Невидимый любовник

Едкий дым пеленает мои глаза, Я хочу ничего в этом мире не знать, Но ты - продолжение моей руки. Слепо шепчу: "Забери меня, забери" Я хочу утонуть в твоей темноте. На обелисках чертей, живущих в тебе, Погибнуть как проклятый всеми герой, Чтобы забыть, каково мне с тобой. Только от тьмы ослепнуть нельзя… Я все это вспомнил, купаясь в лучах Бескрайней безмолвной твоей любви, Что в краешках губ от меня прячешь ты. Меня слепили и холод, и руки твои. Оглушителен треск у меня на груди. Блуждали по телу, пачкая дно Губы твои, что твердили одно: «Не чувствуй сейчас, ты забудешь меня, Как только в тебе рассеется тьма…» Но я знал, что нельзя ослепнуть от тьмы, И тонул в настоящей безмолвной любви.

Чимин, наверное, счастлив. Он не смог бы точно сказать, что именно он чувствует каждый раз, когда ловит на себе тяжелые пронзительные взгляды хёна, переполненные нежностью и необъяснимым теплом, что тут же растворяется, стоит переключить их внимание на что-то другое. Не определил бы и не дифференцировал бы, что просыпается под ребрами всякий раз, когда Юнги касается его «совершенно случайно», когда незаметно берет за руку, переплетая свои холодные до онемения, бледные пальцы с его горячими маленькими, и крепко сжимает. Да и вряд ли бы сформулировал четкий ответ на вопрос «Почему ты улыбаешься?» Каждый раз он отвечал неопределенное «Просто рад вернуться к привычной жизни» или «Я просто выспался», и еще ярче улыбался, осторожно пиная стоящего сзади Юнги, который выводил разного рода послания на его лопатках. Чимин думает, что он не вернулся в старую жизнь, а действительно начал новую. С чистого листа, где раньше красовалась лишь неровная блеклая закорючка. Он с упоением рассматривает каждую черточку своего лица, не противясь отражению в зеркале. Внимательно наблюдает, как визажисты наносят косметику и советуется с ними, чтобы улучшить собственные навыки. Кажется, ему даже начали нравиться собственные пухлые щеки, что раньше только рвотные позывы и дорожки слез горячих вызывали. И он, конечно же, убеждает себя, что просто соскучился по собственному внешнему виду, и эта любовь совсем не из-за нежных укромных поцелуев в закрытой студии, не из-за теплого шепота у мочки уха, что каждый раз повторяет: «Ты слишком красивый, Чимин». Он танцует намного лучше, чем раньше. У него движения плавные и нежные, потому что словами все это выразить определенно точно невозможно. Буквально порхает по сцене, подобно бабочке с нежно-розовыми крыльями, и озаряет своим светом внутренним не хуже мощных сценических прожекторов. Хосок ворчит иногда, мол «Ты, Пак, в кровати валялся или просто обманул нас всех и проходил стажировку где-то?», потому что нельзя после трех месяцев ничегонеделания вот так просто взять и восстановиться! И Пак, конечно же, не говорит никому, что все это от неповторимого спектра эмоций, который медом цветочным пахнет и пополняется каждое мгновение руками бледными и слишком большими. Теплыми, только для него. Главное – он больше не мерзнет. Паку больше не нужно таскать с собой везде огромные махровые пледы или длинные теплые носки, чтобы согреться, потому что его изнутри солнечный шар согревает. Этот солнечный шар поддерживается странной любовью эфемерной, которую ему дарит незаметно Юнги. И потому Чимин больше не боится остаться брошенным, не чувствует себя одиноким в доме, где всегда полным-полно народу, не ищет заботы и поддержки в каждом встречном взгляде. Однажды, сидя за «семейным» столом, Намджун, здорово накидавшийся соджу и заевший это все дело изумительными рисовыми пирожками из их любимого ресторана, сказал: «Ты повзрослел, Чим». И Чимин неожиданно для самого себя понял, что это действительно так. Нет в нем больше детской наивности и обожания ко всем посторонним, кто говорит ему стеклянное «друг», но на самом деле лишь ищет в нем выгоды, потому что он теперь умеет отличать истинные чувства от ложных. Нет даже капли прежнего желания быть любимым и принятым всеми, потому что ему достаточно того, что дает ему его «семья». Нет и вечных метаний в поисках постоянного пристанища и самого себя. Просто потому что теперь его пристанище – Юнги. Единственный маяк в темном море. Чимин и сам не заметил, как перестал липнуть ко всем участникам без разбору, как стал более сдержанным и скромным в проявлении своей безграничной любви к каждому мемберу. Ни один из них, конечно, не пожаловался на то, что Пак-любящий-всех-и-вся-Чимин перестал проявлять свою поддержку и заботу. Но каждый почувствовал, что это как-то по-другому стало выражаться. И Паку кажется, что он не просто повзрослел. Что он стал сразу на несколько ступеней выше. Только вот осталась в нем еще одна детская жилка! Он, оказывается, не вышел еще