Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

Медики прибывают одновременно с… наверное, это можно назвать боевой группой или отрядом быстрого реагирования, разве что неофициальным. Эрик, Ролан и Улаф. Моя стая. И пока врач и фельдшер суетятся над уложенной в кабинете директора на диванчик мамой, я кратко ввожу своих в курс событий. Я успел аккуратно выспросить у Темперанс Сигнис — леди Дарквуд не ошиблась! — как она меня нашла. — Нужно поговорить с Томашевским. Не знаю точно, с которым из них, да и адрес мастерской она не смогла сказать. Но будет хотя бы зацепка. В этот момент врач, осматривающий маму, возмущенно вскрикивает, и все наше внимание обращается к ним. — Какой препарат? Это противозаконно! Вы должны подать в суд, мэм! Мы переглядываемся: кажется, здесь придется вызывать подкрепление в виде боевой двойки Граннока или Лорейна. Если тут замешаны наркотики… — Офицеры, — врач уже подходит к нам. — Мне нужно забрать пациентку в клинику. Ей необходима длительная реабилитация для того, чтобы хотя бы поддержать здоровье. Никогда такого не видел… — это он уже бормочет себе под нос. — Нет, — неожиданно вырывается у меня. — Анализы и обследование — да, но уложить ее сейчас в палату будет чревато нервным срывом. Улаф ориентируется мгновенно: — В Зеерос ей будет комфортно? Пожимаю плечами: — Я не успел выяснить всего, с ней должен поговорить кризисный психолог. — Думаешь?.. — Почти уверен. Я уже видел таких… — меня передергивает. Боюсь даже представить, через что пришлось пройти моей маме. И я не уверен в том, что она осталась нормальной. Даже не так, я уверен, что ее психика повреждена, но так же уверен в том, что это можно исправить. Нужны только подходящие условия. А еще — и это я уже объясняю Улафу, как имеющему из всех нас самое большое влияние благодаря семье, — если я правильно понял, Темперанс Сигнис боится того, кто четверть века удерживал ее в неволе. Так что Уль кивает и отходит чуть в сторону, чтобы связаться с отцом. Час спустя «скорая» отвозит маму, меня и Улафа в частную клинику, где уже ждет предупрежденный персонал и вип-палата с охраной. Это заслуга фон Штее-старшего. Эрик отправился «копать», собрав все возможные зацепки, Ролан — по мастерским Томашевских, искать нужную и говорить с хозяином. Все при деле. Сейчас Темперанс, получившая укол успокоительного, спит. Во сне у нее совсем юное лицо, когда разглаживаются морщинки у глаз и между бровей, и не опускаются уголки губ. — Ты очень похож на нее, — шепчет Улаф, осторожно, искоса, рассматривающий ее. — Сам вижу, — усмехаюсь я. Да, похож. Просто одно лицо, с поправкой на пол и возраст. Челюсть у меня все-таки помассивнее, губы поуже. Ну и еще то, что мы с ней разной масти, играет роль. Я уже знаю, что черным родился из-за того, что маме не позволили насиживать мое яйцо. Колебания температурного режима могли меня вообще калекой сделать, но обошлось малой кровью. По спине все еще пробегают мурашки, стоит вспомнить лихорадочный, путаный шепот, сводившийся к тому, что «он тебя не убил, не убил!». То есть, та тварь, что держала маму взаперти и под действием запрещенного препарата, препятствующего обороту, могла меня еще и убить. Впрочем, оно и ясно: что уж проще — разбить или просто надколоть яйцо? Бр-р-р, даже думать о таком не хочу, слишком страшно. Мне страшно понимать, из какой бездны мама сумела себя вырвать, вытянуть на голой силе воли. Как я понял, опять же, из ее обрывочных речей, она почувствовала, что со мной что-то происходит, и смогла вернуться в более-менее адекватное состояние. Мы с Улафом переглянулись еще: судя по приблизительно определенному временному промежутку, это когда он чуть не погиб. Ну, да, тогда наша дикая связь активизировалась и потянула за собой ту, что присуща только лебедям: привязку матери к ребенку. Обратной нет, иначе, боюсь, я не смог бы вырасти умственно здоровым. Темперанс говорила, что