Обманом обручённая

Но как же мог я поступить иначе. Хоть, впрочем, ясно мне действительно одно: Вы ненавидите меня до плача, И мне от этого смешно! «Вы ненавидите меня…» Канцлер Ги

      Ветер навстречу. Ровный бег лошади. Светлая грива, взметающаяся в такт бегу. Как же ей этого не хватало!..       ...Сигюн, не выдержав плена Золотого Чертога, с самого утра пробралась в конюшню и, стараясь не разбудить спящего конюха, вывела Бьяртфакси. Сквозь город она ехала, укутавшись в капюшон, и то ли и впрямь не признал никто, то ли спали добрые асы в такую рань, только никто не чинил ей препятствий.       А когда выехала за высокие ворота города, окинула взглядом простор, лёгший под копыта Бьяртфакси – показалось Сигюн, будто дома она, в Ванахейме.       Но не успела ванийка проехать и мили, как лошадь её забеспокоилась. Подняв морду, тревожно ржёт. Прядает ушами. А после пускается в галоп.       Не понимая, что случилось с всегда послушной лошадью, дева пытается совладать с ней, но безуспешно. Всхрапывая, та и не думает снижать скорость. Сигюн догадывается оглянуться назад – и в следующее мгновение её рука уже сама подхлёстывает Бьяртфакси.       Младший царевич Асгарда собственной персоной. Верхом на огромном волке. И чего не спится на мягких перинах в такую рань?..       Внезапно Бьяртфакси натыкается на невидимую преграду и, как ни пытается вырваться, ничего не может сделать. Отчаянное ржание оглашает окрестности.       – Не мучь животное, – раздаётся ленивый голос. – Слезь с лошади, и я отпущу её.       Локи неторопливо, красуясь, подъезжает к стреноженной лошади. От близости волка та совсем обезумливает. Сигюн, с трудом удерживаясь на бьющейся лошади, выдыхает:       – Ты следил за мной!..       Локи шутовски раскланивается:       – А как ты думаешь, почему тебя так легко пропустили стражники у ворот?.. Слезай с лошади. Поговорить хочу.       – Ну а я не хочу с тобой разговаривать, – заявляет Сигюн, и царевич подъезжает ещё ближе. Бьяртфакси дёргается уже неимоверно, кося на хозяйку жалобным взглядом. Ванийка нехотя спешивается. В ту же минуту невидимая преграда исчезает, и лошадь, сорвавшись, мчится, не разбирая дороги.       Сигюн, с опаской косясь на волка, скрещивает руки на груди.       – Что ты хотел? – хмуро спрашивает она.       – Побыть в твоём прелестном обществе, – странно, в голосе не звучит привычной насмешки.       – Побыл, доволен? Отлично, теперь моя очередь. Избавь меня от твоего общества.       Развернувшись, дева идёт в противоположном Золотому Чертогу направлении.       – Заблудишься, – всё также спокойно и серьёзно говорит Локи, подъезжая к ней ближе. – Садись, довезу. Фенрир подчиняется мне, можешь его не бояться.       – То есть ты прогнал мою лошадь, а теперь предлагаешь ехать на твоём волке?..       – Ну да. Будет шанс познакомиться… поближе, – Локи почти мурлыкает, и от обольстительного тембра его голоса на глаза девы наворачиваются слёзы. Вот за что ей это? Так хорошо начиналось утро...       И надо же было всё испортить этому... царевичу, чтоб его...       – Сигюн, – неожиданно мягко произносит Локи. – У меня нет желания причинять тебе вред. Я хотел лишь поговорить. И да – желательно, что бы ты при этом не могла от меня сбежать.       – Чего ты хочешь? – обречённо спрашивает ванийка, стараясь незаметно смахнуть покатившуюся слезинку.       – Ну для начала – что понесло одинокую деву, находящуюся не в лучшем положении, за город в полном одиночестве? Я бы не сказал, что весь асгардский народ так уж стремится выполнять распоряжения моего отца. Чем дальше от города, тем нравы жёстче.       Сигюн хочет привычно огрызнуться, но внезапно у неё вырывается:       – Я люблю простор. Свободу. Скачку. Когда тебя никто не сдерживает рамками и правилами, положенными для знатной леди. Когда есть только лошадь и ты. У меня на родине потрясающие равнины. Здесь... не так, но... я пытаюсь научиться жить в новом доме.       