из возраста жуткого собственничества, где понравившаяся игрушка не может принадлежать кому-либо еще. Его на части разрывает, когда кто-то прикасается к его Юнги. Внутри все страшным огнем разгорается, когда начальство силой оттаскивает его хёна и приставляет к нему кого-нибудь из мелких. В голове фейерверки агрессии взрываются, когда Мин сам забывается и слишком много времени проводит с кем-то, помимо Чимина. Пак порой думает, что вполне себе способен на убийство, когда глаза хёна сверлят чью-то слишком короткую юбку на сцене, а после сильного толчка в бок еще и оправдываются, смотря слишком виновато, мол: «Да я же просто слушал, как поет!». Иногда его пугает собственное желание отгрызть чужую руку, что непозволительно долго прикасается к его Юнги. Просто потому что это блять его Мин-чертов-Юнги, который не может быть чьим-то еще. Пак, конечно, понимает, что он не может Мина посадить под семь замков, запереть в своем сердце и не выпускать никуда. Но вот что-то упрямое под ребрами твердит, что очень даже может! И даже должен это сделать! Чимин молча переносит это все, только потому что знает: он просто боится снова быть брошенным. Потому что это одиночество он точно не перенесет целым и невредимым. Но себе не признается, и продолжает втихомолку ревновать этого «слишком общительного придурка», ничего ему самому не объясняя. Вот и сейчас он слишком беспокойно поглаживает шелковистые блондинистые волосы Тэхёна, что уснул на его коленях после слишком тяжелого для них обоих дня. Тэхён болеет простудой, Чимин – Юнги. Пак тихо фырчит, вспоминая, как он титаническими усилиями досидел до окончания съемок очередного шоу с приторно-сладкой улыбочкой на губах, которая так нравилась всем без исключения. Все дело было в том, что Юнги отснимал свою часть, направился за любимым кофе из автомата, но неожиданно столкнулся в коридоре рабочей площадки со своим давним другом из другой группы, и решил, что будет неплохо представить. Чимина наизнанку вывернуло, когда он притащил это мелкое создание под руку и радостно объявил, что «Это – Кихён! Мой замечательный друг». Пак понял, что теперь ненавидит любой звук, что хоть как-то похоже на злосчастное имя. И вообще все ненавидит, что самую малость похоже на этого маленького хёна, потому что каждый раз, когда они слишком громко смеялись или перешептывались о чем-то, Чимин готов был убиться об ближайшую стенку. А лучше перед этим, убить все, что слишком назойливо двигается рядом. - Чимин, - вытягивает из мыслей прокуренный теплый шепот над самым ухом. Он вздрогнул и подскочил на месте, как будто Юнги, стоя за спиной, мог открыто прочитать все, что творилось в голове Чимина. Ему стыдно было за свою беспричинную ревность, ведь хён поводов для нее не давал, лишь общался со своим хорошим другом, даже не выходил за рамки дозволенного, а потому Пак покраснел густо и голову опустил, рассматривая такие же чуть воспаленные от болезни щеки Тэ, что болезненно морщился теперь от слишком резких действий Чимина. - Юнги-хён? – дрожащим голосом спросил Пак и чуть не врезал себе с размаху за эту слабость. Потому что Мин любой ветерок в голосе чувствует, словно кожей своей, а потому сразу определить может, что что-то не так. Чимина это пугало иногда, но чаще всего вызывало тепло в груди разливающееся. А Мин действительно как будто чувствует. Он софу кожаную обходит и перед Паком на корточки присаживается, в глаза его бесстыжие заглянуть пытаясь. А Чимин их прячет старательно где-то в волосах шелковистых чуть взмокших и быстрее перебирает локоны в пальцах дрожащих. - Что-то случилось? – еще тише спрашивает парень, но Чимин и не пытается вслушаться. У него в легких запах сигарет ментоловых расстилается, теплыми терпкими слоями укладываясь, словно там и место. Юнги, наверное, курил только что. Пак не может ничего ответить на этот вопрос. С одной стороны, действительно ничего страшного не произошло, но с другой стороны: «Да, случилось, мне кажется, я тебе надоел и вообще, господи, блять, как же я устал от непонимания самого себя, помогите». Только вот сказать это он смог бы кому угодно, только не Юнги. Он ему за его поддержку и заботу теперь до последнего вздоха обязан. - Нет, что ты, Юнги-хён. – оставляя наконец-то бедные волосы Тэхёна в покое и найдя в себе силы поднять глаза на своего хёна и улыбнуться, тихо прошептал Чимин, чувствуя, как внутри все дугой выгибается от противной лжи, - Я просто устал. А хён только глаза в пол опускает, зарывается пальцами в свои волосы, недавно в темный цвет перекрашенные, и ухмыляется горько. Чимину эту улыбку с привкусом сигарет сцеловать с губ тонких хочется, слизать языком своим, потому что ему это нужно, потому что Юнги не идет быть вот таким задумчивым и