всегда знала, что я жив, иногда чувствовала, когда в моей жизни происходило что-то важное. Но плохое или хорошее — это было ей недоступно, а вот если бы она меня высидела, то могла бы знать и это. Но в общем мы с ней совсем недолго смогли пообщаться, врачи в один голос заявили, что ей нужно отдохнуть. Увезли куда-то, вернули чистую и даже аккуратно подстриженную совсем коротко, под мальчика, в новенькой мягкой пижаме, уложили, подключили кардиомонитор, поставили капельницу. Ну и позволили нам тихо-тихо посидеть рядом. Вообще-то, мне нужно возвращаться к работе, но Улаф пообещал уладить вопрос с моим капитаном насчет отгулов на завтра и полдня сегодняшних. В счет сверхурочных. И я ему за это благодарен. Темперанс во сне слегка сжимает мою ладонь, и пока я не отнимаю руку, спит спокойно. — Так странно, — тихо говорит Улаф, и я вопросительно смотрю на него. — Ты ее сразу принял… Я могу только пожать плечами, но объяснить все же пробую, подбирая слова: — Ты вряд ли поймешь, у тебя родители были всегда. Вот Эрик понял мгновенно, по глазам было видно. Любой сирота, даже сбежавший из семьи, где били, морили голодом или насиловали, все равно мечтает о том, что у него будет семья, где его будут любить. Что у него будут те, кого он сможет назвать «мама» и «папа». Хотя бы мама. Когда я встретился с ней глазами… Это как будто нас на мгновение соединила высоковольтная дуга, больно, горячо, почти невыносимо — но невозможно прервать. Я просто сразу понял, что меня не бросали, от меня не отказывались, обрывая нити родственной связи. Несмотря на разлуку в четверть века с лишком, мы были и остаемся родными. Я… почувствовал ее любовь, Уль. Почувствовал, что ради меня она готова на все. Знаешь, может быть, именно это мне столько лет помогало держаться? Улаф придвигается ближе, обнимает меня и молчит, сопит слегка виновато. На губах Темперанс появляется едва-едва заметный призрак улыбки. *** Радомунд Томашевский ждал визита полиции. Но только не думал, что кто-то из этой братии появится в мастерской так быстро. Сколько там прошло времени с момента, как он объяснил лебедице дорогу к приюту «Гардиан»? Радо посмотрел на часы и присвистнул: четыре часа. Нет, сегодня он точно отправится в семейный храм Прародителя и поблагодарит его. — Радомунд Томашевский? — в кабинет прошел и мгновенно занял все свободное место огромный тигон. Лично с ним Радо знаком не был, но был наслышан. И от отца в том числе, плевавшегося ядом, рассказывая, как Тимвицы от старшего сына, наследника, отреклись, а Кроуны — от дочери. Томашевские когда-то давно, до Реформации, были рыцарями, правда, не здешних князей, а дальше на северо-восток. Их сюзеренами были Недзвичи — род старый, сильный, влиятельный, но во время Смуты уничтоженный под корень. Вместе с Недзвичами сложили головы и Томашевские, вся главная ветвь рода. Из младших остался один только Ульрик, ему, четырнадцати весен от роду, старшие наказали увести женщин и детей подальше от пылающей Смутой Полещины. Так они и оказались в этих местах. Но о корнях не забыли, не забывали и о традициях рыцарства, хоть младшая ветвь претендовать на это звание не имела права. Легенды об истинных Томашевские знали. Потому старый Вольфганг и исходил на ядовитую пену, узнав об отречении: «эти твердолобые кошки вообще уже обо всем позабывали!». Иногда Радо думал, а что бы сделал отец, доведись кому-то из них встретить истинного? И все-таки украдкой молил Прародителя не посылать ему такого испытания. Довольно наслышался о том, как относятся к разновидовым. Да, завидно было, особенно, когда впервые увидел Граннока и Науро, ощутил крепкие узы, спаивающие боевую двойку в одно целое. Но в то же время понимал, что это ж просто ужас что такое, если характеры, к примеру, не совпадут, или кому-то достанется такой партнер, как Реджи Науро. О Ролане Тимвице Радо знал, что тот работает в убойном отделе. Нехорошо