По краю

На первом же занятии с первогодками я специально торможу у входа, надеясь выловить парня перед началом и попросить прощения, но людской поток оказывается слишком стремительным и у меня ничего не выходит. А вскоре после начала он заставляет меня усомниться в принятом решении. Нет. До открытого конфликта у нас так и не дошло, но только благодаря моей выдержке, а не из-за заслуг Криста. Он наглухо игнорирует мои просьбы и замечания, нарушает дисциплину, болтает, почти не скрываясь, и саботирует выполнение упражнений. Мои окрики эффекта не приносят. Остальные первогодки с жадным вниманием следят за развитием событий. Этого я позволить уже не могу – нужно работать на авторитет, чтобы потом он работал на меня, а эта заноза портит все планы. Потому мой голос полон холода и уверенности, когда я невзначай после прощальной речи произношу: - Перават, задержитесь или я буду вынужден сообщить вашим наставникам. – злой взгляд не меняет моего выражения лица, хотя по спине скользит холодок. Выходящие сокурсники кидали на него сочувствующие взгляды, а на меня – настороженные. Парень всё сильнее хмурился, но продолжал стоять на месте гордо задрав подбородок. Не удивительно – строить их должны третьекурсники, но никак не мы. Наша задача состояла в развлечении, обучении гимнам, речам и пояснении нюансов обучения и студенческой жизни новичков. Даже мои сокурсники смотрели на меня с лёгким удивлением, но так же понятливо направились прочь из зала для собраний. Не прошло и пяти минут, как мы остались наедине. Крист так же не двинулся с места, оставаясь в центре опустевшего помещения. Дождавшись пока за последним выходящим закроется дверь, я неспешной, почти вальяжной походкой направился к младшему, хотя нервы звенели натянутой струной. Тот смотрел волчонком, но не сказал ни слова, даже когда я бесцеремонно, переступая через все правила этикета, вторгся в его личное пространство. Мы стояли так близко, что почти соприкасались носками туфлей. Тишина почти потрескивала от растущего напряжения, но никто не хотел уступить. Понимая, что инициатива исходила от меня, я первым нарушил молчание. - Ты не хотел бы объяснить, что ты тут устроил, Нонг’Крист? – он крепче сжал зубы, позволяя заметить чётче обрисовавшуюся линию челюсти, но не отвёл взгляда. - Не понимаю, о чём ты, Пи’. – вот значит как? Ладно, время у меня есть, я позволю себе играть по твоим правилам. - То есть ты считаешь, что у меня не было причин попросить тебя задержаться, 0206? – замечаю, как глаза напротив на секунду чуть расширяются. Да, пусть ты и не надел именную табличку, но твой номер я помню. - Не имею ни малейшего представления, Пи’. – а взгляд полон вызова настолько, что кажется, стоит протянуть руку и можно будет почувствовать пальцами натянувшуюся между нами невидимую нить. Улыбаюсь самыми уголками рта, осознавая, что раздражение уступает место совсем иным чувствам. В целом, оставив его, я уже достиг цели, которую преследовал – показать новичкам, что шутить со мной не стоит. Но что-то мешало сделать шаг назад и отпустить мальчишку, хотя я был практически уверен, что больше он не позволит себе настолько вызывающе себя вести. Чего бы он не добивался – совсем не в его интересах было выставлять разворачивающуюся баталию на всеобщее обозрение. Одно дело – игнорировать абстрактного старшего, совсем другое – дать увидеть посторонним, что что-то происходит лично между нами двумя. Наклоняюсь ближе к его лицу, ощущая, что он из последних сил сдерживается, чтобы не отшатнуться. - Может подумаешь лучше? – я почти касаюсь губами чуть порозовевшего уха и ощущаю, как он непроизвольно вздрагивает от горячего шёпота. Да, малыш, то, что мой голос позволяет мне производить немалое впечатление, я знаю не первый день. Пришло