чем-то тяжелым придавленным. - Опять ты врешь, Чимин, - обиженно выплевывает Мин в несвойственной ему манере, и с корточек поднимается, заглядывая в карамельные глаза, - Поверь. Я даже не хочу знать, кому на этот раз: себе или мне. - Хён! – громко шепчет Пак в сторону удаляющегося Юнги, но тот, словно не слышит. А может и не хочет слышать. Мин любит выкобениваться и ломаться после тяжелых дней. Он сам недавно сказал, что он так расслабляется и входит в привычную колею жизни. Чимин молится богу, чтобы Тэхён простил его за бегство, а затем выползает из-под него и осторожно укладывает горячую голову на подушку. Он наблюдает ровно три секунды, как дыхание блондина выравнивается, а затем срывается с места, пытаясь интуитивно определить место положения своего хёна. Однако, думать долго не приходится. Он слышит, как вода в ванной отбивает примитивный ритм по стенкам душевой кабинки, а комната хёнов напротив пустует. Пак стоит в нерешительности в коридоре, прислушиваясь к звукам общежития, что как будто дышит под его ногами, напоминая о том, что все вокруг наполнено чем-то живым. Из соседней комнаты доносится писк Хосока, который согласился поиграть с Чонгуком в очередную компьютерную игрушку, а теперь, вероятно, проигрывает. Из кухни тянется сладковатый запах вишни и каких-то пряностей, а неугомонный голос Джина, который рассказывает что-то, по всей видимости, Джуну, отдается чем-то колючим в груди. Чимину холодно становится до чертиков, но он при всем желании не смог бы понять из-за окна, настежь открытого, это, или от того, что дверь в ванную захлопнулась слишком сильно, нервно. Он в комнату проскальзывает тихо, говоря себе, что только окно закроет и Юнги подождет, чтобы объяснить все, извиниться за свою ложь и успокоить. Он понимает, что Мину тоже нелегко пришлось в эти три месяца, потому что он вместе с ним через все проходил, болел вместе с ним и через себя переступал даже больше самого Чимина. А от того он сейчас и бесится, когда Пак снова в неблагодарную куклу с нацепленный насильно улыбкой превращается. Пак и сам себя бесит в подобные моменты. Потому что настоящим Чимином, что только повзрослел с тех времен, которые дымом затянуты и гарью воняют жутко, а в остальном никак не изменился, ему нравится быть больше. Ему нравится улыбаться искренно, сиять внутренне, отражая лучи Юнги своего, и согревать всех теплом, что его самого переполняет. Но ничего поделать с собой не может. Любит, наверное, слишком сильно. Чимин слышит, как на телефон хёна оповещение о сообщении приходит. И будь оно все трижды проклято, но интерес и обида скрытая гораздо сильнее в нем, чем рамки приличия. Конечно, он будет винить себя еще очень долго, когда совесть будет сжирать его изнутри, но сейчас он просто старается об этом не думать, вводя пароль на экране блокировки. «Привет, Юнги. Вы уже добрались домой? Как Чимин? Он выглядел болезненно сегодня». Пак хмурит тонкие брови, вчитываясь в эту строчку и пытается понять, почему его собственное имя упомянуто в этом блядском чате с именем «Кихён». Кажется, переписка убегает далеко вверх, как будто эти двое переписываются каждый день, но Чимин листать дальше не будет. Ему хватает того, что он уже успел увидеть. Он отложить телефон хочет, но краешком глаза замечает приложение сейфа на рабочем столе. Ему буквально крышу сносит от того, что подобные вещи вообще могли находится в телефоне его Юнги. Нет, конечно, через него каждый день проходит не меньше пятидесяти людей, а в доме с ним живут по меньшей мере шесть человек, что не прочь узнать о тебе что-нибудь новенькое и интересное, если ты сам этим не делишься. Но почему-то в голове Пака только фотографии каких-то полуголых парней. И не факт, что этих парней не зовут «Кихён». Пак с паролем мучается долго, подбирает разнообразные сочетания любимых цифр и чисел хёна, узнает даже дату рождения этого мелкого уебка, его друга, через социальные сети, и очень даже удивляется, когда оно не подходит. Пробует все памятные даты, которые могли хоть что-то значить для Юнги, и как-то слишком сильно увлекается своим путем проб и ошибок. Он не замечает, как в комнате появляется кто-то еще, но чувствует на своей коже странное жжение. - Попробуй «13-10-1995». И Пак чувствует, как сердце в его груди сначала останавливается, а потом бьется истерично в четыре раза быстрее, чем прежде. Оно буквально из грудной клетки выпрыгивает, когда он пальцами негнущимися зачем-то вводит этот дурацкий пароль под пристальным тяжелым взглядом огнем горящих лисьих глаз. - Ну, что стоишь? Открывай, то что хотел, - совершенно спокойно говорит Юнги, что выглядит расслабленно в своем пижамном темном костюме. Только вот Пак чувствует, как все его тело напряжено, как грудная клетка