Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Замок Уайтперл — это вовсе не крепость, как мне представлялось. Это, скорее, парадная резиденция. И, насколько я ознакомился с историей рода Сигнис, даже во времена Реформации штурмом его не брали — княжеский род отказался гнать своих рыцарей на убой, «захват» замка прошел бескровно, потому как на тот момент в роду Сигнис из мужчин оставался только годовалый птенец-наследник, все остальные — женщины от трех лет до ста. Вдовствующая княгиня Анна, как рассказывала мама, просто вышла во двор замка с сыном на руках, прямиком под ружья солдат народной армии, за ней вышли все остальные. Княгиня Анна отдала сына командиру захватчиков, отчего тот опешил и так и простоял все время, держа ребенка, пока княгиня снимала с рук вассальные браслеты, а ее рыцари молча складывали ей под ноги церемониальные мечи. Никто их не тронул, и даже замок грабить не стали. Просто знамя с княжеской лилией приспустили, поверх него республиканский флаг подняли, забрали бумаги на имущество — и все. Совет республики потом вернул им право владения на Уайтперл и поместье в ближайшем к нему городе.       Подобные истории — совсем не что-то выдающееся в нашей стране. Среди княжеских родов было довольно много травоядных, да и Реформация проходила не столь бурно, как в той же Полещине, где были сильные и достаточно жесткие князья, или в Рейненланде, откуда родом фон Штее и все прочие «фон». Хотя те же Дарквуды изрядно повоевали, так что республиканским войскам было с кем сражаться кроме лебедей и оленей. Кабанов, медведей, волков — именно княжеской крови — не осталось, львы и тигры — эмигранты с юга, сбежавшие сюда уже после того, как у нас отгремели самые жестокие сражения, а у них еще только начиналась Смута. Правда, я до сих пор не понимаю, почему бежали сюда, а не на те же Острова, где никакие бунтовщики так и не подняли головы, несмотря на агитацию соседей, или на восток, в Ки-Тай? Впрочем, нет, тут все ясно: на Островах свои короли, там и по сей день за любое высказанное недовольство правящей династией просто и без затей казнят прямо на улице, и никто не пискнет. А Ки-Тай вообще империя, там правит династия лис, которой уже не одно тысячелетие, и им наравне с Прародителем поклоняются. Уруссу тоже в расчет нельзя брать, урусские князья под стать островным королям, их всего трое, по древней традиции считают друг друга братьями и способны дать мощный отпор что китайцам на востоке, что республиканцам на западе. Пришлых они бы не потерпели. В общем, ясно, что бежать южанам оставалось только сюда.       О чем я вообще? Ах, да. Уайтперл оправдывает свое название. Это небольшой замок в излучине Тоны, выстроенный на полого восходящем холме, который резко обрывается со стороны реки. Белокаменный, с семью башенками, с высоты он напоминает тот самый цветок лилии. Сейчас это почти музей, туристическая достопримечательность, где часто проводятся фестивали «рыцарских искусств». Рядом с замком — такой же «дореформационный» городок-экспозиция, в самом замке проводятся выставки, исторические экскурсы-игры. Но замку уже почти семьсот лет, и он, естественно, требует гигантских вложений, так что все доходы с мероприятий, как в бездонную бочку, уходят на реставрацию, на ежегодное укрепление осыпающегося холма, который нельзя просто взять и заковать в бетонный панцирь, потому что будет потеряна историческая идентичность. В общем, проблем с ним больше, чем удовольствия, а наше хитрое правительство теперь уже само отказывается принять его на баланс. Вернее, не отказывается, но на предложение сделать из замка отель, ресторан и что-то еще подобное мамин отец взвился до небес и ответил категорическим отказом, поклявшись самыми страшными клятвами, что пока жив род Сигнис, в замке все останется так, как при его прапрабабке было. В общем, это дело чести — сохранить наследие рода в неприкосновенности.       