Последние слова звучат сухо. Дева уже корит себя за то, что разоткровенничалась перед богом обмана. Теперь он явно не преминет поиздеваться над ней…       Но во взгляде царевича нет и намёка на насмешку. Кажется, ему интересно.       – А что ты любишь ещё? – склонив голову, спрашивает он.       Помолчав, Сигюн отвечает:       – Книги. Одиночество. Шумные пышные праздники и фейерверки в конце. Горы. Лошадей, – добавляет она.       Локи мягко соскальзывает с Фенрира, что-то шепчет тому на ухо, треплет по загривку. Блеснув зелёными глазами, волк мягкой трусцой убегает по своим делам. Проводив того взглядом, Локи подходит к Сигюн, но не слишком близко.       – Ты была в Альвхейме?       Та качает головой.       – Там потрясающие горы. Хочешь увидеть? Я знаю тайные проходы между мирами.       Сигюн недоверчиво смотрит на протянутую руку.       – Обещаю вернуть тебя в целости и сохранности! Вместе с твоей невинностью, – вскидывает царевич ладони вверх.       Кровь приливает к лицу девы, но она по-прежнему не двигается.       – Ну же! Сама ведь скучаешь в Золотом Чертоге. В больших дозах он невыносим, тут я полностью тебя поддерживаю. Соглашайся, Сигюн!..       «Я никуда не пойду с тобой, бог обмана!» Дева уже набрала воздуху в лёгкие, чтобы произнести заготовленную тираду...       И тихо выдохнула, ничего не ответив.       Она и впрямь устала от вычурности Золотого Чертога. От того, что не с кем перемолвиться словом, кроме родителей – кругом чужаки, учтиво относящиеся к ней лишь по велению своего царя. И… так давно никто не спрашивал о том, что она любит… Не интересовался ей – пусть и в такой докучливой форме.       Раз уж Локи испортил ей поездку...       Ладонь ванийки медленно ложится в протянутую руку.       …Сигюн обнаруживает себя вцепившейся во что-то тёплое, твёрдое и… кажется, приятно пахнущее. Кругом темно. Голова немилосердно раскалывается от перехода через портал. Немного отдышавшись, она понимает, что здесь не так уж и темно – лишь предрассветный сумрак. Вдали на горизонте уже прорезалась узкая полоска света.       Окончательно придя в себя, Сигюн понимает, что её обнимает младший царевич Асгарда. И, что хуже, – она и сама вцепилась в него как в родную маму.       Задёргавшись, ванийка выворачивается из объятий. Отходит от Локи на пару шагов.       – Ну вот, а я было обрадовался… – насмешливо хмыкает тот. Взмахнув рукой, указывает на северо-восток: – Видишь вон те горы?       Проследив за его жестом, Сигюн восхищённо выдыхает.       Горная цепь в величественных снежных шапках. Заря занимается прямо над ними. Розово-алая, окрашивает она вершины гор, и зрелище это прекраснее блеска драгоценных камней в ванахеймской сокровищнице.       – Хочешь подняться на вершину? Пока поднимемся, заря займётся уже в полную силу, и вид будет потрясающим.       – Но… мы неподходяще одеты, – говорит Сигюн, оглядывая свой слишком лёгкий костюм для верховой езды. Не говоря уж об обуви – плетёные сандалии явно не годились для покорения снежных вершин. Да и камзол царевича тёплым не выглядел.       – То есть, ты неподходяще одета, – уточняет Локи, магией создавая себе дорожный костюм и плащ. Полюбовавшись нахмуренным лицом Сигюн, щелчком одевает и её.       – Хорошо быть магом! – хвастается бог обмана.       …Сигюн теряет счёт времени. Горы требовательны: то пропасти, то завалы по пути. Да и сам подъём с непривычки утомителен. Но эта прогулка – однозначно лучшее, что с ней случилось после приезда в Асгард.       А может, и не только.       – Как же красиво!..       Заря за время их подъёма рассеялась, и теперь золотые лучи вовсю резвятся на снежных вершинах, слепя взгляд. Снег скрипит под ногами, и морозный воздух румянит лица. А внизу…       Озеро. Два, нет, три. Да их здесь с десяток!.. Голубые, синие, лазурные, тонут они в зелени трав. А вон и горная река, бурная, извилистая, будто затаившаяся в ожидании добычи змея. Солнце блестит в синеве озёр, и те кажутся сапфирами, оброненными горными мастерами.       