под широкой кофтой чуть сбивается с привычного ритма. И ему от этого зарыдать хочется. Он мимо него проходит, опаляя тело холодом жгучим, и на край своей кровати присаживается. Чимину кажется, что хён сейчас в нем дыру просверлит, потому он утыкается в телефон, чувствуя острое нежелание открывать единственную папку с фотографиями, что названа как-то странно. «Фотография надежды». Чимин своими слезами горячими захлебывается, когда видит собственное тело, исхудавшее, на больничной кушетке. Он ожидал увидеть там что угодно, но не самого себя, покрытого ссадинами и синяками, с катетером в обеих руках и трубкой искусственной вентиляции легких. Фотография ничем не обозначена, но именно она открывает альбом. - Я просидел с тобой всю ночь. Нас напугали. Сказали, что ты можешь не выжить, если новообразование лопнет. – тихо надломленно подает голос Юнги с кровати, утыкаясь в собственные ладони, когда видит, что Чимин слишком долго виснет на фотографии и не листает дальше, - В момент фотографии у тебя нормализовался пульс. Тебя подготавливали для отключения от искусственной вентиляции. Пак чувствует, как у него легкие болезненно сжимаются от каждого глотка воздуха. Как сердце ритм неровный отбивает, сбивается каждый раз, то пропускает один удар, то делает их слишком много в одно мгновение. У него руки дрожат, а фотографии перед глазами размываются из-за слез назойливых. Фотография, где он в свитере домашнем кофе пьет. Чимин помнит, как хён тогда свалил щелчок камеры на свою криворукость и больше ни слова не проронил тем вечером. Отсюда началась жизнь его новая, именно отсюда отсчет до выздоровления пошел, когда он осознал, что не один будет проходить этот тернистый и тяжелый путь. Пак с интересом читает залитую слезами собственными строчку: «Первый день дома. Нужна чашечка кофе» и улыбается, как самый настоящий умалишенный. У него внутри ураган поднимается от каждой фотографии, где он сидит в домашних растянутых свитерах, а порой и не его совсем, где улыбается так искренно и смотрит своими глазами незрячими куда-то вдаль. У него буря эмоций от серии фотографий, где они в аллее осенней гуляют. У него иголочки острые по всему телу холодят от немного кривых и неуверенных фотографий, которые он сам, без помощи хёна своего делал. И его трясет буквально от этой прогулки, просто потому что он сам себя сейчас последним дерьмом считает. Он хёна подозревал в чем-то неправильном, хотя тот на него все свои последние силы растрачивал. Чимин на пол осел, вчитываясь в описание фотографии, где он снова на больничной койке валяется, только рядом с ним его хён лежит. В блядском зеленом свитере крупной вязки, с массивным браслетом на руке, которой он Пака к себе прижимает. «Второй день рождения. Чимин жив». И Пак чувствует, как умирает внутри. Потому что сердце из груди вырывается, кричит все сотни тысяч слов извинений своему милому Юнги, кровью обливается из-за его кривой полуулыбки на губах, потому что Мин тоже не дурак, понимает, что именно хотели в его телефоне отыскать и обвинить. - Иди сюда, - тихо зовет хён и чуть протягивает руку вперед, - Хочу посмотреть на тебя настоящего. Ты мне такой больше симпатизируешь. Пак покорно с места поднимается и плетется в полумраке на ногах ватных в сторону кровати. Его стыд сжирает, заволакивает все его тело, вперемешку с болью и злостью на самого себя придурка. Он себя сейчас вновь ненавидит, только не за внешнее уродство. За внутреннее. Он усомнился в том, в чем никогда не смел! В любви своего хёна, которую чувствует изо дня в день. Которая на протяжении нескольких лет не становится меньше. Он рядом с хёном усаживается боязливо и снова в телефон взгляд упирает. А там он сам на груди Юнги лежит удобно. У него щеки огнем горят на фотографии, потому что непривычно еще было в такой близости с кем-либо находиться, непривычно было мирное дыхание кончиком своего уха улавливать и рефлекторно самому успокаиваться от этого. - Ты тогда сказал, что мы поедем домой, - глотая слезы соленые, шепчет Чимин, прижимаясь всем телом к боку своего хёна. Хён не отталкивает, сам тянется к этим прикосновениям, но не пытается к себе притянуть еще ближе. Все еще обижается! - Верно. Чаще всего у тебя были совершенно пустые глаза, но в тот момент они загорелись. Наверное, тогда я решил для себя, что сделаю тебя самым счастливым, несмотря ни на что. Юнги сдался, положив голову на плечо дрожащее чиминово и осторожно носом своим холодным уткнувшись в шею Пака. Плевать им было на то, что дверь открыта нараспашку, что кто-нибудь зайти может и увидеть их вдвоем, сидящих непозволительно близко. Конечно, они все были в курсе, потому что Юнги имел неосторожность поделиться с ними своей проблемой по имени «Пак Чимин» перед