Обманом обручённая

–Ах, с вами вижусь я, милорд... – Затем, что я вам дорог? – Ах, нет, затем, чтоб вам сказать: нам видеться не след. – Но без меня уже ль ваш день не скучен и не долог?.. –Я не сказала «да», милорд. – Вы не сказали «нет». К/ф «Д’Артаньян и три мушкетёра»

      Стук в дверь заставляет Сигюн напрячься. Мало кто наносил ей визит здесь, в Золотом Асгарде, кроме родителей. Но те стучат по-иному.       Кому могла понадобиться заложница?..       – Сигюн! – Фрейр, радостно улыбаясь и распахнув руки для объятий, переступает порог покоев. И оказывается слишком близко к ней, потому что дева даже не пытается отступить, чтобы дать ему возможность спокойно войти.       – Сигюн, дорогая? – ван заглядывает в глаза пребывающей в ступоре деве. – С тобой всё в порядке?..       – Да. Да, конечно! Фрейр, я так рада тебя видеть, наконец-то ты приехал! Я тут уже… – богиня верности замолкает, с ужасом осознавая, что не помнит, сколько находится в Золотом Городе. Стремясь заглушить растущее смятение, Сигюн делает шаг навстречу жениху.       Крепкие руки обнимают в ответ, прижимают к себе. Но вместо долгожданной радости – глухая тоска, подкатывающая к горлу. Невидящими глазами Сигюн смотрит за спину Фрейра – и понимает, что больше всего хочет выпутаться из объятий. Те внезапно кажутся клещами.       Она пытается отстраниться, но Фрейр не отпускает. Прижимает к себе крепче, шепчет что-то малопонятное, а потом поворачивает голову и накрывает девичьи губы своими.       Сигюн послушно отвечает. Но коварная память услужливо подбрасывает – празднество, вечер, танец… Поцелуй – на который хотелось отвечать, который хотелось продолжать…       Дева злится на себя за такие мысли. Загоняет их поглубже. И, прильнув к Фрейру всем телом, обвивает его за шею и сама перехватывает инициативу в поцелуе.       – Ммм… – Фрейр явно удивлён и обрадован такой переменой в невесте. Та никогда с такой страстью его не целовала.       Ван бы уже рад вдохнуть воздуха, но дева не отпускает его, целуя рьяно, жадно, пытаясь выбросить, вытравить воспоминания об иных устах. Ядовитых. Порочных. Умелых и нежных…       – Ай!..       Фрейр наконец разрывает поцелуй и отстраняется. Сам.       – Сигюн, я, конечно, рад твоей страсти, но всё же кусаться зачем?       Языком он ощупывает нижнюю губу. Солоноватый привкус. Кровь…       – Извини, я соскучилась по тебе, Фрейр. Сильно.       Когда она научилась так хорошо врать?..       Нанна, как в детстве, гребнем расчёсывает густые волосы дочери. Отблески свечей золотят упавшие на спину локоны.       – Наконец-то ты выйдешь замуж, дорогая, – умиротворённо говорит мать. – У меня сердце не успокоится, пока ты не вернёшься обратно на родину. Но твой выбор накладывает ответственность большую, чем любая другая партия. Готова ли ты к ней?       – Ты спрашиваешь, готова ли я стать твоей царицей? – с нервным смешком спрашивает Сигюн, и Нанна в ответ легко шлёпает её гребнем:       – До этого ещё далеко!.. Твой дядюшка в расцвете сил и явно нескоро уступит своё место.       – Да я и не тороплюсь, – пожимает плечами дева.       Будучи членом царской фамилии, богиня верности не понаслышке знала, какое бремя представляет собой власть, и не очень-то жаждала её. Но клятвы, которыми они обменялись с Фрейром, включали в себя не только договорённости влюблённых, но и обещание служить Ванахейму, когда придёт их час.       …Отчего-то в последнее время она особенно не торопится. И даже знание о скором возвращении домой не радует Сигюн. Хотя, став заложницей, она буквально задыхалась в чопорности Золотого Города. Когда же остались считанные дни до возвращения, Асгард, будто в насмешку, повернулся к ней другой стороной.       