Невидимый любовник

- Ваши игры слишком затянулись, - строго произносит голос такого блядски противного доктора-старикана, которого он всю болезнь Чимина терпеть не мог, - К нему, конечно, вернулось зрение, но вот его психическое состояние нисколько не улучшается. Боюсь, оно даже хуже, чем в первую неделю. - Я думаю, что это связано с… - Это связано с тем, что он обманывается чем-то несуществующим, - устало выдыхает доктор, прерывая все попытки объясниться, наконец-то выпуская изящное плечо, свитером глубокого синего оттенка обтянутое, из крепкой хватки, - Скажите, вы бы не задумались о своем здоровье психическом, если бы из ниоткуда появился человек, прожил с вами ровно тот срок, пока вы были слепы, а потом таинственно исчез? - Но, Доктор Чхве… - снова пытается сказать он, даже не зная, что именно он хочет. - Если не скажете вы, боюсь, это придется сделать мне. – лишь бросает старик, грустно улыбается и уходит вперед по коридору, доходит до третьей двери, где сейчас Чимин очередное обследование проходит, и хлопает дверью. А Юнги чувствует, как по его груди страх липкий ползет, от того, что совсем скоро все придется открыть. Он чувствует, как в груди бьется что-то в панике. Ведь Юнги всегда боялся. Все, кто хоть немного был с ним близок, знают, что он никогда себе волю не давал, сдерживал всего себя внутреннего в узде жесткой внешней оболочки, природной грубостью это приправляя, как фирменное блюдо самого дорогого ресторана. И оттого у него на лице спокойствие каменное, с безразличием граничащее, грудная клетка, бьющаяся размеренно, успокаивающе, и глаза – темные колодцы бескрайних вод тихих. Только пульс запредельный его мог выдать, но Мин к себе никого не подпускал близко, всегда себя ставил так, чтобы люди и прикоснуться боялись без разрешения, одним взглядом мог до слез довести, если ему это было нужно. Никто не знал, что под кожей молочной и прозрачной живое сердце бьется, как у обычных людей. А потому не догадывались, что этот парень хоть что-то испытывает. Все потому что Юнги сам своих чувств боялся. Он их понять был не в силах, страшился каждого неправильного удара сердца, потому что много историй знает, где люди в собственных океанах захлебывались, где топили себя с головой, в ямах закапывали без надгробий. И у него самого было нечто подобное всего лишь раз. Но Мин этот раз до самых мелких деталей помнит. Он тот вечер пятилетней давности до последнего вздоха будет помнить, под семью замками амбарными хранить под ребрами где-то и при малейшем упоминании выдавать: «совершенно секретно», потому что Мин Юнги никогда не был слабым в чьих-либо глазах, и очень дорожил этим. Потому что он всегда ненавидел до белых бликов перед глазами жалость к себе. Юнги и сейчас слышит, как Чимин кричит. Связки свои «еще слишком слабые, неразработанные» срывает, выдавливая из глотки последние рваные куски воздуха. Как Чимин вещи в своей комнате швыряет из угла в угол, с полок все одним рывком сильным сносит, разбивая все любимые статуэтки маленьких слоников, которые некогда собирал с большой любовью, бережно хранил, и почти никому не позволял к ним прикасаться, потому что «они с поднятыми хоботами удачу приносят.» У него слезы горячие яростные по щекам ненавистным скатываются. Чимин свое отражение смутное в окне пыльном улавливает, смотрит слишком долго, взглядом полным отвращения, по лицу своему «еще детскому» скользит, «невыразительные для танцора» изгибы тела замечает и сотни тысяч раз мысленно проклинает себя. И Юнги от этого взгляда страшно становится, потому что он этот хруст внутри Чимина слышит, потому что он этот надлом в нем чувствует. Юнги все наперед всегда знает. И о собеседовании сегодняшнем, где Чимину все «прелести» артиста в самых ярких красках расписали. И о всем том, что в груди его творится, только не до конца еще понимает. У Пака в груди, наверное, злость плещется, ребра выламывает, оставляя лишь горечь крови на израненном теле, лезвиями по коже тонкой песочной скользит, на лоскутки паршивой ткани его, «еще не готового» разрывает. Он, наверное, не понимает, почему каждый раз на нем срываются все чертовы законы подлости? Почему каждый раз что-нибудь да пойдет по пизде? Чимин уже честно не знает, плакать ему от несправедливости, или смеяться из-за сраной цикличности жизни. Юнги в нем желчь видит, каждой клеточкой своей кожи сухой и чистой ощущает, понимает, что ему ядом