Локи смотрит на Сигюн так, будто сам создал и озёра, и горы, и все девять миров.       И тут до Сигюн доходит. Она провела полдня в чужом мире, с чужим мужчиной, любезно болтая с ним. С врагом отца, с недавним врагом её народа. Она обнимала его при переходе через портал – и пару раз на особо сложных участках подъёма.       А она вообще-то обручена. Она давала клятву верности, и верность – сфера её покровительства.       Восхищение уходит с лица девы.       – Верни меня обратно. – Не просьба – приказ. Сухой и хлёсткий, будто пощёчина.       Тень набегает на лицо царевича. Не говоря ни слова, он открывает проход в Асгард.       В этот раз он Сигюн не поддерживает, и она вываливается из портала мешком на землю. Сам же Локи изящно опускается поодаль. ***       Звук пощёчины оглашает пустой тронный зал.       Локи же вместо возмущения только ухмыляется:       – Сиф!.. Не расстраивай меня – неужели мой брат опозорился на ложе? Право, я не ждал от него подобного, но…       Вторая пощёчина не останавливает его надолго:       – …ты всегда можешь обратиться ко мне, если возникнут какие-то проблемы. Уверяю, я не уроню чести царской семьи.       – Ох и трепло же ты, Локи! – восклицает Сиф. – Так бы и прибила!..       – Без меня бы вы с Тором ещё пять столетий в гляделки играли, – фыркает бог обмана. – Так что именно мне ты обязана своим счастьем.       – В чём-то ты прав, – вынуждена согласиться дева. Приподнявшись на цыпочки, коротко целует его в щёку. – Считай это благодарностью.       И уходит.       – Эй, и это всё? Я не против продолжения!..       Кулак воительницы, показанный из-за спины, ему ответом.       Локи провожает задумчивым взглядом стройную фигуру Сиф. И вот уже другая фигура возникает в воображении – в мокром платье, так соблазнительно прилипшем к телу…       Приоткрытый блестящий рот. Жаркое дыхание. «Локи, я хочу быть твоей… только твоей…» И – бальзамом на сердце – разъярённая физиономия папаши.       С сожалением бог обмана выныривает из грёз. Рано. Ещё рано. Надо посильнее расположить к себе, привязать…       А красива всё же дочь Бальдра. Краше асгардских дев – а младший царевич Асгарда изведал их прелесть не понаслышке. ***       – Дочь! Где ты была? Мы уже хотели идти к Всеотцу, чтобы он послал на поиски стражников!..       Сигюн спешивается с Бьяртфакси, привычным жестом треплет ей гриву.       – Всё в порядке, мама, – отвечает она. – Я всего лишь решила прокатиться. Ты же знаешь, как я люблю ездить верхом!..       – Это всё Форсети, – поджимает губы Нанна. – Сколько раз говорила я ему, что у него не брат, а сестра! Всё равно учил мальчишеским выходкам!..       Бросив поводья подоспевшему слуге, богиня верности вздыхает. Это не первый подобный разговор матери с дочерью. Точнее, монолог Нанны. Сигюн довольно быстро поняла, что её возражения лишь сильнее распаляют мать, а стоит покивать с виноватым видом, как та смягчается. До следующего раза.       Вот и сейчас Нанна, перестав отчитывать дочь, крепко обняла её:       – Предупреждать же надо, Сигюн! Ты не дома в Ванахейме! Чем дальше от дворца, тем меньше веса у царских слов!..       – Прости, мама, я не подумала, – бормочет Сигюн, с ужасом осознавая, что у неё впервые появились серьёзные секреты от родителей. Причём от обоих сразу.       Потому что рассказать о том, где и с кем она провела сегодняшнюю прогулку, она не сможет ни матери, ни – тем более – отцу. Она и себе-то не может толком объяснить, почему согласилась на предложение Локи.       – Я после поездки устала, мама. Пойду к себе, пожалуй, – в смятении произносит богиня верности, и Нанна согласно кивает.       