тем, как загадочно исчезнуть на несколько месяцев, и объявиться только полуголым в кадре скайпа на день рождения Пака… но светить своими отношениям не были намерены. Оба были убеждены, что «счастье любит тишину». - Ты фотографировал меня каждую секунду поездки? – посмеивается Чим, иногда смотря искоса на хёна, что с каждым мгновением становится ближе. Что как тьма обволакивает его тело, но греет, как самое настоящее солнце своими лучами и улыбками деснами. - Ты был так счастлив. Радовался, как ребенок. Я хотел запомнить это, потому что знал, куда мы едем. – почти шепотом выдает Юнги и совсем не удивляется непонимающему взгляду своего тонсена. – Это ведь твой дом, я знал, что тебе будет тяжело. Ну и ты должен был переживать последние стадии формирования вдали от хорошей медицины. Видишь сумку в ногах? Нечаянно попала в кадр. Она забита до отказа анальгетиками, которых я так боялся. Чимин листает серию фотографий, где он увлеченно «смотрит» на сменяющийся пейзаж за окном и каждый раз его улыбка становится все ярче и ярче. Потому что каждая подпись пронизана необычайным теплом: «Такое чувство, будто он и правда что-то видит, просто не говорит (500 км)» или, например, «Совенок… так радуется животным за окном. Обязательно свожу в зоопарк (200 км)». Последняя была фотография, где он спиной стоит и смотрит на горный хребет, залитый закатным кровавым солнцем. У него в руках ручка от чемодана полупустого. И подписана она: «Совенок в своем гнездышке». Чимин всхлипнул тихо, утыкаясь в грудь хёна и откладывая чертов его телефон в сторону с чувством необъятной любви, что в размерах намного превосходила все-все космическое пространство со всеми его небесными телами. Кажется, Пак сам не заметил, как снова начал заливать домашнюю вещь хёна своими слезами и нашептывать какие-то глупости. Чимин каждым словом благодарности, каждым восхищением силой и стойкости Юнги, каждым своим шмыганьем, на ежиное похожее, просил прощения за свое сомнение. Он хотел бы вырвать эту противную ревность из своей груди, чтобы никогда так больше не ошибаться. - Сейчас по традиции должен пробежать какой-нибудь маленький Тэхён со своим телефоном и щелкнуть нас. – смеется Юнги, прижимая к себе своего теплого плачущего ребенка. Чимин себя действительно ребенком чувствует, когда слезы утирает и смеется искренно. Он чувствует, что хён его простил уже давно, да и вообще не особо обижался. Просто зацепило, а тяжелый день добил. И Пак своими слезами сейчас из колеи выбил. Юнги не любит, когда Чимин плачет. Пак чувствует, как щеки мягкая махровая ткань касается, как слезинки соленые и кристально чистые впитывает и стирает, оставляя на щеках лишь алый след смущенного румянца, от которого мурашки по всему телу табунами бегут. Чимин улыбается – наконец-то искренно – и в глаза темные смотрит, свой взгляд карамельный топит в обелисках чертей, что там пляшут. - Ты красивый, Чимин. – выхватывает из губ Юнги Пак, когда ощущает прикосновение к своей щеке горячей. Мин целует медленно, размеренно, но нежно. Обязательно нежно! Он всегда с ним нежен. Мин каждый миллиметр его щеки своими губами тонкими проходит, поцелуями кожу бронзовую заполняет и медленно к краешку губы двигается. Чимин трепещет весь в руках крепких, словно птица маленькая с крылышками весенними, слабо вздрагивает от прикосновений невесомых и навстречу поддается. - Но такой дурак порой. И Пак эту фразу кончиком своего языка ловит, наконец-то получая желанное прикосновение. Юнги его губы своими накрывает и тянет слишком вязко хриплый полустон. Чимин дрожит от крепкой руки на своей талии, что к грудной клетке мирной прижимает сильнее, заставляя каждой клеточкой тела тепло чувствовать. Чимин вкус сигарет ментоловых с одного края губы на другой лениво перекатывает и чуть губы свои припухшие приоткрывает. Мин скользит, не спеша никуда. Изучает, как в первый раз, вкус корицы с пряным яблоком мешает. Чимину кажется, что он вкус этот не забудет никогда, потому что теперь он навсегда с ним. Всегда крупинкой на кончике языка будет вертеться и тянуться к хозяину. Чимину хочется, чтобы это длилось вечность. Паку хочется до последнего вздоха в руках сжимать тонкий изгиб плеч Мина, чувствовать его своими микрочастицами, льнуть к нему всеми клетками, и выдыхать в любимые тонкие губы, что целует непозволительно долго. Непозволительно нежно. Ему кажется, что еще никогда в жизни не было так хорошо от простого сплетения двух языков в мирном танце, больше похожем на медленный. И даже страсть здесь уступает любви. Ему такая любовь только во снах теплых и солнечных снилась. Такая любовь, от которой коленки трясутся, от которой мурашки по всему телу бегут и останавливаются только на кончиках пальцев, от которой сердце