Маме, вкупе с леди фон Штее, втемяшилось в голову, что принятие рода и свадьба должны состояться именно здесь. А мне (да-да, Улаф сказал, я стопроцентно мамин сын) — что я обязан привезти своих подопечных сюда на экскурсию, и что совместить все торжества с ней будет хорошей идеей. Нет, грант на это все я из чиновников выбил… Чем дальше, тем больше я перенимаю хищные привычки своей стаи, это уже даже не пугает. Но я же не догадывался даже, насколько все это, даже со всемерной поддержкой фон Штее, леди Дарквуд и Томашевских, будет безумно тяжело не только физически, но и морально. Для меня — втройне тяжело, потому что трехдневную экскурсию курирую опять я, а еще я обязан вникнуть во все тонкости церемониала, потому что он будет «аутентичнее некуда», как выразился Улаф, поджимая хвост и пряча лицо в ладони. Но нас с ним жестко взяли в оборот родные, а помогают кое-как держаться Ролан с Эриком. Прикрывают наши побеги в окрестности замка на «передохнуть, чтоб не передохнуть».       Зима в Уайтперл намного красивее, чем в окрестностях Лоу-тауна. Во-первых, тут чистейший искристый снег по колено. Во-вторых, никаких заводов, машин, шума мегаполиса, вокруг прозрачные зимние рощи, как серебряное кружево, благословенная тишина — такая, что сперва кажется, что оглох, стоит только отойти от городка и замка на пару километров. Мы с Улафом уходим ближе к вечеру, когда переделана большая часть дел. Вернее, уезжаем: он, оказывается, недурно держится в седле, издержки рыцарского воспитания. Ну а я… отдаюсь на его милость и предпочитаю ехать в выстланной мехом корзине в истинном виде. Потому что я водоплавающее, а не конеездящее! Улаф смеется и обещает обязательно научить меня держаться в седле. А пока что бережно придерживает мою корзину перед собой, иногда поглаживая меня по перьям. Ма-а-аленький кусочек личного счастья. Вот доберемся до леса, я обернусь, клацая зубами от холода, оденусь — и будем гулять дотемна. Мозги проветрятся, а то я уже откровенно заебался за два дня. А завтра уже церемония, обе.       — Волнуешься? — спрашивает Уль.       — Нет… Да… Немного.       — И что волнует больше?       Смотрю в смеющиеся глаза, шиплю на него и толкаю в снег. Ух ты! Получилось! Эффект неожиданности, или он просто поддался, впрочем, он и меня за собой утягивает в сугроб, мы ржем и валяемся в снегу, как два придурка, пока он не затаскивает меня на себя и не начинает целовать. Губы, щеки, руки холодные, рот горячий… Крышесносно.       — Встань, встань, собака страшная, спину простудишь! И яйца отморозишь накануне первой брачной ночи!       — Мне с тобой жарко, как в пустыне…       Да, мне тоже, но мозги в нашей паре, кажется, остались в голове только у меня — у него стекли ниже ватерлинии. Кобель!       — Завтра, Уль. Завтра все тебе будет.       А он смотрит мне в глаза и:       — Пометишь меня?       В голове все вспыхивает, как фейерверк, по кровотоку — огненные искры.       — Да, Уль.       Мозги? Какие, блядь, мозги? Нету у меня их, иначе бы он сейчас у дерева не стоял, а я — перед ним на коленях. Холодные пальцы в моих волосах, умоляющий стон — эхом по лесу:       — Ма-а-арк…       Крышесносно.       А потом штаны мокрые, как у малолетки, сдираю, все скидываю — и оборот. И перья распушить, бр-р-р, холодно!       — Сейчас приедем, согреемся.       Хорошо, что в жилом замковом крыле есть нормальные ванные и туалеты, да и отопление проведено. Хотя камины есть и там, и в моей комнате такой топится, можно посидеть, поглазеть на огонь, погладить развалившегося под боком дога, довольно тычущегося в ладонь носом.       На ночь он уходит в свою комнату. Это такая маленькая уступка традициям, спим мы с ним все это время по-отдельности. Типа, соблюдаем правила приличия. Хотя на мне его запах, и на нем — мой, но они еще не настолько смешались, как это происходит во время секса. А мне немного смешно: а вот то, чем мы с ним по вечерам занимаемся — это не секс? Улаф серьезно заявляет, что это детские шалости. Ну… уже, блядь, страшно. И хочется, чтоб этот день суматошный, завтрашний, уже скорее кончился. И мы вернемся в Лоу-таун, к работе, к повседневщине. Три дня почти-сказки, и пусть она сказкой и остается. Будем сюда в отпуск приезжать, Вальду здесь нравится.       ***       Гостей на церемонии, которая называлась «возложением венца», было немного. То есть, именно гостей, тех, кто после оставался на свадебную церемонию. Остальные были туристами, искренне считавшими, что все это — хорошо срежиссированная театральная постановка. Разубеждать их никто не собирался. «Своими» были Тимвицы-старшие и Тимвиц-Винды, как члены стаи Марка, директор Найс, по праву той, что воспитала будущего князя Сигнис, Томашевские — Вольфганг с супругой и Радомунд, приглашенные лично леди Темперанс, леди Дарквуд с наследником и его партнером — в качестве свидетелей «возложения», и фон Штее всей семьей. Ну и три десятка разновозрастных детей из приюта «Гардиан» с воспитателями. Их Марк тоже считал «своими».       Он знал, что после официальной церемонии будет еще одна — для всех это будет «постановка», кроме ее участников. И, честно признать, отчаянно волновался, сумеет ли все сделать правильно. Потому что это было очень важно. Для всех, а особенно — для мамы. Ей он ничего не говорил, подготовка велась в строжайшей тайне и с привлечением очень ограниченного числа участников.       Проснувшись гораздо раньше рассвета, он привел себя в порядок и устроился на подоконнике, вспоминая те события, что едва не снесли его, как снежная лавина. Все началось с того, что он познакомил маму с родителями Ролана. Вернее, он знакомил ее со своей стаей, а они были неотъемлемой ее частью. Регина Тимвиц потихоньку отозвала его в сторону, ошарашив вопросом в лоб: знает ли он, с кем у его мамы образовалась дикая связь истинных? Марк чуть на задницу не сел от такого вопроса. Уже на следующий день стая собралась для мозгового штурма. Методом научного тыка перебрали и проверили всех, с кем Темперанс Сигнис общалась в последнее время. Потом тех, с кем она вообще общалась с момента появления в Лоу-тауне. Как водится по закону подлости, последним проверенным оказался виновник переполоха. Отрицать он не стал, правда, и счастьем не лучился. И кислый вид волка заставил мгновенно взъяриться Ролана и Улафа, вернее, всех четверых, прекрасно знавших, насколько болезненна и опасна дикая незакрепленная связь. Но Эрик великодушно предоставил право действовать «большим мальчикам», и Марк с ним согласился. Эти двое приперли Радо к стенке, но потом сами же и извинялись. Волк не был против своей истинной. Он просто считал, что не пара ей — княгине. Тогда-то и родился у них план, воплотить который предстояло Марку сегодня. Пришлось, конечно же, ставить в известность старшего Томашевского, который, похохатывая, план одобрил и пообещал подготовиться со своей стороны.       И вот теперь у Марка волнение стылым колючим комом оседало в животе. Он вышел из комнаты и медленно побрел по коридорам, пока не оказался в портретной галерее. Казалось, все его предки внимательно смотрят на растерянного юного лебедя. И он смотрел на них, вглядывался в лица, идя мимо портретов, краем сознания отмечая убывающее количество вассальных браслетов на их руках. Пока не остановился возле самого древнего. С испещренного кракелюрами холста на него смотрел юноша, кажется, даже немного младше его нынешнего возраста. Фамильный нос, сурово сжатые губы, белые волосы рассыпались по облитым кольчугой плечам. Непарадный портрет — юноша на нем словно только что вышел из тяжелого боя: волосы слиплись от пота, броню и разорванное сюрко пятнала кровь. В левой руке он держал боевой шлем, правая покоилась на рукояти меча. И кольчужный рукав на ней был словно разрублен, открывая два погнутых ударом вассальных браслета, из-под которых текла кровь. А черные глаза смотрели прямо в душу, словно говоря: со мной рядом стояли двое, потомок.       Марк кивнул, отвечая то ли ему, то ли собственным мыслям. Прогулка успокоила, и назад он вернулся уже твердым шагом, готовый к новому дню.