Сигюн доводилось обманывать. Но это было детским враньём: опять поссорилась с близнецами, гуляла там, где запрещено… Стараясь уберечь мать от подобной информации – и себя от последствий, разумеется, – Сигюн считала, что совершает благое дело, лишний раз не тревожа мать. В самом деле, раз с ней ничего не случилось, значит, поводов для беспокойства нет.       Сейчас же у неё образовалась тайна. И её не спишешь на детские шалости. «Надо это прекращать», – думает Сигюн. Поправляет помолвочное кольцо.       И вообще, Фрейр мог бы уже хоть весточку прислать… ***       – Меня тревожит Сигюн.       – Что с ней? – моментально оборачивается Бальдр, отрываясь от своего занятия – натачивания любимого кинжала. Нанна присаживается напротив, складывает руки на коленях.       – Пока ничего. Но я не хочу, чтобы она находилась здесь, Бальдр. Мне за неё страшно. Сердце не на месте.       Бог света недовольно качает головой:       – Нанна, мы уже это обсуждали. К чему переливать из пустого в порожнее? Процедура обмена заложниками совершена, и ради нас её никто не отменит и не поменяет.       – Я знаю, – спокойно отвечает жена. – Но, думается мне, есть средство вырвать Сигюн из цепких рук Одина.       – Какое? – хмурится Бальдр. Не по душе ему эта тема, лишний раз подчёркивающая его несостоятельность как главы семейства. Не защитил…       – Выдать её замуж. Она ведь уже помолвлена, не так ли?       – Да, но… свадьба должна быть через год, по обычаю…       – А мы попросим Ньёрда её ускорить! – с нажимом произносит Нанна. – Когда стоит выбор между соблюдением традиций или безопасностью моей дочери – я предпочту их нарушить!..       Бальдр откладывает кинжал и точильный камень в сторону.       – Тебе же не нравился Фрейр, даром что он наш родич и наследник Ванахеймского престола!..       Жена поджимает губы.       – Ну… не нравился. Он слишком ветреный и избалованный… Но… царские дети другими не бывают. А ей он нравится. Она сама его выбрала, – говорит она наконец. – И пусть уж Сигюн лучше будет в родном Ванахейме с его наследным царевичем, чем в проклятом Асгарде, где я не знаю и спокойной минутки в тревоге за неё!..       – Тише, тише, – успокаивает её Бальдр. – Во дворцах и стены имеют уши.       – У Всеотца, между прочим, двое холостых царевичей, – замечает Нанна. – Как бы не пришло в светлую царскую головушку женить Тора на Сигюн для упрочения мирных позиций!.. Уж лучше Фрейр!..       Бальдр, поднявшись, порывисто обнимает жену.       – Солнышко моё ясное, разумница, – шепчет он. – Мне и в голову не пришло ускорить свадьбу… – Губы его касаются шеи жены, но ванийка выскальзывает из объятий.       – Потому что вы, мужчины, вечно думаете о всякой ерунде, – ворчит она. – Сперва напиши письмо брату и племяннику, потом уже… всё остальное… ***       – Мой царь, – в ледяном зале голос разносится гулко, и Ингвар старается говорить тише. – Мой царь, я прошу аудиенции. У меня тревожные вести.       Лафей, поднявшись с трона, идёт к стене тронного зала. Нажимает неприметный выступ. Стены расходятся, образуя проход в узкую каморку. Там нет посторонних глаз и ушей.       – Что случилось, Ингвар? – вопрошает царь Йотунхейма, садясь напротив своего советника.       Тот молчит, будто не зная, с чего начать.       – Йотуны недовольны, мой царь. Говорят, что источник силы Йотунхейма уж которое столетие прозябает у асов – а царь не движет и мизинцем, чтобы его вернуть. Говорят, не желают видеть наследником недоросля-полукровку, воспитанного в обычае наших врагов.       С каждым словом советника лицо Лафея каменеет. Будто он не ледяной великан, а горный каменный тролль, какие попадаются ещё в горах Свартальвфхейма.       – А ещё говорят, что слишком велика цена за жизнь этого полукровки. Если бы не он – Йотунхейм бы вмешался в войну асов с ванами, и кто знает, как бы тогда запел Одноглазый?..       Из руки Лафея появляется ледяной шар, утыканный иголками. Он швыряет шар в противоположный угол каморки, и Ингвар пригибается – расстояние-то всего ничего, отрикошетит ещё…       У главного советника полно планов, и он совершенно не торопится на свидание с Хель.       – Ты можешь сколько угодно злиться, мой царь, – продолжает он, наблюдая, как шар рассыпается на осколки от мощного удара. – Но ты не сможешь заткнуть рот каждому. Зря ты не нарушил обычай и не женился в четвёртый раз, – тихо добавляет Ингвар.       – Разве не Совет настаивал на сохранности традиций? – мрачно спрашивает царь Йотунхейма.       – Лишь для виду, мой царь, лишь для виду. Возьми ты ещё одну жену – никто бы не возражал. Тем более, если третья оказалась… не совсем привычной к нашим широтам.       – Намекаешь, что мой третий брак был ошибкой?..       Глаза Лафея сверкают бешенством, но Ингвар лишь пожимает плечами:       – Я служу моему царю затем, чтобы говорить ему правду, а не приукрашивать действительность.       Царь Йотунхейма кивком отсылает своего советника. Оставшись один, долго смотрит невидящим взором на ледяные узоры, вспоминая прошлое…       Первая жена, Брита, от Лафея сбежала. Обручили их, не спрашивая мнения ни жениха, ни невесты. Подходящая партия новоиспечённому царю Йотунхеймскому – дочь одного из важных советников.       Исполнив супружеский долг и подарив державе наследника – Хельблинди, Брита без памяти влюбилась в незнатного йотуна и сбежала из дворца, оставив венценосному мужу выцарапанное прямо на полу ледяной – во всех смыслах – спальни послание: «Возвращаю тебе твою свободу. Позаботься о Хельблинди. Прощай».       Лафей вздохнул полной грудью, да не тут-то было.       Совет поднял шумиху: найти беглянку и вернуть в лоно семьи!.. Как посмела оскорбить честь царства, честь мужа – чай, не за холопом каким замужем!.. Позор на все девять миров!..       Не имея ни малейшего желания разжигать огонь там, где его отродясь не было, Лафей быстро и тайно обручился со своей любимой наложницей – Дагни. А в качестве приданого потребовал… принять чужое имя.       А обалдевшему Совету на голубом глазу заявил: да, Брита вернулась. А что подросла на целую ладонь и черты лица заострились – так, скитаючись, голодала, по мужу тосковала, во грехах своих тяжких раскаивалась, вот и похудела да вытянулась. И жена подтвердила: да, раскаялась, осознала и теперь готова вовсю служить царю и Йотунхейму, искупать прегрешения.       И так резво принялась их искупать, что у Хельблинди в скором времени появился брат. Бюллейст.       Не одно счастливое столетие провела царская семья. Хельблинди поначалу косился на мачеху, но та не делала различий между пасынком и родным сыном. Не пыталась оспорить права первенца на престол, протолкнуть Бюллейста. Власть её не интересовала.       В один далеко не прекрасный день Лафея, вернувшегося из очередной дипломатической поездки, встречала понурая стража. Царица, тоскуя в разлуке, возжелала проводить время на балконе верхних этажей дворца, вышивая да любуясь на снежные равнины с высоты в ожидании мужа. Да, видать, наклонилась над перилами слишком сильно, те и не выдержали…       Долго горевал Лафей по жене, уже откровенно называя её Дагни – теперь-то что уж… Приближённые кивали понятливо и сочувственно: о подменном браке и так каждая собака знала, а нравом Дагни была приветлива; не забыла она о своих корнях, взлетев на вершину.       Однако горюй – не горюй, а не стоит жизнь на месте, пока жив. Вот и царю Йотунхеймскому пришлось с головой в политику окунуться, отодвинув сердечные драмы. Обострились отношения с Золотым Городом – не по нраву пришлось Всеотцу усиление позиций Ледяного царства. Потребовал он убрать крепости Йотунхейма, возведённые было в Мидгарде, в подходящем климате. Лафей не раз ездил в Асгард на поклон к Одину, пытаясь доказать, что сосуществование йотунов с людьми вполне возможно – люди предпочитают более мягкие и тёплые широты, оттого расы редко сталкиваются между собой. Но Всеотец был неумолим, угрожая военной силой в случае отказа.       