плеваться в самого себя хочется, чтобы больше никто этого не делал. Чтобы никто, кроме него самого, ему боли причинить не пытался. Пак себя возненавидеть еще больше хочет, чтобы до точки невозврата дойти, в сторону зеркало взгляд свой тяжелый бросает, но там лишь пустая дверца шкафа красуется. Чимин его несколько дней назад разбил, получив за это по шее сразу от всех старших членов группы, пока сам Мин руку этого придурка маленького обрабатывал. - Да какое им дело, сука? – словно читая мысли Юнги, снова кричит Чимин, скидывая со стола множество бумаг, на которых бесполезный текст контракта с компаний написан, - Мы меньше года знакомы, я им никто! Он с остервенением вновь закипевшим к окну бросается, где его силуэт размазанный виднеется. Бьет стекло прочное руками дрожащими, израненными. Рычит по-звериному, стоны боли на дне этих звуков топя. Ему ничего больше не остается, как с ума сходить от безысходности и срываться на себе самом, таком отвратительно-«не-готовом», таком, сука, пиздецки-«не-подходящим-под-артиста». И Юнги больше не хочет на это смотреть. Ему самому больно становится, как будто не свое отражение избивает Чимин, как будто Мину блядскому боль адову пытается доставить, заставить Мина свою же кровь литрами глотать. - Пусти! Пусти меня, иначе хуже будет! - кричит он еще сильнее, просит, умоляет почти, чтобы ему дали наконец-то себя добить и забыться в пустоте всеобъемлющей. Он извернуться пытается, но Юнги и отпускать не намерен, у него самого все внутри кипит, потому Чимин от незначительного удара под ребра скрючивается и на пол валится, словно мешок с мусором. - Тише. – рявкает он, видя что Пак этот голос, еще не прокуренный совсем, усталостью и вечным спокойствием не пропитанный, узнает. – Тише. Чимин от этого голоса вздрагивает, мурашками весь покрывается, взгляд свой мутный, пеленой злобы затянутый вскидывает на говорящего и теряется абсолютно, в точно такой же растерянности напротив. Они оба себя сейчас не чувствуют собой. Как будто со стороны на эту сцену безмолвную смотрят. И не догадываются, наверное, что в груди у каждого что-то теплое и нежно-кремовое просыпается от одного контакта зрительного. Юнги взгляда отвести не может. Чимин весь непозволительно красивый. У него волосы угольные на шелк натуральный и до ужаса дорогой похожи. У него глаза тонкие, ничуть косметикой нетронутые, как две звезды космические в полумраке комнаты горят. У него губы пухлые нежно-алые, к которым касаться хочется до последнего мгновения. Чимин с пола тихо поднимается, стоит полуживой напротив, и взгляд свой поднять почему-то боится. Но Юнги сам не смотрит на него, потому что своей заботой, через край переливающейся, его топить еще больше не хочет. Он знает, что в такие моменты ее воспринимать не получается физически. Чимин не смотрит. Он чувствует. Ведь от Мина запах кремовый, который так Чимину нравится, исходит, потому что только что из душа вышел. От него шлейф из сахарных нитей тянется, потому что одеколон слишком приторный. Паку даже какое-то время казалось, как он нечаянно из разговора мелких узнал, что это груша медовая. Не может яблоко так пряно пахнуть. И запаха ментолового не чувствуется, потому что сигарет треклятых в кармане еще нет. - Что ты чувствуешь? – спрашивает он своим тоном размеренным. И пускай, он знает, что Чимина внутри разрывается к чертовой матери от того, что он спокойный вечно. Паку злость хоть раз в его глазах блядски прекрасных увидеть хочется. Ему огненные кольца дьявольских хвостов, от отчаяния появляющихся, раскопать в них хочется, потому что невозможно эмоций не испытывать. Невозможно! Почему его, Чимина, изнутри взрывами на куски разносит, а у кого-то штиль полнейший. Он во взгляде каждого это видел. Привык. - Юнги, давай не се… - отворачиваясь в сторону окна треснутого, тихо шипит он, отходит на пару шагов, но Мин руку его за запястье сжимает, на себя тянет, словно сквозь временный рамки космоса возвращает, и одним вздохом тяжелым зрительный контакт заставляет держать. У Юнги в груди переворачивается что-то. Первый раз с треском падает, потому что он свое отражение в зрачках широких видит. А еще смерть свою в этих блядских тонких изгибах век находит, потому что утопает в их запредельности. - Что ты чувствуешь, Чимин? – снова спрашивает Юнги, только тише. Шепотом почти. Юнги знает, что внутри у этого ребенка дикий коктейль из постоянно перебивающих