время и тебе узнать об этом моём маленьком секрете. От того, что он не смог сдержать реакцию, внутри всё сладко сжимается, и я едва сдерживаюсь, чтобы не провести языком по тускло поблескивающему в мочке титановому шарику пирсинга для закрепления результата. Ты ведь тоже это чувствуешь, мальчик. Я знаю. В оглушающей тишине я слышу, как твоё сердечко бьётся пойманной птичкой, едва не вылетая из груди. Такой удел людей со слабым зрением – остальные наши чувства становятся острее, компенсируя этот недостаток и помогая лучше адаптироваться к окружающему пространству. И сейчас я отлично слышу, как много усилий ты прикладываешь, чтобы продолжать размеренно дышать, не позволить мне ощутить твою реакцию. Бессмысленно. Я улыбаюсь шире, а ты, хотя и не видишь этого, но остро чувствуешь любые изменения, потому напрягаешься ещё сильнее. Но то, что происходит после, лишает хладнокровия даже меня: Крист делает шаг назад, а после – хватает меня за волосы и впивается в мой рот таким злым, голодным поцелуем, что пол под ногами перестаёт казаться надёжной опорой. У меня было много любовников и любовниц обоих полов, но то, что я чувствую в момент, когда в мой рот проникает горячий язык этого едва знакомого парня, не может сравниться по накалу ни с одним, даже самым горячим сексом в моей жизни. Меня буквально трясёт от его вкуса, от его запаха, от его рук, до боли сжимающих пойманные пряди, от каждого движения, наполненного яростью, животным голодом, неконтролируемой страстью и непонятным отчаяньем, от которого щемит в груди, и я раскрываюсь навстречу, пытаюсь принять его в себя, успокоить, подарить нежность, которая поможет притушить пламя эмоций, выжигающих его изнутри. Только Крист тут же отшатывается со страхом во взгляде, касается собственных распухших губ, будто не верит в то, что сейчас произошло. Шаг назад, и я едва не морщусь от холода, который проникает куда-то под рёбра, стоит мне перестать чувствовать его близость. Ещё один и ещё. Паника на лице парня толкает на то, чтобы последовать за ним, крепко прижать к груди, не позволить остаться наедине со своими внутренними демонами, но разум не позволяет идти на поводу у внезапно взбунтовавшихся чувств, потому я стою и безучастно наблюдаю, как он всё быстрее пятится, а после и вовсе разворачивается ко входу почти переходя на бег. Его шаги почти оглушительны, каждый из них всё больше отдаляет не только наши тела, но добавляет всё больше трещин на возникшую между нами необъяснимую хрупкую близость. Хлопок входной двери разбивает её вдребезги, осколки до физической боли впиваются в мечущуюся душу, заставляют снова кровоточить, бередят старые шрамы, рассекают эфемерную материю новыми полосами, и бесцветная солёная кровь скапливается в уголках глаз, прокладывает горячие дорожки по щекам, впитывается в воротник рубашки, колючим комком шевелится в горле, мешая сделать глубокий вдох. Шаг за шагом, ослеплённый, я иду вперёд, будто пытаюсь сбежать от самого себя. Начинаю понимать парня, ведь сам иррационально хочу верить, что если ускорюсь, то всё, что я чувствую, останется там, позади, не сможет догнать и навалиться неумолимостью осознания. Но не успеваю. Вся боль, своя и чужая, прошедшая через меня, новая и старая, от которой я бегу уже долгое время, настигает у самого выхода. Ноги подкашиваются, перед глазами всё расплывается от слёз, и я сползаю спиной по покрашенной прохладной поверхности. Чтобы сдержать рвущиеся из горла звуки прикусываю губу, сжатыми в кулаки руками прикладываюсь о стену, пол, острый угол плинтуса снова и снова. Физическая боль помогает удержаться на краю, не сорваться в кипящее магмой озеро боли, к которому меня так легко подтолкнул этот непостижимый парень. Что ты со мной делаешь? Что Я с собой делаю?