замирает и молчит угрожающе долго! Юнги над ним нависает, ни на секунду не отрываясь от целования пухлых покрасневших губ, и коленки его сведенные своей ногой разводит. Чимину такой любви лишь подчиняться хочется, потому он Мину весь отдается, хрипло выстанывая какую-то мольбу, только им двоим понятную. Он плачет почти, когда хён поцелуй разрывает мучительно долго, и наблюдает, как меж языка тонкая стеклянная ниточка слюны со вкусом коричного яблока тянется. - Посмотри на меня? – вопросительно тянет Мин несвойственным ему высоким голосом. Пак глаза неуверенно открывает, словно боится, что все это как туман рассеется, стоит ему хоть немного увидеть. Потому что мечты у него хрупкие, как самый настоящий хрусталь. Мечты у него, до сей поры, несбыточные и волшебные, как дымка магии. Но вместо пугающей темноты, к которой он успел привыкнуть, и теперь с праведным страхом ждет каждое утро, он видит Юнги. Всего пиздец красивого. Такого Юнги, от которого крышу с корнями вырывает и уносит в самые дали задворок сознания. Юнги, у которого губы бледные кровью налились, а грудная клетка вздымается непозволительно для него быстро и резко. Чимин по его коже бледной на плече своими пальцами проводит и улыбается ярко. Он наблюдает за стайками мурашек, за сбитым дыханием, за чуть руками дрожащими и подрагивающими в улыбке уголками губ. Он глаза глубокие, почти бордовые, в темноте комнаты встречает и удивляется от спектра чувств. В глазах, обычно ленивых и холодных, тепло и любовь вперемешку с животным желанием и нежностью плещется. В его глазах темных сейчас настоящие солнечные лучи с тьмой переплетаются, поглощают его, и снова слепят Чимина. А он впервые не против, потому что ему чертовски нравится. - Я так хотел увидеть тебя… тогда. – тихо шепчет он, останавливая свою любопытную маленькую ладошку на жесткой прядке темных волос и чуть убирая ее в сторону, чтоб не мешала смотреть, - Ты даже не представляешь, как я хотел. Юнги улыбается. И Пак готов поклясться, что у него на краешках глаз маленькие крупинки слез скопились, которые сцеловать хочется, которые себе забрать хочется и сохранить навсегда. Чимину кажется, что будь у него возможность, он бы сфотографировал вот такого Мина, потому что никто, кроме него – он уверен – не видел ничего подобного. - Ты был слишком красив, Чимин. Ты был так прекрасен. Мне правда казалось, что ты не с этой планеты… с Венеры, - совершенно искренне говорит Юнги, наклоняясь совсем немного ближе, чтобы заглянуть в смущенные глаза густо-карего цвета и никакого сопротивления в них не обнаружить. - Ну хватит… - почти пищит Пак, утыкаясь кончиком носа в плечо Мина, что теперь был непозволительно близко, что горячо на мочку уха выдыхал и своей грудной клеткой тяжело придавливал к кровати, заставляя лопатками все неровности простыни чувствовать. - Нет. Я буду говорить это вечно, - серьезно шепчет Юнги, проходя языком по тонкому хрящику уха, улыбаясь солнечно своими деснами и вбирая мочку в рот, сжимая ее своими блядскими губами, - Только будь со мной честен. Чимин только кивает уверенно и изгибается весь в грубых руках Мина, что его под себя подминают. Он на змею изящную бархатную похож сейчас. Ядовитую и ужасно опасную, но надежно прирученную этими губами. Юнги дорожку поцелуев по шее его оголенной ведет вниз, спускаясь на ключицы и чуть прикусывая кожу бронзовую. - Нельзя, хён, следы... - сдавленно шепчет Чимин, глаза закатывая от удовольствия, что этот полуукус оставляет. - Плевать. Можно, - как всегда наперекор говорит Юнги и оставляет след любви своей на ключице. Ровное красное пятнышко, что завтра станет фиолетовым и потребует от Пака чертовских умений пользоваться тональным кремом. – Слишком открытая рубашка для сцены, малыш Чимин-ни. Пак ухмыляется про себя, потому что не он один душой кривит, не он один ревнует ужасно. Только вот Юнги ревнует ко всему существующему, злится на все, что может забрать у него Пака, а Чимин, как малое дитя, цепляется к определенным людям и выражает на них свою злобу. Юнги эту ухмылку с его лица сметает своими руками холодными до жути, когда «слишком открытую рубашку» с его плечей стаскивает и в сторону откидывает. Он эту ухмылку сминает, как листочек никому ненужный, своим языком блядским, что по изгибам тела проходится, на местах чувствительных замирает и целует вязко, горячо, стоны с губ, до этого в ухмылке изогнутые, вырывая. Чимин глаза свои любопытные вновь распахивает, когда с Юнги своими ручками маленькими стягивает спальную кофту, и тихо стонет в восхищении. Мин позволяет привыкнуть, позволяет изучить собственное идеальное тело, что больше на фарфоровое похоже, позволяет ладонью по невыразительным мышцам пройтись и запомнить те места, где хорошо. Пак