друг друга эмоций, что сменяются с невероятной скоростью. Боль, еще не утихшая от одиночества после переезда из родного города, под ребрами. Разочарование в себе самом ветром насквозь пробивающим по всему организму гуляет. Злость на все живое вокруг петардами взрывается у самого клапана сердечного, вырывая его с корнями. Юнги знает, что Пак чувствует все и сразу. - Ничего, - честно признается Пак, оседая на пол. Он в волосы свои зарывается и зажмуривается до желтых пятен, чтобы ничего не видеть. Чтобы больше ничего своим колючим блеском глаза не мозолило. Наверное, Чимин тогда хотел ослепнуть. Неосознанно. Мин его снова выдергивает из комфортного состояния, снова кокон его разрывает нещадно, потому что знает, что это необходимо, тащит за собой его, ничего непонимающего, маленького и совсем беззащитного. А он как кукла тряпичная в сильных руках сжимается, мнется, как лист бумаги и скукоживается весь, лишь бы его оставили наконец-то в покое. У него в груди, кажется, больше не осталось места. Он больше ничего и никогда не почувствует, просто потому что перегорел к чертовой матери. До конца дотлела его маленькая ароматная восковая свеча. - Ты врешь, - выдергивает его из разрушенных мыслей, что пеплом сейчас оседали на черепной коробке Юнги. А Чимин пугается на мгновение, потому что вдруг находит себя на кухне, где свет исходит только от маленького фонарика с вытяжки, обнаруживает перед собой граненый тяжелый стакан из голубого стекла, почти наполовину наполненный странно зеленой жидкостью. Пак, как успел выяснить Мин, никогда не был сторонником алкоголизма. Но самому Юнги становилось легче, значит, и ему должно помочь. - Кому ты врешь сейчас, Чимин? – присаживаясь рядом на кухонный мягкий уголок, который завезли в их общежитие только вчера, как бы за между делом интересуется Юнги. - Себе. – осторожно начинает открываться он, как будто прощупывая меру дозволенности. - А мне? – продолжает настаивать Юнги на своем, показывая, что можно говорить, что угодно. - Тебе. Всем. Как и всегда. – наконец-то сдается Пак, утыкаясь в собственные ладони. Юнги и по сей день помнит, как Пак тяжело, словно с болью физической рассказывал о заново установленных полках в его голове, поставленных заново несущих стенах, от которых остались лишь пыльные крошки. Он помнит, как Чимину тяжело далось решение принять на себя совсем чужую маску, наполненную этими глупыми «проявлять симпатию можно, любить – нельзя», и он с этим столпом полностью согласен, потому что сам придерживается, потому что у самого в груди что-то зашевелилось совсем неправильное, когда он Пака в коридоре прослушивания увидел. Юнги помнит, как какой-то мудак этому совсем юному мальчишке подножку поставил, а тот, мало того, что запнулся и чуть не расшиб свое слишком красивое личико детское, так еще извинился перед неотесанным мудаком. Мин тогда впервые на поводу своих симпатий пошел, в штаб компании поднялся с чашечкой кофе и кандидатуру предложил рассмотреть, потому что «нам именно таких светлых и маленьких в группе не хватает. Вы же знаете, что Чонгук не такой!» Мин после того, как маленькое, слегка неуклюжее, чудо появилось в списках трейни группы, всегда старался незаметно рядом быть: помогал освоиться и привыкнуть, заботился о состоянии здоровья этого, тогда еще, ребенка. Но сам ощетинивался, когда Чимин, мягкий и бархатный, к нему тянулся, и не позволял. Пак этого не понимал, кажется. Никогда. - Выпей, – подталкивает он к бедному беззвучно рыдающему Чимину стакан. - Я, кажется, скорее умру, чем выпью это все. – совершенно честно признает парень, а у Юнги что-то нежное трепещет в груди. Ему кажется, что рядом с ним сидит не почти совершеннолетний юноша, а маленький мальчик, - Боже упаси, если еще и залпом. Вероятно, у него отказали на какое-то мгновение все органы, когда губ коснулся горько-сладкий привкус крепкой выпивки. Он сморщился весь, закашлял и за глотку схватился, ощущая, как все внутри огнем обливается. - Дерьмо. - Как и жизнь. – слишком просто отвечает Юнги, наливает себе в тот же стакан ровно столько же и выпивает. Только до самого дна, до последней капли. И ни один мускул на его лице не дрогнул, - На вкус дерьмо. И вообще сначала жжет, но зато потом эйфория. И Мин знает, почему в глазах напротив удивление плещется, ведь «нельзя быть, сука, вечно вот таким спокойным! Как ты пьешь эту дрянь и даже не морщишься?» Опять же, он уже