екнуло в животе: неужто за лебедицей в самом деле рудый хвост тянется? Но на вопрос офицера кивнул, с сомнением покосился на диванчик, но все же предложил присесть и кофе. — С удовольствием, — согласился тигон, аккуратно опускаясь на жалобно скрипнувшую мебель. — Что привело доблестного офицера в мою скромную мастерскую? — спросил Радо, колдуя над кофе-машиной. — Пара вопросов не под протокол. Волк едва не просыпал кофе мимо гильзы. — Эм… Хорошо, спрашивайте, офицер. — Вы видели вот эту леди сегодня? — на стол с легким стуком лег планшет, на экране мерцала чуть смазанная фотография Темперанс Сигнис. — Да, чуть позднее полудня, около часу, — не счел возможным отпираться Радо. — Она оставила вам машину, — видимо, утвердительный ответ стал для тигона основанием дальнейших умозаключений, точнее, фактов, потому что это был не вопрос. — Марка, цвет и госномер? Радомунд, гадая, во что же он умудрился встрять, и чем это будет чревато, отчеканил: — Серо-голубой «чериот-континенталь» восьмидесятого года, номер сорок три — десять, шестой регион. Владельцем числился некто Джозеф Ферг, года рождения, к сожалению, я не запомнил, — в бардачке машины было водительское удостоверение и документы на машину. Их Радо сжег собственноручно и пепел развеял на заднем дворе мастерской. — И он уничтожен. Отправлен в плавильню, скорее всего. Это тоже был не вопрос, но Радо все равно кивнул, ставя перед офицером чашку с кофе. — Хорошо. Надеюсь, о том, что к вам вообще попала такая машина, больше никто не узнает. Ролан встретился взглядом со слегка округлившимися глазами волка, но тот быстро взял себя в руки. — Конечно, офицер. О чем мы вообще? Сливки, сахар? Тигон жестом отказался, выпил чашку в три глотка и встал. — Всего хорошего, сэр. Благодарю за содействие силам правопорядка. Провожая его к выходу, Радомунд Томашевский думал, что он ни за что не хотел бы перейти дорогу тому, за кого вписывается этот здоровяк. И что, пожалуй, он не станет выяснять по своим каналам, в какой такой клетке побывала Темперанс Сигнис. Это не его дело, и впутывать в это семью он не имеет права. *** — Эрик, пробей-ка человечка. Джозеф Ферг, является владельцем машины «чериот-континенталь», цвет серо-голубой, госномер сорок три — десять, регион шесть. — Хорошо, подождешь на линии? — в гарнитуре послышались тихие щелчки клавиатуры. — Жду, Кисточка. Минут через пять Эрик снова заговорил, и его голос заставил Ролана напрячься. — Есть кое-что интересное. Возвращайся, я тебе запароленным файлом скину в почту. — Принял. Скоро буду. В участке Ролан был уже через полчаса, кляня вечерние пробки. Ввалился в свой отдел, уже с порога унюхав запах любимого травяного чая и чего-то явно мясного. Кружка и прикрытая салфеткой тарелка дожидались его на столе, рядом с компьютером. Отмахнувшись от расспросов напарника, он откусил разом половину нашпигованного ветчиной и сыром багета, ввел пароль и полез в почту. Чтобы открыть присланный Эриком файл, пришлось еще дважды вбивать разные пароли: иногда Кисточка был таким параноиком! Но информация того стоила. Ролан снял с шеи шнурок с микрофлешкой, скинул на нее выуженный документ и снова набрал Эрика. — Кисточка, зачистишь? — Угу, убери руки с мышки и клавы. Удаленному доступу Эрика к своему компу Ролан уже не удивлялся, Винд был гением в своем деле, что ему какие-то там пароли и запреты? К тому же, Эрик никогда не лез без спросу или прямой просьбы. — Готово. Пончик с мятой у тебя в столе. — Спасибо, рысеныш, — умиленно расплылся в улыбке Ролан, зная, что Эрик эту его улыбку услышит и почувствует. — Перышку сам скажешь? — Позже. Если понадобится. — Ну, да, ты прав. А мне псину жаль, — хмыкнул тигон, внезапно подумав, что Улафу со всеми сегодняшними перипетиями может и не светить «празднование» помолвки. Эрик на это только фыркнул: — Перетопчется. Марка он дольше динамил. Ролан рассмеялся и нажал отбой.