Мир, который ожил

5 день

      Вести пять пар подряд за день утомительно. С облегчением кладу очки на стол, потерев рукой глаза. Удивительно, и когда это у меня успело ухудшиться зрение? Мысли путаются, образуя сумбур из ненужной информации, пока сквозь его узлы не проскальзывает: «И ещё, Аарон, у нас дома закончилось молоко.» Да, я помню, милая, всё куплю. Щелчок. Закрываю аудиторию и бегу в ближайший магазин.       Проходя мимо отдела овощей и фруктов, я слышу необычайно слащавый цитрусовый запах, из-за чего ненароком вспоминаю аромат твоих приторных духов, отдававшими цитрусами, коими пользовалась до того, как поступила на юрфак в здешний университет, которые позже сменила на какие-то более элегантные и женственные. Да-да, я помню, я всегда помнил, но почему-то именно сейчас мой мозг вдруг решает выдать какие-то незначительные детали из глубин подсознания, строя загадку для самого себя.       Любимая музыка в плейлисте и место около окна в автобусе — самое то, атмосфера, настраивающая на рассуждения. Кто-то может сказать, что это классика, и скорее всего он будет прав, но также найдется и тот, кто опровергнет это, в этом мире все относительно, и время не исключение. Разные люди распоряжаются временем по-разному: кто-то яро цепляется за прошлое, кто-то хочет расстаться с ним и забыть навсегда, но ещё, к слову, нашему миру присуще определённые закономерности, и одна из них твердит, что прошлое, так или иначе, тянется за нами, отчаянно не пуская вперед, а тех, кто вырывается из его цепких лап, ждёт следующая ступень — настоящее, порой оно бывает жестоким, и за этим всегда идёт немое смирение, будет ли оно супротив воли или же иначе, люди решают сами, ну, а будущее всегда кажется таким влекущим, непостижимым, порой даже пугающим. Но вот когда люди понимают, что для них будущее уже наступило, мыслями почему-то возвращаются обратно в прошлое. Да кто бы, черт возьми, из нас не хотел вернуться в прошлое и поступить как-нибудь иначе, но время неумолимо бежит вперед… Каждое утро и каждый вечер, выглядывая из окна автобуса, я вижу одни и те же вены дорог, в которых машины, точно клетки крови, рассекают пространство, вижу знакомые лица, едущие до «конечки», вижу одни и те же здания, одно и то же солнце, по сравнению с которым мы просто мельчайшие частицы, вижу и осознаю, что сегодняшний день в корне ничем не отличается от вчерашнего, и что в один из таких же дней не станет меня, но мир не остановится из-за этого, как и прежде. И даже через сто лет механизм останется целым, жизнь продолжит течь своим руслом. Вопрос только в том, что может кардинально изменить ситуацию и сломать этот чертов механизм?       Где-то вдали виднеется моя остановка, что выдергивает меня с насиженного места, оставляя вопрос открытым.       Заходя в квартиру, подмечаю, что в ней темно и пустующе грустно, и, к удивлению, не застаю тебя, сидящей с чашкой кофе и в наушниках напротив панорамного окна в студии, пока терпко-винные краски разливаются по полотну. В такие моменты я могу подолгу созерцать, как твои пшеничные волны переливаются и отдают медовыми нотками, точно только в них заключен весь свет уходящего солнца. «Ну, раз ты так задерживаешься, то наверное придёшь сильно уставшая,» — с подобными мыслями меняю траекторию движения по направлению кухни. И почему ты всегда убираешь нужные вещи в дальний шкаф? Пришлось немного напрячься, чтобы достать глиняную турку, привезённую из Китая родителями. Немного погодя, завариваю вечерний кофе на слабом огне индукционной плиты и подмечаю, что обстановка так и норовит погрузить меня в грузные мысли, она съедает мой мозг изнутри, будто голодный червь. Ааххс… Почему я думаю об этом?       Смерть — одна из самых загадочных вещей на Земле. Побывать на похоронах мне доводилось всего дважды за свою жизнь, но я навсегда запомнил свой первый опыт, когда леденящий душу ужас ударил и разлился где-то внутри меня в момент, когда я, стоя на пороге, наблюдал за тем, как взрослые мужчины строем выходили из дома, а за ними несколько коренастых юношей, крепко держа, несли гроб. Вместе с тем, как мимо проносилось тело умершего, проносилась и сама смерть, я это чувствовал. На тот момент мне было всего лишь пять лет, но я на всю жизнь запомнил то чувство, охватившее меня с ног до головы, я оказался точно под толщей воды? Нет, мыслей. Я пробыл в них весь день, несмотря на то, что был еще совершенно мал для них, это заставило меня посмотреть на мир с другой стороны, осознать, насколько хрупка человеческая жизнь, как легко её сломать, даже не задумываясь об этом; я начал замечать, что многие дети воспринимают смерть совершенно отлично от того, как делают это взрослые, они не боятся смерти, им лишь не по себе от того, как реагируют на неё родители, и их можно прекрасно понять — они не подозревают, что жизнь, как и всё на свете, имеет начало и конец, что и они когда-нибудь настигнуть той самой финишной черты, что ожидает их уже с самого начала жизненных путей.       