовершеннолетними Марк Дарко. Отправлять женщину в полицию он не стал. Может, и надо было — это сократило бы ее поиски, и намного. Но что-то подсказывало волку, что поступил он единственно правильно.       ***       Улаф уже ушел, спохватился, что нужно вернуться в управление, доделать все брошенные на Лакосту дела. Пообещал ждать меня независимо от того, когда я освобожусь. Ну, надеюсь, я сегодня успею все закончить вовремя, не придется задерживаться сверхурочно.       В приюте я все закончил, со всеми пообщался. Тао провожает меня к выходу, по пути спеша договорить, выплеснуть все, что надумал, пережил и переосмыслил. Я внимательно слушаю, в нужных местах ободряюще угукаю или просто сжимаю его плечо ладонью.       — Директор-сан говорит, что мне обязательно нужно взять дополнительные уроки риторики. Говорит, что язык у меня подвешен нужным концом, но речь надо очистить, как луковицу от шелухи. Она так говорит!.. — мальчишка взмахивает руками, в преувеличенном возмущении всплескивает ладонями, и я смеюсь. Теперь можно, теперь это не будет воспринято неправильно. И Тао тут же теряет всю напускную суровость и хихикает тоже. Мы с ним оба понимаем, что директриса плохого не посоветует, а избавиться от трущобного говорка Тао нужно.       Внизу, через пролет широкой парадной лестницы, слышно голос миссис Найс и какой-то неуверенный, запинающийся — тоже женский.       — Я не могу разглашать эти сведения, мэм.       — По-жа-луй-ста, — в голосе женщины мне слышатся слезы. — Я дол-жна най-ти сына!       — Мэм, где вы были двадцать шесть лет назад? — «мама котя», к моему удивлению, почти шипит. Странно, что ее так разозлило?       Я придерживаю Тао за плечо и останавливаюсь там, где нас с ним еще не видно, а вот мне, если аккуратно выглянуть из-за перил, видны и директриса, и ее собеседница. Женщина зябко обхватывает себя за плечи, порывисто поворачивается, и у меня замирает на долгие-долгие секунды сердце. Этот нос я не спутал бы ни с каким другим — я такой же каждый день в зеркале вижу, когда бреюсь. Разрез глаз. Длинная шея. Несуразная фигура. Слегка косолапящая походка…       — Его от… ото-бра-ли… — она запрокидывает голову, с трудом сглатывая. — Еще в яйце. Моего сына. Я знаю, что у меня сын… Осо-бен-ный… Прошу вас!       Ответа миссис Найс я уже не слышу. Ноги несут меня по ступеням вниз сами, я их не то, что не контролирую, я сейчас даже понять не способен, что там с моим телом. Потому что она поворачивает голову, и я встречаю взгляд таких же черных, как у меня, глаз. И слышу совершенно птичий, бессловесный крик, вижу, как тянутся ко мне тонкие, как веточки, руки.       — Мама…       А потом ее колени подламываются, и она оседает, а я успеваю подхватить легкое — слишком легкое, фиксирует мое сознание, — тело у самого пола. Часть разума, привыкшая подмечать нюансы внешнего вида и поведения подопечных, замечает совершенно седые, неровно обкромсанные волосы, в которых яркой белизной выделяются узкие перья, неестественную худобу, от которой на ее лице резко проступают скулы, а в растянутом вороте свитера — острые, «птичьи» ключицы. Длинные костистые пальцы крупно дрожат, пытаясь дотянуться до моего лица.       — Как… — у нее совершенно белые губы, а голос задыхающийся. — Как тя… тебя наз… наз-ва-ли?..       — Директор Найс, вызовите «скорую», кардиобригаду!       Миссис Найс кивает и исчезает в коридоре, ведущем в ее кабинет, а я смотрю на свою мать и уже тише, спокойнее, стараясь успокоить и ее, хотя бы голосом, говорю:       — Марк. Мое имя Марк Дарко из стаи Тимвиц-Виндов. Все будет хорошо, мама. Теперь все будет хорошо. Дыши. Тише, тише.       — М-ма-арк, — она улыбается, часто моргая. Смотреть на меня ей мешают слезы, непрерывно стекающие по вискам. — Марк. Мой Марк.       А я нашариваю свободной рукой кнопку гарнитуры, у меня на мгновенном дозвоне стоит телефон Эрика. Пока что его, но он сам сообщит всем остальным. Через два гудка соединение устанавливается, и я говорю, не дожидаясь его ответа:       — Брат, мне нужна помощь. Улафа и нашей стаи. Срочно. Я в «Гардиане».       — Принято. Жди. Десять минут, — сухо и четко отвечает Эрик и дает отбой.       Вот теперь все точно будет в порядке, мама.