Оказывается, есть своя прелесть в его строгой, устремлённой в небо архитектуре. В выверенных, чётких узорах, что встречаются всюду – от росписи стен до вышивки на нарядах. Даже с ухоженным сверх меры садом дева готова примириться…       А может, дело вовсе не в чертогах и садах?..       – Мама… – осторожно начинает Сигюн. – А когда ты выходила замуж за папу, ты… как ты себя чувствовала?       Опустив гребень, Нанна прикрывает глаза. На губах поселяется мечтательная улыбка.       – Я ужасно боялась, что всё пойдёт не так, – отвечает она, и голос её непривычно мягок и расслаблен. – Хотела, чтобы были соблюдены все традиции, и очень боялась что-нибудь забыть или сделать не так. Много позже я поняла, что это не самое главное.       Сигюн хочется горько рассмеяться. Мать переживала об очерёдности шагов в обряде обручения. Счастливая…       Ничего, сразу после свадьбы она уедет обратно в Ванахейм, в тишину и покой родных лугов, и там забудет и золотые стены Асгарда, и…       Никаких «и». Она дочь второго в царстве лица, а теперь ещё – и будущая царица. Невеста, без пяти минут жена наследного царевича ванахеймского.       И она не забудет о своём долге. ***       Ньёрд смотрит на йотуна с некоторым раздражением. И ради этого он отрывался от созерцания любимой стихии, возвращался в надоевший дворец?..       – Что ты хочешь, посланец Лафея? – сдержанно спрашивает он. – Мы обсуждали вопрос поставок продовольствия на минувшей луне. Я могу повторить: Ванахейм истощён после войны с Асгардом, цену мы не снизим.       – Я говорю не от имени царя Лафея, – с достоинством отвечает неизвестный йотун. – Йотунхейм располагает многими силами, не все из них известны в других мирах.       Ньёрду хочется недоверчиво хмыкнуть, но он обуздывает себя. Долгие годы царствования научили рассматривать любую, даже незначительную на первый взгляд возможность.       – Тогда изложи своё дело.       Наклонившись ближе к царю ванахеймскому, йотун тихо говорит:       – Мой разговор конфиденциального свойства.       Ньёрд жестом отсылает стоящих поодаль слуг. Вопросительно смотрит на великана.       Тот отрицательно качает головой:       – Ещё более конфиденциального.       – Что, прикажешь потратить на тебя локию?*       Тот кивает. Нахмурившись, Ньёрд велит принести дорогой артефакт.       Изобретение бога обмана, названное по его имени, позволяло ненадолго скрыться от взгляда Всевидящего Стража. Локии мгновенно приобрели бешеный спрос во всех мирах, кроме Хельфхейма, но Локи никогда не брал плату банальным золотом. Вступать же в сделку с Обманщиком находилось не так уж много желающих. Самые ушлые маги, правдами и неправдами заполучив оригинал, бросились изготавливать нечто похожее. Но такие артефакты работали через раз, наводнив, однако, магические лавки. Спрос на локии не ослабевал, несмотря на запреты Всеотца, подкреплённые рейдами стражи.       …Раздавив полупрозрачный красноватый кристалл и подождав, пока его вместе с посланцем укутает лёгкий туман, Ньёрд кивком показывает, что можно говорить.       – Досточтимый царь Ньёрд. Моё имя Ингвар, но оно не скажет тебе ничего. Должность же моя – главный советник царя йотунхеймского – обязывает быть в курсе настроений народа. И наш народ не желает видеть своим царём приёмного сына Одина.       Ньёрд откидывается на троне, увитом виноградной лозой. Стебелёк щекочет ему шею, но ван не обращает на это внимания.       – Продолжай, – кивает он.       – Мы знаем о войне Асгарда и Ванахейма. Знаем мы и то, что владыка ванов жаждал бы большего, чем перемирия. – Ингвар замечает, как вновь нахмурился Ньёрд, но продолжает: – Знаем мы и об обмене заложниками, через которых связаны руки для любых действий. Но, думается мне, есть средство, что послужило бы к обоюдному удовольствию, позволив ванам отплатить Одноглазому, а йотунам – избавиться от непотребного царевича. И средство это – заложники.       – Я не собираюсь подвергать опасности своих родичей, – прерывает царь. Но не столь уверенно, как хотелось бы.       Ингвар улыбается:       – И не нужно. Всем известна вражда Локи с твоим братом, царь Ньёрд. Что, если он спровоцирует Локи? При его вспыльчивом характере это нетрудно. Одноглазый будет скомпрометирован, ты сумеешь надавить на него, а народ Йотунхейма в праведном возмущении отвергнет царевича, поднявшего руку на беззащитного заложника!..       Ньёрд задумчиво рассматривает йотуна. Спрашивает:       – Разве в Ледяном царстве не начнётся смута? Мне ведомо, что у Лафея не осталось иных наследников.       Поведя плечами, великан отвечает:       – Народ Йотунхейма, возрадовавшись, что царь-полукровка ему более не грозит, сам изберёт достойного.       Алые глаза Ингвара торжествующе сверкают, не оставляя сомнений, кто же окажется достоин ледяного трона. ***       Летит по синему небу сокол. Разрезают воздух крепкие крылья. Стелется внизу земля с её полями, лесами и морем на окраине Асгарда. С асами, не подозревающими, что невзрачный сокол наблюдает за ними, разговоры нужные подслушивает да запоминает. До чего хороша всё же Фрейина накидка!..       Вот уж Чертог Золотой близок. Хотел было Локи по привычке влететь в окно под крышей да там обернуться, от чужих глаз подальше. Да привлекла его внимание пара, в саду на качелях сидящая.       Спустился сокол на дерево, листвой зелёной укрылся, слушает да наблюдает. Царевич ванахеймский соловьём заливается, видать, впечатление на невесту произвести хочет. А та и отвечает вроде бойко, да в очах её синих тоска затаилась, ровно змея подколодная.       Усмехается недобро про себя Локи. Сработал план, очарована им девица, хоть и скрывать то пытается – от себя самой в первую очередь. Да только обманывать можно кого угодно, лишь бы не себя. То – последнее дело, запутаешься и пропадёшь, богу обмана ли не знать!..       А Фрейр невесту за плечи приобнимает, на ушко что-то нашёптывает – не слышно соколу с высоты, что именно. И злость берёт на вана. Так бы, кажется, голыми руками и придушил!..       Встряхивает Локи птичьей головой, дивится себе. Несвойственны ему никогда такие желания были, другими методами он действовать привык. Добрая драка – это по части Тора. Не мог же он от него придури нахвататься?..       А ван прощается с Сигюн, руку той на прощание целует. Зовёт проводить, да та отнекивается, ещё в саду погулять хочет, в тени зелёной.       Слетает сокол с дерева, кружит вокруг девы. Та, удивлённая – не замечала за Одином страсти к соколиной охоте – протягивает руку, и птица моментально усаживается на подставленную ладонь. Улыбается ванийка. Гладит в задумчивости жёсткие перья на загривке, не боится хищной птицы.       И отшатывается, когда сокола, с руки вспорхнувшего, окутывает зелёное сияние.       – Не знал, что тебе столь по душе животное царство, а то бы уж давно кем обернулся, – заявляет Локи, пряча соколиное оперенье за пазуху.       – Было бы чем хвастаться – краденой накидкой, – отвечает богиня верности. – Ты не только Обманщик, но ещё и вор. А ну отдай то, что принадлежит Фрейе!..       Требовательно протянутая рука. Сверкающие гневом очи. Бог обмана подавляет восхищённый вздох. Бальдр может быть спокоен – красота его будет процветать в веках благодаря дочери.       – Есть преступления и похуже, чем воровство, – возражает царевич. – Например, выходить замуж за того, кто тебе не люб.       Хрупкие плечи едва заметно вздрагивают, и Локи мысленно отмечает, что попал «в яблочко».       – То не должно тебя касаться, – гордо ответствует богиня верности. – Отдай накидку.       – Не всё так просто, моя очаровательная леди. Я добывал её, с риском пробираясь через посты ваших воинов – так себе дозоры, надо сказать. Но всё же это мой трофей, и просто так я его не отдам.       – Ты требуешь откупа за чужое добро? Воистину, нет в тебе чести.       Хитро улыбаясь, Локи продолжает:       – …но я согласен отдать накидку всего лишь за один твой поцелуй.       Сердце девы ухает вниз, но ничем не выдаёт она свою слабость. Твёрдо говорит:       – Ты просишь невыполнимую плату. Я невеста Фрейра, и я верна своей клятве.       – Тогда не видать Фрейе соколиного оперенья, – притворно вздыхает Обманщик, пряча накидку за пазуху. Поднимает взгляд на Сигюн, смотрит ей прямо в очи. – Ты же не любишь Фрейра. Я слышал ваш разговор сегодня. Поверь, влюблённые ведут себя иначе.       – Тебе откуда знать о любви? – всё также твёрдо отвечает дева, но голос её чуть дрожит.       Локи, слыша эту дрожь, внутренне ликует. Она сомневается, она не уверена в своих действиях, какой бы каменной не казалась… Значит, надо бить сразу и сильно, чтоб сомнения стали ещё больше, поглотили её целиком, не оставив ни шанса.       – От столь близких браков нередки дурные дети, – говорит он наконец, и Сигюн заливается краской. Локи продолжает с великолепной небрежностью: – Если тебе так уж не терпится выйти замуж – могла бы выбрать для этого кого-нибудь другого. Например, меня.       Короткий нервный смешок ему ответом. Сигюн не находит слов против столь наглого заявления. А царевич, скользнув ей за спину, жарко нашёптывает:       – Я ведь нравлюсь тебе, Сигюн. Твой танец, твой поцелуй… Даже то, что сейчас ты стоишь здесь, говорит, что тебе я небезразличен. Ты же запала мне в душу с того мгновения, как увидел я тебя, стоящую пред собранием асов. Так стоит ли идти против зова сердца, моя прекрасная богиня?..       Обволакивает шёпот Обманщика, будто шёлк тончайший – куда там Фрейру…       Разворачивается к нему дева. Потянулся к ней бог обмана за поцелуем было, да так и замер с ртом приоткрытым. Будто выросла Сигюн. Платье за ней не шлейфом – бурей да грозой стелется. Очи молнии мечут – куда там громовержцу!.. Голос гремит – пол-Асгарда слышит:       – Я Сигюн, дочь Бальдра, богиня верности, будущая царица ванахеймская! Никто не смеет порочить моё светлое имя, имя моей семьи и моего народа! Убирайся вон, Обманщик!..       Взмахнула правой рукой богиня – и отлетел Локи в сторону. В дерево врезался, на клумбу, недавно щедро политую да удобренную, шмякнулся. Сидит в грязи да удобрениях перемазанный, подняться пытается, да больно скользкая земля под ногами.       Сигюн же, походкой царственной к нему подойдя, без стеснения ухватилась за торчащий из-за пазухи край оперенья да и вытянула.       – Это со мной побудет, – молвила она на прощание, оставив поражённого царевича сидеть в глупой позе да камзоле измазанном. ***       У Одина давняя традиция – по вечерам пить подогретое вино. Чашу ему приносят в один и тот же час каждый вечер в покои.       Локи, привычно укрывшись от взгляда Стража, столь же привычно достаёт порцию яда. Отвинчивает крышку. Вытянутая рука с сосудом, полным отравы, замирает над чашей вина.       День за днём он подливает порцию яда приёмному отцу. И яд начал действовать. Всё чаще он замечает, как Один останавливается передохнуть там, где раньше бы и не помыслил. Отрава действует медленно, подтачивая его изнутри, будто гниль, заведшаяся внутри мощного красавца-дуба. С виду он всё также величав, но, невидимая глазу, гниль захватывает всё большие площади, и, наконец, тот рушится при первой же буре.       …Локи до сих пор не отдаёт себе отчёта в том, почему травит приёмного отца. Он знает, что трон Асгарда должен будет занять Тор, и не планирует захват власти. Ему вообще не очень-то интересна власть. Понимая, что лучше быть царевичем, чем свинопасом, Локи с удовольствием пользовался благами своего положения. Но власть сама по себе не влекла его, также, как не влекло и золото – оттого и Гулльвейг когда-то не сумела его подчинить. Будучи царевичем, бог обмана купался в роскоши и внимании, не желая увеличивать объём ни первого, ни второго.       Отчего же прозрачные капли раз за разом срываются в питие царя асгардского – из его рук?..       Локи знает, что Одина не так-то просто убить. Долгое время употребления яда, которые иного отправили бы к Хель в считанные минуты, принесли Всеотцу лишь лёгкую слабость. Оттого Локи и не воспринимал попытки отравления серьёзной попыткой убийства. Будто ежевечерний ритуал был частью балаганного представления, которые он так любил – смотреть и устраивать.       Теперь же, когда Один стал всерьёз сдавать, каждый вечер над чашей даётся Локи всё сложнее. Поступок его уже не списать на злую шалость, на испытание прочности. С каждой каплей яда он отдаляется от Асгарда. Предаёт его царя.       Убивает приёмного отца.       Познакомившись с родным отцом, Локи, как бы ни злился на Лафея, всё же проникся к нему сыновними чувствами. Слишком печальным и гордым был владыка Йотунхейма, не единожды потерявший семью. Обычай запрещал обзаводиться женой и детьми – законными – в четвёртый раз, да Лафей и не жаждал, привязавшись к сыну, несшему в себе черты последней его любимой женщины.       Видя Локи раз в году всего трое суток, Лафей пытался было держать маску сурового владыки Ледяного царства, но хватало его ненадолго. Он старался за короткий срок как можно большему научить сына, показать ему особенные места своего мира, рассказать об обычаях. Посидеть вдвоём в малом ледяном зале, любимом своём месте, рассказывая истории и легенды Йотунхейма да слушая в ответ рассказы сына о жизни в Золотом Городе.       Царь Йотунхейма был непримирим по отношению к Асгарду и его царю. И сознание, что последний оставшийся в живых сын, наследник ледяного трона, живёт в их мире, по их обычаям и называет отнявшего у Лафея всё отцом – не раз становилось поводом для ссор.       Не желая тратить и без того краткое отпущенное время на разборки, Локи, сделавшись богом обмана, стал практиковаться в сем искусстве, убеждая отца в своей ненависти к асам и приёмной семье. Через некоторое время Лафей ему поверил. И стал предлагать отомстить Одину, убив его – желательно вместе с остальной семьёй. А после под шумок выкрасть Ледяной ларец.       Услышав это впервые, Локи с трудом удалось не выдать своих чувств. Представить, что он лишится Фригг и Тора, а тем более – собственной рукой убьёт их, он не мог и в жутчайшем кошмаре.       А вот Один…       Один выкрал его младенцем из родного мира, сделав заложником, распорядившись его будущим – и настоящим. Один рассказал ему о том, что он приёмыш в семье – а мало кому по нраву те, кто приносят дурные вести. Один отправил его в Йотунхейм, ограничив пребывание там тремя днями и ни мгновением дольше. Когда Локи намеренно проигнорировал сигнал цепочки о том, что время истекло (та слегка нагревалась), он едва сумел открыть портал в Асгард и вывалиться в него – цепь принялась методично сжиматься, лишая его воздуха.       Он тогда устроил Всеотцу знатный скандал, обвиняя во всех грехах. Манеры были забыты: обернувшись йотуном и плюясь вперемешку льдом и пламенем во все стороны, Локи орал на Одина, высказывая всё накопившееся за совместно прожитые годы. Всеотец, обладая крутым и горячим нравом, который смягчить удавалось лишь Фригг, и то не всегда, в долгу не остался. Послушать и посмотреть на перебранку царя и царевича сбежался весь Золотой Чертог. Правда, держаться слушатели старались на почтительном расстоянии – попасть под горячую руку двух взбешённых богов желающих не было.       