целует его плечо изящное и улыбается с того, как дрожит от этого прикосновения Мин-непробиваемый-Юнги. Он своей кожей оголенной и распаленной к нему прижимается весь, стараясь прочувствовать, через себя пропустить запах геля для душа с мятой и сигарет ментоловых, от близости которых голова теперь кружится. И этот чертов Мин Юнги слишком тягуче своей ладонью большой по животу подтянутому ползет, слишком долго своими длинными пальцами с поясом брюк играется, лишь иногда забегая под него, вырывая задушенные неловкие стоны из груди, что вздымается прерывисто, как будто Пак расплакаться в любую секунду готов. А он и правда готов. Чимину кажется, что он заплачет сейчас от всех переполняющих его эмоций. Ему хорошо чертовски, потому что Юнги целует там, где нравится, Юнги касается там, где просто жизненно необходимо. Ему счастливо и тихо, потому что он наконец-то видит своего хёна, наконец-то каждую черточку тела его разглядеть может, не додумывая ничего в собственных фантазиях. Ему горячо, потому что под кожей горит желание. Желание еще сильнее Юнги ощутить. И страшно. Совсем немного страшно, потому что теперь он точно себя отдает. Теперь он знает, в чьи руки, кому он себя доверяет. И нет, он самого Юнги не боится ничуть. Он боится того, что теперь самому себе принадлежать не будет. Но Мин этот страх из него выбивает вместе с первым настоящим стоном, а не скулежом, когда кончиками пальцев чувствительной головки касается, стягивая ставшие слишком узкими брюки. Он задевает орган возбужденный совсем немного, но Пака дугой гнет, потому он всем телом своим жмется к хёновой груди. - Тише… Тише, совенок, - на ухо шепчет и целует в изгиб плеча, в ямочку любимую. И Пак успокаивается. Он на подушки откидывается снова и расслабляется весь, словно шоколадом горячим политый. Или ароматным медом цветочным. Мин себя должен чувствовать, как большая букашка, что просто втемяшилась в липкую сладкую жидкость, и умирает самой счастливой смертью. Потому что Чимин действительно сладкий. Он приторный даже тогда, когда совсем настоящий. Он этой своей приторностью каждый стон щедро приправляет и обсыпает, как новогодними конфетти. У него самого скулы сводит от этой сладости в каждом стоне грудном, что вырывается из-за прикосновений к члену до боли возбужденному. А Мин всего лишь касается. Он всего лишь ласкает слишком нежно, но горячо. Он через ткань белья в неплотное кольцо обхватывает и спускается вниз, массируя каждую венку, а затем намного легче вверх скользит и по открытой головке кончиком длинного ноготочка проходится, на чувствительную точку давит. Пак задыхается от чувств, что внутри переполняют его. Ему сейчас слишком хорошо. Чимин, наверное, готов раз за разом стирать себе память, чтобы иметь возможность каждый раз узнавать своего Юнги, чтобы каждый раз как в первый чувствовать его прикосновения к своему телу разгоряченному. - Юнги, - чувственно стонет Чим, вжимаясь затылком в мягкую ткань подушки, царапая своими тоненькими пластинками ногтей плечи своего хёна, что делает своими руками невероятные вещи, от которых умереть хочется, или наоборот вечно жить, чтобы запомнить навсегда или испытывать каждое мгновение. А хён лишь улыбается своими деснами и с губ его стоны на свои перенимает. Он его стоны сминает своим языком, наконец-то даря это долгожданное и переполненное чувствами прикосновение. У Чимина на языке теперь не только яблоко крутится, но и любовь цветочно-медовая, воздушная, почти кремовая. - Слишком сладкий. – шепчет Юнги, который по своей природе не переносит сахар, и снова идеальное тело Чимина окидывает изучающим взглядом. Ему эта одежда на нем не нравится сейчас, отчего он рычит глухо и стягивает ткань мешающуюся. Чимин готов от стыда сейчас провалиться в тартарары, чтобы сразу занять подготовленное ему место в аду, но он лишь смущенно прикрывает глаза, бедрами навстречу поддается, когда пальцы тонкие и горячие на его возбуждении сжимаются в плотное кольцо. Он стонет слишком громко, когда рука хёна вниз скользит и его головку кровью налитую оголяет. - Тише… сейчас сюда весь зоопарк сбежится. – коротко смеется Мин, к его губам, чуть приоткрытым на судорожном выдохе, приставляя свои пальцы. Пак знает, что за этим «тише» скрывается «пожалуйста, стони так вечно», а потому лишь старательно стонет каждый изгиб имени «Юнги» и улыбается с того, как рука хёна дрожит. Он послушно фаланги пальцев принимает, своей слюной сладкой смачивает и языком юрким обводит. Он знает, что хёну нравится, когда вот так. Когда послушно, когда все по его. И Чимин весь такой. Чувственный и покорный до кончиков пальцев, что судорогой сводит, когда Юнги чуть на язык давит и заставляет губы разомкнуть. Он испуганно к хёновой груди жмется и за шею