привык. - Так что ты чувствуешь, Чимин? – откинувшись на спинку уголка, поднимая взгляд к потолку, тихо повторяет свой вопрос он. - Больно, - кривится Пак, смотря куда-то сквозь стены и ухмыляясь как-то чересчур горько, – Дымку пожарную только вижу. Юнги не понимает, но решает, что сейчас не то время, когда нужно ковырять что-то внутри бедного, и так наизнанку вывернутого, Чимина. - Еще. - Страшно, хён. – все сбавляя тон, продолжает себя выливать Чимин в реальность пугающую. - Еще. - Обидно. А Юнги, словно вместо него, лишь обрывки фраз, сегодня от продюсеров, услышанных, вспоминает: «еще не готов к дебюту», «формы тела не под сцену», «связки еще не разработаны». А Юнги только улыбается краешком губы, протягивает еще стакан, и не замечает, как оттуда испаряется жидкость. - Расскажи, - после долгого молчания вдруг односложно выдает Мин и тянется за соджу, чтобы долить себе, а потом – Паку. - Нет, - трезвея на секунду, отрезает Чим и отталкивает от себя напиток. Потому что голова и без третьего контрольного в голову стала непозволительно легкой, а тело больше походило на кусок расплавленного на сковороде масла. - Почему? – как-то слишком естественно спрашивает Юнги. Настолько убедительно и правильно, что, кажется, даже Чимин задумывается на мгновение. И правда, «почему?» Юнги в ответ на этот слишком размытый вопрос получает неопределенное пожимание плечами и взгляд, смущенный, детский. - Дурак. – слишком мягко тянет Мин. - Знаю. – слишком просто отвечает Пак. А после третьего стакана слово «расскажи» повторяется. Буквы по отдельности входят в Чимина, он лишь на подсознание улавливает их смысл, а потому тут же рот открывает. Он понимает, что рассказывает о дымке серой перед глазами и боли, что она под ребрами будит, слишком поздно, уже не может заткнуться и забыть. Чимин плачет. Нет, он рыдает. Он все дерьмо, накопившееся за этот слишком тяжелый год, из себя выливает наружу, свет на него проливает и разобрать пытается. Пак чувствует себя так, словно он по уши в грязи стоит, но внимания не обращает, потому что с каждым словом по слою отваливается. Юнги слушает внимательно, каждую букву улавливает, интонацию каждую впитывает, чтобы ничего важного не упустить. Он запоминает все до самых мелких вздохов и беглых взглядом Чимина, который, кажется, проверяет, все ли правильно он делает? Можно ли открываться дальше? Юнги, как и сам Пак не знает, в какой момент последний начал рыдать настолько сильно. Скорее всего, когда попытался выговорить заветное «Совенок». Но после сказанного им обоим становится гораздо легче. Паку, потому что теперь он не один эту ношу на себе тащит. Он, наверное, думает, что Юнги не будет разделять с ним этот груз, вынося частицу на собственных плечах, но от осознания того, что кто-то еще будет знать о тайне этой, ему дышать легче становится. А Юнги… потому что он будет понимать теперь все, что где-то там внутри маленького глупого Пак Чимина творится, почему именно он такой. Со своими масками, со своей приторностью. Потому что все-таки часть ноши всегда будет на себе ощущать. А Мин молчит. Он знает, что «хорошо» сейчас не будет. Знает, что простым «успокойся» не поможешь, потому что в нем это год уже бушует. Он откуда-то все про Чимина знает, а потому к себе его прижимает обеими руками, к своей груди мерно-бьющейся, по волосам осторожно гладит, пока Пак все слезы из себя выливает на футболку дурацкую с динозавром, которая никогда ему и не нравилась. Юнги только на мгновение из их мира выходит, потому что, то ли Чонгук, то ли Тэхён мимо пробегает со стаканом воды, в кулачок свой блядский прыскает и фотографирует их, в обнимку сидящих. Он шипит что-то нечленораздельное, похожее на: «Сука, убери свою камеру, пока я ее нахуй не разбил», а затем возвращается к Чимину, немного успокоившемуся, потому что ему сейчас неважно это все. - Сердце, - тихо хрипит Пак, когда рыдания на нет сходят, - Бьется быстро. Юнги замирает на секунду. Его это в другую реальность выбрасывает одним щелчком, потому что не может в этом мире сам Пак Чимин сидеть напротив, своими глазами горящими, заплаканными и чуть припухшими, но такими нежными, смотреть на Мина. Не может в этом мире в этих блестящих карамельных зрачках плескаться столько тепла непонятного, потому он себя в параллельной реальности ощущает. Он себя ведет, словно во сне. - Это из-за тебя. - Почему? – пьяно тянет парень, силясь понять