После этой размолвки у Локи закрались первые сомнения, что приёмная семья была бы куда веселее без своего главы. И последующие слова Лафея о мести и возвращении Йотунхейму былого величия падали уже на вспаханную почву.       Долго ещё сомнения эти оставались лишь сомнениями, брошенными в запале словами отрока, поссорившегося с родителями. Но время шло, и двуединая природа Локи тянула его в разные стороны – к двум семьям, к двум мирам. Как неприкаянный, носился он меж двумя царствами, ни в одном не находя надолго покоя. Терзаясь, стал он проклинать Одина уже и за то, что тот позволил ему узнать родину и Лафея. Мнилось ему, что жить асом и не знать правды было бы проще…       И в один далеко не прекрасный вечер, когда царевич вернулся после очередной вылазки в Йотунхейм, первые капли яда упали в питьё Одина.       …Стряхнув воспоминания, Локи обнаруживает себя с застывшей рукой, крепко сжимающей склянку с ядом. Казалось бы, чуть накрени её – и капли прольются; будучи бесцветными, смешаются с вином, превращая то в отраву.       Отчего же он медлит? Отчего будто дрожит рука, привычная и к оружию, и к магическим пассам?.. Его действия всё больше походят на убийство – и убийство подлое. Но не это тревожит Локи – он бог коварства, и он знает, что в открытом бою Одина не победить.       Теперь он всё чаще задумывается о том, как отреагируют Тор и Фригг на смерть Всеотца. Не то чтобы он раньше не осознавал, что потеря отца и мужа станет для них тяжкой утратой. Но видения рыдающей Фригг и бледного, потрясающего молотом Тора заставляют дрогнуть руку, не ведающую сомнений.       Особенно в случае, буде обладатель молота прознает, кто виновен в смерти Одина… Локи не уверен, что всего колдовского искусства ему хватит тогда, чтобы укрыться от разъярённого брата.       Но не только лишь страх заставляет его медлить.       Один всегда называл его сыном. Порой столь подчёркнуто, что это неимоверно раздражало. Не переваривая пафос и самолюбование – в других, Локи порой бесился с этой его привычки, едко высмеивая её. Но и сам он не мог перестать называть Одина отцом – даже после знакомства с Лафеем.       Всеотец более любил родного сына, и Локи по здравом рассуждении не мог его за это винить. Но не мог он и обвинить его в ущемлении собственных прав – Один воспитывал обоих сыновей как наследных царевичей. Бог обмана не мог не понимать, что победитель мог запросто отдать младенца-заложника семье распоследнего свинопаса, где ни видать бы ему было ни образования, ни магии с воинским искусством, ни прочих привилегий.       На вопрос подросшего Локи: «Почему ты усыновил меня, а не отдал любой асгардской семье на воспитание?» Один ответил просто:       – Я полюбил тебя с той минуты, как взял на руки среди льдов Йотунхейма. И понял, что ты будешь моим сыном.       В устах скупого на признания Всеотца эти слова поразили царевича до глубины души. И, хотя после он не раз колко их высмеивал – «ты сына посадил на цепь, будто собаку дворовую!..» – перестать считать Одина отцом Локи не мог.       …Быть может, ещё не поздно всё остановить? Прямо сейчас – завинтить склянку с ядом, выбросить её в Бездну, подлить – чего добру пропадать! – кому-нибудь из советников?.. Если перестать подливать отраву, Один оправится быстро.       Что на это скажет Лафей? Он уже не верит ему – богу обмана. Локи и сам не знает, может ли он доверять сам себе.       Он ни в чём не уверен.       Лицо Одина вновь возникает у царевича перед глазами – уставшее, будто принявшее на себя всю скорбь девяти миров. А следом проступает другое: синекожее, гордое и озлобленное. На Асгард. На Одина. На него, Локи, медлящего с расправой.       