молочную обнимает, когда чувствует, как рука ползет медленно вниз. Он всхлипывает, как ребенок, как только чувствует прикосновение там, где больше всего хотелось, и стыдливо в плечо утыкается. - Ну, ты чего? – на ухо шепчет он, проводя пальцами по напряженному колечку мышц. Он обводит, лишь слегка надавливает и обязательно целует каждый раз без разбора: в макушку, в ухо или щеку, в начало шеи или скулу. Куда приходится. – Тише, Чимин-ни. Я же рядом. И Пак, как всегда, почему-то успокаивается. Он отчего-то чувствует себя совершенно спокойно и расслабленно, потому обмякает в руках сильных и снова покорно на подушки укладывается, избавляя хёна своего от лишнего веса на плечах. Хён лишь заботливо по волосам гладит, когда одна фаланга пальца указательного проходит, узкие стенки раздвигая. Юнги его целует нежно в косточку выпирающую или бедро, когда двигать пальцем слишком длинным начинает, разрабатывая мягкую ткань. И Чимину не больно совсем, потому что Мин ему нашептывает что-то до абсурда глупое, но такое теплое, что поджилки трясутся. Он и палец добавленный почти не замечает, потому что как-то это желание вмещает в себя необъятную нежность. Чимин сам на пальцы насаживается, и стонет разочарованно, когда Мин их вынимает с пошлым мокрым звуком. Внутри жжет все от желания жить заполненным, от желания чувствовать своего хёна – такого горячего, целиком и полностью ему принадлежащего – внутри. Каждой клеткой. Юнги его точно так же приторно-сладко целует в переносицу, когда входит тягуче-вязко до самого основания. Он дышит тяжело, сбито, прикусывая свою тонкую губу и в глаза зажмуренные чиминовы смотрит. А Чимин просто знает, что, если откроет, плакать от горячей боли начнет, или ослепнет вновь от непозволительной красоты хёна. - Чимин, - хрипло зовет Юнги. И Пак понимает, что неизбежно, потому что противостоять его голосу низкому и чуть шепелявому он просто не в силах. Он только улыбается через жжение внутри, что немного утихло со временем, глаза свои глубокие мутные распахивает и кивает почти незаметно. Мин двигается в нем слишком долго и тягуче. Он двигается, заполняя его полностью, и Паку крышу сносит от этого чувства, как будто это его первый раз. Чимин податливый весь, чувствительный и распаленный, к своему хёну прижимается, навстречу каждому движению гнется и изгибается. И хёну, вероятно, очень нравится, что Пак только в его руках вот такой покорный, что только под ним стонет вот так сладко и громко. Чимин сам двигается навстречу, извивается от каждого прикосновения к себе и стонет сладко-сладко у мочки уха своего Юнги, чтобы ему нравилось. Он имя любимое выстанывает, любовью своей обволакивая, и руками обессиленными и дрожащими обнимает за изящный разворот плеч. Пак чувствует себя в самом настоящем танце и понимает, что никогда еще не был настолько хорош и он сам, и его танцевальный партнер. Ему голову кружит. Ему кажется, что он снова слепнет на какое-то мгновение, потому что перед глазами фейерверки разноцветные взрываются, когда Мин по стенке мягкой проезжается, словно по выключателю тому заветному щелкает. Юнги снова слепит его своим светом, из груди выдавливая глубокие взрослые стоны. Он терпеть долго не может, да и сдерживать себя не очень хочет, потому что ему с Мином надо быть честным. Ему с Юнги нравится быть настоящим! Потому что Юнги самому это нравится, и он это позволяет, принимает, как нечто правильное. Чимин своими ручками маленькими цепляется за плечи и дышит тяжело, чувствуя, как по животу жидкость горячая разливается. У него руки и ноги отнимаются, атрофируются и отмирают, кажется, навсегда, потому что его уносит в наслаждении. Чимин себя здесь не ощущает, когда по стенкам внутри такая же теплая вязкая жидкость растекается, а Юнги такой же обессиленный сверху падает. Они оба дышат тяжело, прерывисто, пропуская вдохи и выдохи, впитывая запах друг друга. - Я буду настоящим с тобой, хён. – вдруг выдает Чимин, перебирая влажные, чуть слипшиеся волосы, своего Юнги, что, кажется, начал засыпать прямо на его груди. - Не может не радовать. Не люблю тебя при свете камер. – совершенно честно признается Юнги и титаническими, кажется, усилиями, отрывает себя от Чимина, открывая его легким доступ кислорода. Пак улыбается, когда Мин заботливо его тело полотенцем обтирает, самостоятельно на плечи натягивает дебильную футболку с не менее дебильным динозавром и укрывает свежим одеялом, плюхаясь рядом без сил. - Зато любят все остальные. – удобно укладываясь на мерно вздымающейся груди, почти пропел Чимин. Ему кажется, что он никогда вот так широко не улыбался, как сейчас, когда хён к его макушке своими губами чувственными прильнул и поцелуй оставил нежный. - Какой же ты дурак, Чимин. - Я знаю, Юнги.