хоть что-нибудь. - Потому что, ты дебютируешь с нами. – лишь говорит шепотом Мин, как будто это что-то может объяснить. Он слова лениво с губ скатывает на дрожащие чиминовы, выдыхает сорвано и вздох тяжелый свинцовый разделяет со своим Чимином. Он каждый миллиметр его губ языком проходится, наслаждаясь, пока может себе позволить касаться к этому маленькому существу неопытному, которое ничего не вспомнит завтра, которое будет жить безвольным провалом памяти, ничего не понимая. А Мин этим наслаждаться будет, потому что так не страшно. Чимин губы от слез припухшие чуть приоткрывает, а Мин своим языком меж ними скользит, слишком быстро, но слишком вязко. Он, словно, не успеть боится, потому что с чужим языком не играет совсем, нежностей не позволяет, лишь изучает все до миллиметра, свою слюну приторно-сладкую со вкусом медовой зубной пасты на кончике языка чиминова оставляет и разрывает связь эту тонкую. - Но так нельзя, хён, - загнанно шепчет Пак, сам себя не понимая. Ему действительно страшно, Юнги это замечает, а потому холодеет весь внутри, коркой этой неприятной покрывается, словно он весь – большая назойливая царапина на чьем-то теле, которую раз за разом ковыряют. Он за секунду испытывает целый шквал эмоций, словно буря по имени «Пак Чимин» по всей его жизни прошлась и след неизгладимый оставила. Но никто и никогда не видел его дыхания сбившегося. И боли, что слабостью всегда считал, никто не видел, и Чимин, увы, исключением не станет, потому что он еще слишком светлый, слишком чистый. Мин откровенно не хочет, чтобы чья-то жизнь начиналась с такого дерьма, как он сам. - Никто и не будет, - поднимаясь со своего места, с горечью странной в голосе сипло выдает Мин, волосы свои угольные ерошит и к выходу идет. - Дурак, - лишь бросает ему в спину пьяный Чимин, откидываясь на кухонный уголок. - Знаю, Чимин… Знаю. Мин себя из воспоминаний выдергивает рывком, потому что где-то совсем рядом легкий весенний голос слышится, от которого под корками больших полушарий что-то неопределенно ерзает, корчится и больно колется. Он с улыбкой, незаметной почти, подмечает, что голос с годами повзрослел, чуть грубее стал, как и хозяин его. Юнги еще раз большим пальцем по крышке медальона небольшого проводит, несуществующие пылинки и отпечатки пальцев своих стирает, а затем суетливо прячет в карман брюк, поправляя тонкую серебряную цепочку, чтобы везде пролезающий и всевидящий Пак Чимин случайно ее не уловил взглядом. Ему снова страшно становится, когда в палату впархивает он. Такой легкий, теплый, весь, словно из солнечного света сотканный. Юнги понятия не имеет, почему его еще никто не назвал «солнцем» или хотя бы «звездочкой», ведь это действительно подходит характеру чиминову, который точно такой же жаркий, временами холодный, слишком резкий, слишком для Мина значительный. Он понятия не имеет, какого хуя эти полумесяцы глаз, когда парень улыбается, в нем вызывают такую бурю эмоций уже несколько лет. Он на полном серьезе когда-то давно залезал в интернет, пытался понять, не заболевание ли это, смотрел, когда примерно это пройдет, но все было безуспешно. Интернет лишь выбрасывал на сайты с блевательными пошлыми дорамами. Но потом, когда Чимин окончательно закрылся от него, спрятался под своей приторной оболочкой и показываться не хотел, он почувствовал, как медленно становится пассивным. Нет, далеко не безразличным, просто слишком холодным и отдаленным, чтобы на что-то повлиять. Да и в заботе этот уже-не-ребенок не нуждался больше. Его временами выворачивает в обратную сторону и ломит всего, ведь он разобраться в себе не может. Почему, сука, на все вокруг так поебать с высоких стен Великой Китайской стены, а вот на улыбку изящную, на пухлых губах играющую, пусть иногда и неестественную, для камер придуманную – нет? Юнги всегда отвечал на этот вопрос, совершенно не утруждая себя и не задумываясь, зная, что от этого только хуже будет: «Просто он первый открылся». И Мин считал это самым хорошим оправданием. Потому что не может Мин Юнги любить кого-то. Априори. - Хей, Юнги! – слишком радостно говорит он. Это даже похоже на искреннюю улыбку, что с самого проведения операции не появлялась на его красивом лице с тонкими скулами. Мин не сдерживается, уголок губы приподнимает в ответной улыбке и поворачивается на голос. Он с легкостью пейзаж атмосферный за окном, где кровавые линии закатных лучей солнца