Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Несмотря на ребячливую выходку, я чувствую, что Улаф не так спокоен и благостен, как желал бы показать. Поэтому, вместо того, чтобы позволить ему себя раздеть и заняться тем, чем он занимается каждую ночь уже почти две недели, я придерживаю его руки и рывком переворачиваюсь вместе с ним. Что удивительно — он не протестует, позволяя мне оказаться верхом на его бедрах, прижимая запястья к постели. Только темнеют глаза и в расширенных зрачках мелькают зеленые звериные огни. И, хоть я собирался поговорить с ним, я наклоняюсь и целую его, стараясь вложить в этот поцелуй то, что я пока не претендую на ведущую роль в нашей паре, и то, что я всего лишь хочу его успокоить. Напряженное, как струна, тело медленно расслабляется, жесткий рот, нехотя раскрывшийся под моими губами, становится мягче, и Улаф позволяет мне углубить поцелуй, не перехватывая инициативу, закрывает глаза и даже слегка выгибается навстречу. Это… не то, чего я ожидал, и не то, чего я хотел добиться. Мысли о разговоре вылетают из головы. Слишком заманчива эта неожиданная покорность, это доверие.       «Мы поговорим утром», — решаю я, отпуская его руки. Он не делает попытки оттолкнуть или обнять, наоборот, вытягивает руки вверх, к изголовью, хватается за витые элементы, украшающие то. И улыбается, когда я смотрю на него, улыбается, подглядывая за моей реакцией сквозь ресницы. «Ладно, ты сам так решил», — думаю я, расстегивая пуговицы его мягкой домашней рубашки. Мне нравится его кожа, хранящая отсвет летнего солнца и его жар, нравится чувствовать тонкие, невидимые волоски, покрывающие ее, нравятся те отличия, что заложены природой между млекопитающими и птицами. Я уже знаю, что у него достаточно чувствительные соски и грудь вокруг них. Нет, слово «достаточно» не передает степени этой чувствительности. Иногда ему приходится наклеивать специальный пластырь, чтобы жесткая ткань форменной рубашки не раздражала. Поэтому я осторожно касаюсь их губами поочередно, краем глаза замечая, как резко напрягаются все мышцы, слышу судорожный вздох. То, что это его возбуждает, я тоже знаю, а сейчас еще и чувствую реакцию на такую невинную ласку. Проскальзывает мысль о том, как он отреагирует, если вместо ласки сжать соски достаточно резко. Но экспериментировать я буду в другой раз, сейчас я хочу иного. Хочу исследовать его тело, пока мне великодушно позволено это.       Снять рубашку совсем не получится — он явно не собирается отпускать кованое изголовье, словно поставил себе или нам обоим такое ограничение. Ладно, принимается. Я просто расстегиваю ее до конца, переползаю ниже, на колени, чтобы расстегнуть домашние джинсы. Дома Улаф не носит белья, и кроме джинсов, снимать с него больше нечего. Две минуты — и я могу любоваться им, устроившись так, чтобы дотягиваться и до груди, и не прикрывать собой самого важного.       — Уль, пройди полуоборот, — говорю и мысленно улыбаюсь: кажется, он слегка шокирован просьбой? Не ждал от меня такого?       Он медлит, и я наклоняюсь над ним, опираясь на левую руку, а правую кисть, до тех пор медленно поглаживавшую его живот, сгибаю, как птичью лапу, впиваясь ногтями в кожу вокруг соска, ловлю пробивающую его тело дрожь и тихий скулеж, который он не успевает задавить.       — Полуоборот, Улаф, ну?       Тело подо мной меняется быстро, но не настолько, чтобы я не смог рассмотреть, что именно изменяется и как. Невидимые и мягкие волоски, покрывавшие его кожу, становятся жестче и темнее, гуще укрывают бедра и ноги, руки и грудь. Слегка вытягивается лицо, становясь неуловимо похожим на морду дога, заостряются и покрываются шерстью уши. Это все интересно, но меня больше всего сейчас интересует его член. Он у Улафа и так не маленький, но сейчас он больше напоминает собачий, становится чуть толще в основании. Я в курсе, что во время секса у псовых в основании члена набухает узел. На него-то я и хочу посмотреть. А еще потрогать и оценить свои скромные возможности.       — Не-аф! Ау! — пытается возражать Улаф, но все еще не отпускает изголовье, следуя собственному правилу.       — Тихо. Никаких «Ау».       Его член горячий и удивительно гладкий, словно глянцевый, и тонкий рисунок вен и твердость делает его похожим на резное каменное украшение. А стоит обхватить его у основания — становится еще более горячим и толстым. Я наклоняюсь и забираю в рот остроконечную головку, уже увлажненную растекающейся капелькой секрета. Я все еще не слишком умел в этом, но очень стараюсь. Сейчас делать минет труднее — челюсти устают быстрее из-за размера, да и форма изменилась, я никак не могу приноровиться и расслабить горло. Но, кажется, и не надо: под моими пальцами, поглаживающими узел, рождается дрожь, Улаф тихо скулит, с трудом удерживаясь, чтобы не дергать бедрами, трахая меня в рот, я стараюсь прижать их всем своим весом, чтобы помочь ему. Все-таки выгибаю шею, чтобы не подавиться, насаживаюсь на его член горлом так, что губы утыкаются в узел. И чувствую, как выплескивается его сперма, не ощущая вкуса — слишком глубоко. Теперь можно оценить размеры. И я понимаю, что если Улаф трахнет меня с узлом в человеческом облике, я покалечусь. Но если потренироваться в частичном обороте… Боже, о чем я думаю? Чего хочу? Здравый смысл говорит, что это безумие. Желание, горящее костром в теле, шепчет, что это нормально — хотеть истинного в любом виде и целиком, со всеми присущими его виду особенностями.       Улаф отпускает изголовье, стремительно выворачивается, опрокидывая меня на постель, на живот, одновременно стягивая и с меня домашние штаны и толстовку. Два легких, но звонких и довольно жгучих шлепка заставляют мой зад гореть. Подтягиваю колени под живот, выгибая спину, завожу руки назад, покорно раскрывая себя. Я знаю, что не возьмет, знаю, что измучит и доведет до крика в подушку только пальцами и языком. Но — Боже! — как же я его хочу!       ***       Если бы свои вопросы о триаде задавала не леди Сигнис, а мама или отец, Улаф честно сказал бы, что не желает делить Марка ни с кем, вообще. Но он понимал, что исход судебного разбирательства с Виктором Сигнис уже ясен, и через некоторое время Марк станет главой рода. А от обязанности продолжить род его не спасет никакой брак с истинным. Точно так же особенности лебедей не оставят ему шанса на заключение всего лишь договора на вынашивание ребенка. Та лебедица, которая выносит и высидит для них яйцо, конечно, сможет потом отказаться от ребенка. Но это нанесет травмы и ей, и птенцу. Неисцелимые временем травмы. Так зачем это требовать? Проще смириться с необходимостью триады. К тому же, он сам никак не будет связан с будущей первой леди Сигнис. Никто не сможет его заставить с ней спать, ну а изобразить доброжелательную вежливость в отношении нее Улаф как-нибудь сумеет. Все равно никого, кроме него, Марк любить не будет. И это непреложный факт.       Поэтому он кивал и улыбался, хотя и понимал, что мог обмануть этим леди Темперанс, но не жениха. Он его и не обманул, поэтому счел для себя нужным принять наказание за попытку. Ну а то, что это очень приятное наказание… какое будущий супруг выбрал — такое и есть. В глубине души Улаф пытался представить себе, как однажды подчинится ему. Отдаст полную власть над собой, власть делать то, что не позволял раньше никому. Это заставляло тонкие струны предвкушения чуть слышно звенеть, подстегивая желание. А полная покорность и раскрытость Марка, когда они поменялись ролями, срывала крышу сильнее самой забористой травки. Остановиться на четырех пальцах, лаская его, было сложно. Да что там — Улаф снова кончил, только глядя на то, как его кисть погружается в горячую, пульсирующую плоть по самое основание большого пальца. Но эти упражнения гарантировали то, что их первый настоящий секс не будет болезненным для Марка. Боли в их отношениях уже было слишком много, Улаф поклялся самому себе, что больше ее не будет. По крайней мере, по его вине.