Чей он сын? Как ему в итоге действовать, в чьих интересах?.. Он бы рад ответить «в собственных», но не знает, кто ему более интересен – Один или Лафей.       А кто он сам? Бог огня? Ледяной великан? Полукровка, чужой и нежеланный всюду, будто незваный гость?..       Рука, застывшая на весу над чашей, начинает ныть от напряжённой позы. И, когда бог обмана уже готов завинтить злосчастную склянку, оконная рама сбоку от него хлопает от порыва ветра. Локи вздрагивает от неожиданного звука, и склянка в руке, качнувшись, роняет яд в вино.       Холод охватывает было бога обмана, но лишь на малое мгновение. Почти сразу приходит злорадство – так тебе и надо!.. – и облегчение. Больше не надо делать выбор, метаться и колебаться. Судьба решила за него.       Так тому и быть. ***       Один, откинувшись, сидит на своём ложе, готовясь ко сну. Вот только вина на ночь принесут… Слуга осторожно вручает вечернюю чашу царю, и, поклонившись, уходит.       Оставшись в одиночестве, царь Асгарда с безучастным выражением лица поводит носом над чашей. И, горько усмехнувшись, швыряет её в стену.       Отблеск свечей, что стоят у изголовья, мерцает на стекающем вине. Будто алая кровь с жертвенника льётся…       Тихий скрип двери заставляет Всеотца обернуться. На пороге стоит Фригг.       – Опять? – печально спрашивает она, замечая натёкшую лужу.       – Разумеется! – сварливо отвечает Один. – Ты всё ещё ждёшь, что он одумается? Пора признать, что мы пригрели на груди змеёныша, – с горечью добавляет он.       Вздохнув, царица пересекает покои и присаживается рядом с мужем. Плечи её никнут. Клонится вниз всегда горделиво повёрнутая голова.       – Может, Локи ещё одумается… – тихо произносит Фригг.       Один не даёт ей договорить:       – Уж который год я это слышу от моей сердобольной царицы!.. Только что-то не видно следов раскаяния в мерзавце, что кусает руку, кормящую его. А мне, признаться, уже поднадоел этот балаган с притворной слабостью. Мне хочется отойти от дел спокойно…       Царица асгардская не отвечает. Уже и ей всё сложнее верить в приёмного сына…       Только вдвоём они и знают о том, что Локи пытается травить Одина.       …Обнаружив яд в чаше впервые, Всеотец мысленно перебрал в уме пару сотен возможных врагов, жаждущих его смерти. На следующий вечер, когда история повторилась, количество сперва увеличилось до трёх сотен, а после резко сократилось до полусотни.       Один взялся выяснять, чьих рук это дело, самолично, не доверяя столь тонкое дело прислуге. Воспользовался отводом глаз, коим владел в совершенстве. И, простояв незамеченным едва ли не на расстоянии руки от приёмного сына, подливавшего что-то в его расписную чашу, едва удержался, чтобы не испепелить того Гунгниром на месте.       Но – не захотел лишаться возможности поддеть Фригг, уделявшую неоправданно много, на его взгляд, внимания младшему. И та попросила подождать, веря в то, что Локи передумает. А после Всеотец и сам вошёл во вкус, подыгрывая сыну и мастерски изображая растущие день ото дня слабость и усталость.       Что, конечно, не отменяло горечи царя и царицы от каждой новой чаши с отравой.       – У меня такое предчувствие, что скоро всё должно разрешиться, – говорит Фригг, и Один вздыхает: с предчувствиями царицы спорить – себе дороже. – Будто сбираются облака в тучи, темнеют, набухают – и всё никак не прольются дождём. Но дождь вот-вот хлынет, и блеск молний осветит тьму.       – Хорошо бы, коли так, – приглаживает бороду Всеотец. – А то уж очень хочется мне нашего громовержца просветить, как его обожаемый брат развлекается… Молнии с громами тогда детской забавой покажутся!       Грустная улыбка трогает губы Фригг:       – Пожалуй, более изощрённое наказание для Локи и впрямь выдумать сложно…