растекаются по небесному нежно-сиреневому холст, меняет на счастливого Пак Чимина. А сам Пак Чимин отчего-то слишком веселый стоит, светится весь, как будто в лотерею миллион вон только что выиграл, и пружинит от пола. - На тебя, что, кусок Солнца свалился? – в привычной насмешливой манере обращается он к Чимину, глаза закатывает и ухмыляется только уголком губ. Как будто по расписанию или по привычному плану это делает, даже внимания на это не обращает. - Нет, Хосок мимо не пролетал, в меня не врезался, - совершенно серьезно отвечает ему Чим и оглядывает пол, словно валяющегося там мембера ищет, - Просто настроение хорошее. - Неужели такая привередливая принцесса как ты, соизволила улыбнуться последнему осеннему закату? – подстегивает его Юнги, отходя наконец-то от полузашторенного окна. А у Чимина, кажется, все слова пропадают из лексикона, потому что он ничего ответить на эту фразу не может, опровергнуть свою «принцессовость» или хотя бы объяснить причину своей улыбки, что медленно меняется на изумление и восхищение. Юнги может себе позволить завороженно понаблюдать за этой сменой настроения бешенной, за чертами лица слишком красивыми, за утонченной походкой, ведь Пак все равно сейчас ничего не заметит. Слишком увлечен картиной, что за окном его палаты разворачивается. И Чимин, словно мотылек большой самоотверженно на свечу горящую, летит в сторону окна, отодвигает занавески и останавливается с приоткрытым так по-детски невинно ртом. У него в глазах карамельных и глубоких отражается завершение дня, увядание последнего вздоха осени и, кажется, смерть Юнги, потому что у него слишком много Чимина в легких. У него слишком много корицы в чувствительных каналах, которую он терпеть не может, но из-за Пака любит больше всего на свете. Он корицу эту блядскую, что на кончике языка почувствовал в тот вечер, освещенный тусклым фонариком кухонной вытяжки, каждый день глушил ментоловыми сигаретами. Иронично, но одна его вредная привычка – Пак Чимин – принесла в жизнь еще одну, от которой теперь невозможно избавиться, которая, кажется, будет с ним до конца его дней, потому что от сладкой противно-теплой корицы становится невыносимо. Ментоловые сигареты, терпкий вкус которых, всегда перекрывает пряности на языке. - Врач сказал, что мы можем лететь домой, - полушепотом говорит Чим, все еще не отрываясь от созерцания закатывающегося за облака кровавого диска, что неуклонно катился к горизонту. – Мое состояние стабилизировалось, Юнги. Я могу вернуться… туда. И Юнги не нужно спрашивать, куда это «туда». Потому что он, еще будучи «неизвестным загадочным хёном», услышал от Чимина странную мысль, будто бы вся жизнь до слепоты – прошлая, и она занавесом железным закрыта, чтобы боль не переносилась в новую, «чтобы тебя, хён, не трогала, потому что ты – моя новая жизнь». А Юнги задыхается. Потому что он все моменты с аварии вспоминает, чиминовы изменения прослеживает и поражается его силе, которая раньше за ним не наблюдалась никогда. Это еще выше возносит Пака в его подсознании. Интересно, на одном ли пьедестале Чимин стоит со страхом себя самого? Скорее всего, да. Потому что Юнги чувствует, что он сейчас готов через себя переступить ради этой играющей на губах улыбке. - Чимин, пожалуйста, не отрывайся от окна, хорошо? – тихо просит Юнги, чувствуя, как тяжело ему этот ровный и ленивый тон голоса дается. Словно ему только-только стукнуло шестнадцать, и он только-только осознал, что нужно закрываться от мира, а не держаться книгой открытой. И Чимин, кажется, даже не слышит его слов. Он каждый момент в окне рассматривает, каждое изменение облаков улавливает и на телефон Юнги фотографирует, потому что свой даже в руки брать не хочет. Как только колонку сообщений видит, что даже не прочитаны никем, тут же в истерику жуткую впадает. Мину это на руку. Он свой свитер благородного синего оттенка на зеленый меняет. Тот самый, с крупной вязкой, который Чимину нравился очень, который, кажется, литры слез паковских впитал и пережил, оставаясь таким же «родным и немного теплым». На руку снова браслет тяжелый платиновый вешает, фырчит, потому что уже отвыкнуть успел, и чуть звенит им. А на ногах берцы тяжелые кожаные, что скрипят от каждого шага, у которых цепочки золотистые чуть бренчат при каждом шаге. Он сглатывает слюну вязкую и горькую, на ватных ногах к Чимину увлеченному подходит и осторожно сзади останавливается. На