Как только пена, грозящаяся убежать, поднимается над кофе в третий раз, я все-таки решаюсь снять турку с плиты. Вдруг несколько раз умудрилась мигнуть лампочка, но не погаснуть, в этот момент мой взгляд невольно ринулся к ножам, висящим на стене, в них отразился лунный блеск сумасшедшей ночи. Надо же, так долго возился с кофе, что потерял счёт времени? Не успел я закончить мысль, раздался звон ключей, затем звук неуклюжих поворотов в замочной скважине. Пришла. По-быстрому разлив кофе по чашкам, бегу со всех ног к двери.       Увидя твои по-обычному спокойные глаза, я с облегчением выдыхаю, чувствуя, как груз с моих плеч спадает. — Джоан, ты так сильно задержалась, что я успел соскучиться по тебе, — притянув за плечи, заключаю в кольцо из своих рук. Ты такая горячая, твоя грудь периодически вздымается тяжелыми частыми вздохами, а губы распахнуты: «Ты бежала?» — первое, что проскальзывает в мыслях. — Ничего, Рон, скоро мы всегда будем вместе, — но даже эти слова, сказанные с каким-то ехидством, и едкий тон не настораживают меня так, как твой стремительно тускнеющий взгляд. — Что? Я тебя не понимаю, — вопрошающе смотрю тебе в глаза, держа крепко за плечи, но тебе уже будто плевать на все мои манипуляции. Твой взгляд окончательно охладевает, и не только он, твои руки леденеют, превращаясь просто в две хрустальные льдинки, — Господи, Джоан! Тебе плохо? Что с тобой, скажи мне?!       Но ты будто тотчас оглохла. Твой взгляд такой пустой и расфокусированный, словно предо мной стоит пустая оболочка, не имеющая ни грамма чувств за душой, а не моя любимая сестренка. Встряхиваю тебя за плечи, меня не покидает складывающееся ощущение, что ты душой уже давно не здесь, точно покинула этот безумный мир, а я ничем тебе не смог помочь — мой самый страшный сон. За окном льёт дождь, тяжелые капли кряду разбиваются о стекло. — Джоан! — мое тело ударяет мелкая дрожь. Панически смахивая светлые волосы, беру в руки твоё лицо, которое буквально каменеет, не выражая ничего, пустота. — Нет, нет. Этого не может быть! Я не должен был этого допустить. Все. Должно. Было. Случиться. Не так. — притягиваю бледное лицо, касаюсь твоего лба своим. Горькая слеза скользит по твоей щеке, ты делаешь прерывистый вздох, но это не похоже на дыхание жизни или что-то подобное, это точно предсмертный вздох. — Прости, — сиплю я и даже не знаю, за что извиняюсь. Может за то, что не был рядом, когда случилось что-то непоправимое или за то, что сейчас я парализовано стою, не в силах ничего сделать, но чувствую всем своим естеством, что в этом есть доля моей вины, и меня это гложет.       Ты поднимаешь стеклянные глаза и смотришь точно в мои. Паралич хватает мои недрогнувшие мышцы лица, а в сердце бьет колкая боль, что стремительно разносится по всему телу.

◊◊◊

      Я просыпаюсь рывком, жадно заталкивая воздух в легкие, точно кто-то или что-то не давало всю ночь получать оптимальные порции кислорода, никак не иначе. Лоб покрыт тонкой испариной, а в уголках глаз собрались выступившие слезы. Что это, я плачу во сне? Кошмары, как нежданные ночные гости, теперь являются и в без того мой не спокойный сон, а сердце, точно маленький молоточек, безумно колотит изнутри по рёбрам, кажется, что ещё чуть-чуть — и они треснут под его воздействием.       Картины из ночного кошмара вырывают из беспамятства, то и дело проносясь перед глазами, но есть проблемы и похуже этого. Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь на выдохе, пытаясь забыть суровую действительность, в которой мы сейчас, будто подопытные кролики, заперты без права просто счастливо жить.       Ты рядом крепко спишь, впервые за последние дни я не нахожу тебя бодрствующую посреди ночи, а это самое главное. Не хочу тебя как-то потревожить, поэтому встаю медленно и со всей осторожностью, дабы не нарушить твой такой редкий сон, пока время нерасторопно расставляет свои приоритеты, задаваясь вопросом о теперь уже господствующих в пищевой цепочке существах. За окном уже давно светло, интересно было бы узнать который час, но, видимо, бывшего хозяина это мало беспокоило, так как в подтверждение этого я нигде не могу найти часов. Кстати о хозяине, никто бы не согласился добровольно жить в этой дыре за городом, так что случившийся коллапс явно привнёс красок в его жизнь. Боюсь представить, где сейчас этот бедолага. Наверно, либо он успел в зону эвакуации до того, как туда начали стекаться и прорываться заражённые безумцы, и её пришлось оцепить ради безопасности граждан, либо ошивается, как и девяносто процентов жителей этого округа, в надежде выжрать кому-нибудь внутренности, чему, скорее всего, свидетельствуют засохшие следы крови на пороге трейлера.       