Раздражённый, Лафей тогда оторвался от свиты и бесцельно бродил по Золотому Городу, стремясь принять верное решение. И в каком-то из переулков встретил её. Большеглазую, молчаливую, слишком молодую по меркам асов.       Лаувейю.       Неодобрительным молчанием встретил Совет заявление царя о третьем – последнем дозволенном – браке. И с кем – с чужачкой, с асиньей!.. Тучи уже сгущались над Асгардом и Йотунхеймом.       И скоро, скоро грянул кровавый дождь.       Лафей держал жену всё больше взаперти. Не со зла – напротив, заботясь о её безопасности. Она же почти не говорила, лишь в редкие их встречи смотрела на него огромными зелёными глазищами.       …Через час после того, как в одночасье постаревшему Лафею сообщили о смерти на поле боя сразу двух сыновей, двух царевичей, запыхавшийся гонец принёс ещё две вести. Умерла Лаувейя, не перенеся тягот родов. Оставила после себя сына, наследного царевича Йотунхейма. Спасение Ледяного царства от междоусобной распри.       Один получил те же вести от своих воронов. И быстро сообразил, как извлечь из этих вестей наибольшую пользу. ***       Золотой Чертог бурлит с самого утра. Слуги бегают с озабоченным видом, драя, отмывая, заготавливая еду для завтрашнего пира. Один Всеотец устраивает пир. Только никто не в курсе, по какому поводу.       Кроме царской фамилии, разумеется.       – Вообще-то, Тор, ты мой должник, – ухмыляется Локи, усаживаясь прямо на постель брата. Старший бодро соглашается:       – И впрямь, я задолжал тебе пару сотен пинков и тумаков. И никак не меньше пары десятков приветов от Мьёлльнира. Когда займёмся возвратом долга, братишка? – подмигивает он. – У меня как раз сейчас свободное время выдалось.       Локи возводит очи к потолку:       – И это благодарность за все мои старания!.. Дни и ночи не сплю, стараясь облегчить жизнь старшему брату, а в ответ обещают только колотушки…       – Ну, хватит, Локи. – Тор плюхается рядом с братом, и кровать проседает под их весом. – Прошу: обойдись хотя бы завтра без своих трюков. Для нас с Сиф этот день очень важен.       – Тем больше поводов сделать его незабываемым, – невинно улыбаясь, подхватывает бог обмана.       – Там будет царевич Бальдр с семьёй, – с нажимом говорит Тор. – Оставьте ваши склоки хотя бы на один день, иначе, клянусь молотом, я расшвыряю вас как котят по углам!..       Локи клятвенно заверяет, что не коснётся Бальдра и пальцем. «Правильно. Я не буду с ним сцепляться на помолвке, потому что его там и вовсе не будет».       А вот у его очаровательной дочери не будет причин отказаться от приглашения… ***       Сигюн находит на столике у зеркала фигурку коня. Конь золотой, грива и копыта алыми рубинами украшены, глаза – агаты чёрные.       Отчего-то ног у коня восемь.       Ванийка точно помнит, что запирала дверь, уходя. Кто мог войти сюда, пока она была в обеденной зале? Слуги? Но слуги не подбрасывают гостям золотые безделушки. Разве только по велению господ. Или точнее – господина.       Только одному асу она говорила о своей страсти наездницы.       …Сигюн находит Локи на нижних этажах дворца. Протягивает золотого коня со словами:       – Совсем не осталось чести у того, кто вламывается в чужие покои в отсутствие хозяина, будто вор ночной.       Локи вздёргивает бровь:       – А я думал, воры уносят добро, а не приносят в дар.       – Мне не надобен сей дар, – отвечает дева. – Забери его, бог обмана. И оставь меня.       Отсвет от пламени факелов, развешанных по стенам, пляшет по лицу царевича, добавляя то ли древней мудрости, то ли вечно юного обаяния. Ванийка отводит взгляд, не понимая, отчего становится ей столь тревожно. Будто перед прыжком в ледяную воду, где переплетаются страх и предвкушение.       – Дар в обратный дар не приносят, – возражает Локи. Скрестив руки на груди, пристально смотрит на Сигюн.       