его макушку, где волосы натуральные прилично отрасли, пялится и решиться пытается, потому что не знает, как Пак отреагирует. «Пути назад уже нет» - говорит сам себе Юнги, руки свои непослушные на плечи изящные опускает, чувствует, как Чимин вздрагивает всем телом крупно, а затем рефлекторно обернуться пытается, но Мин не позволяет. Он по правой руке кончиками пальцев скользит, с ума сходит от сухого звука, что из-под подушечек выходит. Как будто кожа Чимина самый настоящий музыкальный инструмент с божественным звучанием. - Что ты… - тихо спросить он пытается, но Юнги лишь кольцом прочным его запястье сжимает и чуть наклоняет для удобства. Он осторожно пальчики маленькие сгибает, все изгибы ладони его повторяет, снова поражаясь, до чего же она крохотная и нежная, а указательный чуть приподнимает своим собственным. Мин тихое шмыганье носом слышит. Каждый рваный вздох улавливает, потому что сам в слезах готов зайтись от того, как ему эти прикосновения нужны были. Ведь, чтобы Чимин ничего похожего не почувствовал, он себе не позволял даже малейших касаний, обрекая себя на вечную пытку. А мелкий, как будто специально, все ластился к нему, на объятия или поглаживания напрашивался, хоть до этого никогда и не был с Мином тактильным. Как будто догадывался. И ему тоже чертовски больно и страшно. Он как будто всего Чимина чувствует сейчас своими микрочастицами. «Посмотри на меня, пожалуйста», - выводит он на подоконнике, чувствуя, как собственная рука дрожит и символы корявит. Плевать на каллиграфию, ведь у него под ребрами нечто величественное и могущественное свершается. Он чувствует, как ломается что-то наконец-то, как сходит наконец-то блядская корка. И Чимин, кажется, ломается где-то там внутри тоже. Потому что у него в глазах страх вперемешку с болью и счастьем плещется, когда он наконец-то находит в себе силы повернуться, когда в его зрачках расширенных отражение Мина появляется, где он в образе «хёна неизвестного» предстает. - Нет, - лишь тихо шепчет парень, хватаясь за голову. Мин почти видит в нем этот ураган, что сносит вот-вот устоявшиеся стены, разрушает только начавшееся строительство старого-нового мира, где все до него авария блядская порушила, - Не может. Ты не можешь… Ты же не… Твою мать. Юнги приблизится хочет, чтобы этого испуганного маленького звереныша к себе прижать, приласкать и тысячу раз извиниться, но этот звереныш оказывается не таким уж и безобидным. Он когти свои показывает, отпрыгивая на шаг назад, рыча по-звериному совсем. - Зачем? – лишь надломлено спрашивает он, ероша свои пшеничные волосы, что некогда были рыжими, - Почему? Как? У меня не хватит вопросов, Юнги, объясни, умоляю. Пак в слезах заходится, когда падает на свою кровать, когда голову слишком тяжелую руками подпирает и смотрит в пол с закосом под дорогое дерево. Юнги понимает, насколько он аморальный идиот только тогда, когда Чимин сносит с тумбочки коробочку с противно пахнущими клубникой витаминами. И Юнги снова тот крик слышит. Истошный. Что пять лет назад был. - Тише. – так же спокойно, как в прошлый раз говорит он. А у Чимина, кажется, дежавю накатывает, и Юнги этому «почему-то» совершенно не удивляется. Ему это нравится, потому что Пак замирает весь и шевелиться не собирается, - Тише. - Пожалуйста, Юнги… Ты ведь себе представить не можешь, как это блядски противно. Я все это время не мог понять, почему меня к тебе тянет, почему ты и хён похожи… я себя за предательство несуществующее винил и к тебе в объятия падал, когда мне слишком невыносимо было. Чимин в слезах заходится, пытаясь еще хоть слово выговорить, но получается слишком рвано. - Ты хоть понимаешь, как это… когда ты человеку себя отдаешь, но даже имени его не знаешь? Даже представить себе его не можешь? Я тебя все время с лучом света ассоциировал, чертов ты придурок… как же я ненавижу все это, о, боже. И Юнги перед ним на колени присаживается. Он стоит перед его руками трясущимися, виноватый во всем без вины и слова правильные подобрать пытается, потому что это чертовски невозможно. Он не привык себя выворачивать перед кем-то, не привык своего внутреннего себя показывать. Но Чимин для него открылся в тот вечер, потому Мин постарается сделать это сейчас. И он точно поймет, если Чимин не услышит и не простит. Имеет блядское право. - Ты помнишь, когда я закурил первый раз? – тихо спрашивает Мин, ухмыляясь с того, как же глупо