Тем временем три главные составляющие нашей проблемы все ещё висят в воздухе: во-первых, мы не можем себя ничем защитить в случае опасности, если не считать несчастный револьвер, запрятанный под подушку; во-вторых, у нас до сих пор нет постоянного убежища; ну а, в-третьих, нашим злейшим врагом пока что все равно остаётся голод, поэтому я спешно перемещаюсь в локацию, отдаленно напоминающую кухню, чтобы начать решение проблемы с малого.       Пошарив в старых шкафах, нахожу пару старых жестяных банок, надеюсь их сроки годности не варьируется от внешнего вида, потому что выглядят они ужасно. Но выбора как такового никто не предоставляет. Поэтому я выкладываю полпорции в тарелку. Нужно экономить припасы, мало ли что случится.       Постоянное неведение держит меня в крепкой узде, и это терзает душу изнутри. Я не знаю, что будет послезавтра, завтра или даже сегодня, я не имею ни малейшего представления насчёт тварей, что теперь легионами ходят по поверхности, терроризируя последние остатки расколотого общества, но так ли это? Иногда кажется, что ничего толком не меняется, что механизм остается прежним: будучи изолированным, человек поднимается на несколько ступеней вверх по цивилизационной лестнице, но в обществе, в массе, он лишь варвар, существо, обусловленное первичными позывами. Почему же социум так решающе влияет на душевную жизнь отдельного человека?       Закончив с трапезой, думаю о том, что неплохо было бы уже разбудить тебя, как вдруг в ответ на тень, падающую из окна, я замечаю безразличную ко всему фигуру. От леденящего душу зрелища сердце на секунду пропускает удар, и я, выдыхая, съезжаю спиной по стене, в надежде раствориться и не видеть происходящего. Черт! Вспотевшие руки скользят по полу, и, в отчаянии пытаясь как можно быстрей унести отсюда свой зад, я уверен, что похож на жалкого щенка, так что самому становится противно. — Аарон? — можешь ничего не говорить, твои распахнутые глаза уже все сказали. Чего стоит один только мой всполошённый вид на покрытом сантиметровым слоем пыли полу. — Тсс-с. Тихо, — надпочечники выбрасывают в кровь адреналин, отчего сердце снова готово рвать и метать, но не рассудок. Страх перед необузданным пронизывает тонкой нитью каждую клеточку моего организма. — Кто там? — милая, я отвечу на все твои вопросы, но дай мне несколько секунд, чтобы прийти в себя. Раз. Два. Три. Мигом выглядываю, чтобы отследить его, но не нахожу, а пойти и проверить куда он делся я не решаюсь. — Понимаю, ты напугана, не меньше, чем я, но доверься мне, хорошо? — я ещё раз решаюсь выглянуть из-за стены, убеждаясь в том, что он куда-то свалил, в то время как ты уже давно готова прожечь во мне дыры подогретым интересом. — Просто не ходи пока в ту часть трейлера.       Ловлю себя на том, что очень тихо дышу, наверно, подсознательно не хочу давать даже малейшего повода этой дряни вернуться. Кто знает, может у них супер слух? — Там был не человек? — ты присаживаешься мягко, заводя руку мне за затылок. — Нет. Теперь уже нет. У него были скальпированы губы и взгляд такой пустой… — перед глазами снова замелькали картинки из ночного кошмара, от которых не так уж легко отделаться, на что я тут же невольно зажмуриваюсь. Но адреналин уступает место усталости, и я зеваю. Неудивительно. — Как думаешь, что будет дальше? — твои пальцы зарываются в волосы, уже нежно массируя затылок, и я просто расплываюсь под толщей приятных ощущений. — Не знаю. Мы похожи на людей, что сидят против движения в поезде, мы видим наше прошлое и к какому настоящему оно нас привело, но мы не видим будущего, словно его и нет вовсе, но я верю в лучший исход этой драмы, — я действительно верю, что правда, как что-то тайное, бродит в потёмках, ждёт, пока кто-нибудь не осветит ей путь, только вот где взять этот спасительный фонарь я без понятия. — По крайней мере, ещё одна ночь позади, а мы все ещё дышим, — не хмыкнуть просто было невозможно, потому что выживальщики из нас, откровенно говоря, так себе.       Мгновение — и я оказываюсь в плену у тёплых и уютных рук. Но долго наслаждаться атмосферой не пришлось. Четыре выстрела со свистом пронзают воздух неподалёку. — Ты слышал?! Люди. Они где-то рядом, Аарон!