Та пожимает плечами – и конь со звоном впечатывается в стену. Из переднего его копыта выпадает рубин и подкатывается под ноги царевичу.       Машинально подобрав камень, Локи какое-то время бездумно подбрасывает его на ладони. Потом, не глядя, забрасывает его в ответвление коридора и, насвистывая, уходит в противоположную сторону. ***       В покои Фрейи, царевны Ванахеймской, мало кто дерзает заходить столь легко и непринуждённо, как её брат – Фрейр. Он старше лишь на полчаса, но закон неумолим, и обязанности и права наследника – за ним.       – Фрейр! – капризно тянет царевна. – Ты же обещал после обеда… что это? – с живостью перебивает она сама себя, замечая в руках царевича свиток.       Подняв взгляд, замечает, что Фрейра буквально распирает какая-то новость.       – Сестричка!.. Думаю, тебе не слишком придутся по душе мои вести, но я обязан с тобой поделиться.       Богиня красоты возводит глаза к потолку:       – Только не говори, что тебе написала наша кузина.       – Ты почти угадала, – говорит Фрейр, и сестра слышит улыбку в его голосе, не видя лица. – Только не Сигюн, а дядя Бальдр. Он предлагает не выжидать по обычаю года, а сыграть свадьбу, не мешкая.       Брови на прекрасном лице вздёргиваются в удивлении:       – А к чему бы такая спешка?.. И что скажет на это папенька? Он вечно талдычит про необходимость сохранять лицо! – после этих слов одновременно морщатся оба. Ньёрд, овдовев, отчитывал неугомонных близнецов за двоих.       Правда, помогало это не слишком.       – Не поверишь, Фрейя – отец согласен! Уж не знаю, что ему брат написал, только он, как своё послание дочёл, объявил, что мы собираемся в Асгард. Ты ведь поедешь с нами, сестра? – Фрейр наклоняется, заглядывая в лицо богини красоты.       Та вздыхает, разглаживая платье на коленях:       – Фрейр, брат… видишь ли… меня не будет на твоей свадьбе.       И частит, предупреждая возражения:       – Мне как раз пора ехать за ожерельем. Я ведь говорила, что братья Брисинги взялись за мой заказ?.. Но, чтобы ожерелье обрело необходимую силу, мне нужно присутствовать при завершении. Магия, дорогой брат. Надеюсь, свадебный наряд на тебе будет смотреться не слишком нелепо. – Чмокнув брата в лоб, Фрейя отворачивается к окну, всем видом давая понять, что разговор окончен.       – Фрейя, это не смешно! – повышает голос царевич. – Сигюн тебе всегда не нравилась, но она нравится мне, понимаешь? Мы всегда делили всё на двоих, сестра, и в лучший мой день ты не разделишь мою радость? Променяешь на побрякушки? Да я завалю ими для тебя хоть весь дворец!..       Сестра разворачивается. Их лица, столь похожие друг на друга, теперь на одном уровне.       – Ты прав, – тихо говорит она. – Когда-нибудь нам всё равно придётся вырасти… Оторваться друг от друга. Просто… я не думала, что это так быстро произойдёт.       – Даже и женатый, я ведь буду здесь, сестричка, – хмыкает Фрейр, обнимая сестру. Та обвивает руками его шею, и оба замирают так.       Со стороны вольными показались бы объятья и нежности, которыми обменивались близнецы, давно выйдя из детской счастливой поры. Но не влекло их друг к другу как мужа и жену, хотя никто в Ванахейме не удивился бы и не осудил подобного – родственные связи у ванов считались в порядке вещей. Истинно братская любовь и нежность связывала царевича и царевну Ванахеймских. Видя в лице другого отражение себя, находили они ту же близость и в душах друг друга.       – Ну так сделай милость: поскорее возвращайся, – раздражённо бросает Фрейя, выпутываясь из объятий.       Сватались к Фрейе, пленённые её красотой, не один раз знатные ваны и – ещё до войны – асы. Никому не возжелала она ответить согласием, не желая покидать отцовского дома да разлучаться с братом, что был будто продолжением её самой.       А тот и не оценил её порыва, с лёгкостью выбрав себе невесту. Да ещё ту, что необъяснимо раздражала Фрейю с самого детства…