это звучит со стороны. - Причем здесь… - нервно начинает отпираться Пак и с кровати соскочить пытается, но Юнги его нечеловеческими силами назад тянет и усаживает на место. - Ответь на вопрос, - уже строже повторяет он, и в глаза заплаканные смотрит, коря себя за то, что именно он – причина этого всего. Если бы он не позволил себе слабины, если бы он сдержался и просто помог бы Чимину приспособиться, не навязывая свой образ на кандидатуру «любимого человека», все было бы иначе. Если бы он не давал себе волю, пользуясь беззащитностью Пака, все сложилось бы совсем по-другому. Только вот почему-то Юнги совсем не сожалеет. - Пять лет назад. После того вечера, который мы оба не помним, - огрызается Чимин. А Юнги ему в руки, дрожащие от злости и отчаяния, медальон маленький вкладывает, который Пак несколько дней назад «потерял» . Он с замиранием сердца смотрит на то, как Чимин открывает его, как вглядывается в фотографию пятилетней давности, и еще сильнее рыдать начинает, потому что ему это не объясняет ничего. Он лишь знает, что «с этой фотографии все началось». - Нет, Чимин. Я помню его в мельчайших подробностях. Ну же! - с горечью почти кричит Юнги, утыкаясь в свои ладони. У него голос непозволительно низкий, у него свербит в глотке от собственных обрывков слез, - «Но так нельзя, хён!» И Пак, кажется, готов захлебнуться в своих рыданиях, затопив всю палату. Или больницу. Он еще сам, кажется, не знает, но настроен решительно. Юнги лишь его запястье в своих руках сжимает крепко, с кровати стаскивает и к себе всем телом прижимает. А тот жмется, как маленький продрогший котенок, цепляется за его свитер болотно-зеленый тонкими маленькими пальчиками и рыдает. Рыдает так, словно в последний раз кого-то видит, словно в первый раз что-то обретает. Мин его по волосам гладит осторожно, локоны меж пальцев перебирает и к груди, мерно вздымающейся, прижимает. Только в этот раз не специально, он действительно себя чувствовал спокойно. Ему впервые за пять лет было тихо по-настоящему, не искусственно, как с тем Чимином, который его не знал, а с этим. С родным. - Сердце, - с такой же болью в голосе хрипло выговаривает он, обходя преграды собственной памяти, - Бьется слишком быстро. А Юнги его личико маленькое заплаканное в свои ладони берет. Он смотрит с той теплотой, что когда-то дать должен был, что когда-то не хватало Чимину. Он смотрит с любовью, которой боится до ужаса, и поражается, почему Пак в ужасе не вопит? Почему одному Мину страшно, а Чимину - совершенно спокойно? - Это из-за тебя. – повторяет он, чуть приближаясь к личику изящному, такому родному, такому блядски красивому и слишком нужному. - Почему? – уже бессмысленно спрашивает Пак. А Юнги лишь весело улыбается, по-настоящему, как давно уже не улыбался, и неопределенно плечами пожимает. - Потому что ты с нами дебютировал? Мин с губ своих скатывает все те же слова, только теперь желанные, правильные и совершенно бессмысленные. Которые нужны только для того, чтобы окончательно вспомнить и больше никогда в своей жизни не забывать. Он на губы Чимина эти слова перекладывает осторожно, слизывает с них дорожки выдохов и собственное имя, протянутое ангельским голоском. И задыхается. Потому что вместе ментоловых сигарет на языке снова корица гуляет, снова свои порядки устанавливает, потому что теперь Мин себе позволяет насладиться. Он языком своим меж чувственно приоткрытых губ только для него скользит, язык чужой обводит, тонкие дорожки слюны с терпким вкусом сигаретного табака оставляет, а с теплой корицей пряной забирает себе. У него в крови, в легких, в голове – везде один Пак Чимин. Концентрация слишком повышена. Ему слишком хорошо ощущать сердцебиение, сбитое, собственной грудной клеткой и осознавать, что он – причина. Ему слишком хорошо рядом с Чимином маленьким и ни капельки повзрослевшим находиться. Ему, в принципе, чертовски хорошо. Чимин первым отрывается от него, воздух жадно глотает и в глаза смотрит. Преданно так, с любовью всеобъемлющей и ничем не переломленной. Он в своих глазах пытается глаза лисьи утопить, и ликует, когда получается. - Ты дурак, Мин Юнги. – тихо говорит Чимин, качая головой и снова заливаясь слезами, только вот счастливыми в этот раз. - Я знаю, Чимин… Знаю. Потому что больше Мин не сопротивляется. Он позволяет. И Чимин от этого улыбается слишком нежно. - Но почему ты мне сразу не сказал? - А ты бы мне поверил?