Симбиоз

Когда Ёсано спустилась на первый этаж, почти все сотрудники уже разошлись, однако работнику отдела кадров понадобилось что-то обсудить с Огаем, поэтому Акико зашла в туалет и поправила макияж, чтобы выглядеть не очень растрепанной. Она, конечно, не ожидала, что вечер закончится сексом на столе в кабинете Мори, но всегда была готова к такому повороту. Пожалуй, самое лучшее случается спонтанно. Сейчас она вышла из туалета, так же спонтанно поправила бретельку платья, что так и норовила сбежать с её плеча после всех приключений, и уже была готова отправиться к выходу, как вдруг заметила врача эндоскопии, сидевшего на корточках у стены и смотревшего в пустоту. Кажется, он уже не был пьян, потому что его взгляд был слишком трезвым, будто он даже видел вещи, что она сама не способна понять. Парень смотрел в пустоту и, кажется, никуда не торопился, хоть и время позднее. Ёсано хотела бы к нему подойти и спросить, что случилось, однако скромность ей мешала, да и она боялась нарушить его медитацию. Однако тишину нарушил Огай, наконец-то вернувшийся к ней: - О, черт, когда я в последний раз его таким видел, дела были совсем плохи, – он незамедлительно подбежал к Накахаре и опустился перед ним, пытаясь заглянуть в глаза. – Чуя, ты меня слышишь?! Тот медленно поднял голову и посмотрел туманным взглядом на нарушителя своего спокойствия. Огай принялся шлепать его по щекам, дабы он пришел в себя, отчего Чуя скорчил недовольную рожу и стал отцеплять от себя руки наставника. - Что ты делаешь? – раздраженно спросил он. - Пытаюсь вернуть тебя к реальности? Что случилось? - Просто всё плохо, как всегда, - Накахара вновь отвернулся и принялся пилить взглядом очередной угол зала. - Пошли-ка, я отвезу тебя домой, а то ты сам отсюда не уйдешь, - Огай поднялся и подал ему руку, тот ухватился за нее и смог наконец-то выпрямиться. Ноги его не держали, так как затекли в такой позе, да и от усталости и шока он еще не отошел. Тогда они направились к выходу, и Мори кивком указал Акико идти за ними. Оказавшись в машине, главврач продиктовал водителю неизвестный доселе Ёсано адрес, и они двинулись. Акико и Чуя сидели на заднем сидении, а Мори спереди, рядом с шофером. - Всё в порядке? – вполголоса спросила она. - Всё охуенно, – равнодушно ответил ей Накахара. – Всё просто заебись. - Слушай, объясни, что случилось и почему ты опять в таком состоянии? – Огай был нервным, однако его действительно волновало состояние Чуи. - Я опять поступил, как сволочь. - Рассказывай давай. - Ну, с чего бы начать? – он расслабился в кресле и посмотрел в окно. В Цуруми растворялось множество огней ночного города. – Во-первых, я напился и позвонил Дазаю. - О, боги, Накахара, вы же расстались! – Мори сидел вполуоборот на сидении, чтобы видеть Чую. - Да, но я позвонил ему и попросил приехать, не забыв сказать, как сильно скучаю, вот только потом благополучно забыл об этом разговоре. - В смысле? – не поняла Акико. - В прямом. Я позвонил и забыл об этом. Выпил еще и пошел трахаться с медсестрой из кардио. Выходим из туалета, а он там стоит. Конечно, он обо всем догадался, был зол, но мы могли бы это всё решить... - он замолчал. - И? Почему такое состояние-то? Опять себя накручиваешь? – Огай не выдерживал. - А потом я сказал ему нечто в своем стиле… приказным тоном. И он обиделся, ударил меня, – на лице Накахары еще можно было заметить следы крови, которые он плохо отмыл. – В общем, уходя, он намекнул, что собирается умереть. А еще он откуда-то знает про диагноз. - Вряд ли бы Хироцу ему сказал, – подтвердил его догадки Мори. Ёсано не совсем понимала, о чем идет речь и что за диагноз, потому что особо не расспрашивала. Однако сейчас ей стало интересно. - Диагноз? – осмелилась спросить она. - Акико, это немного… - начал было Мори, но Накахара его перебил: - Меня зовут Чуя Накахара, и у меня нарциссическое расстройство личности. Добро пожаловать в психушку. Ёсано бы улыбнулась, однако ситуация была совсем не смешная. Она плохо разбиралась в психиатрии, но об этом расстройстве немного знала. - Тараканы, да, Чуя? – улыбнулся Мори. - Ага, надоело мне скрывать, - он наклонил голову и зарылся руками в свои рыжие волосы, еще более растрепанные, чем обычно, свою шляпу он благополучно оставил в больнице. Огай только что это заметил и понял, насколько всё ужасно, ведь парень не расстается со своим головным убором. – Боже, Огай… я так его люблю… я, черт возьми, не вижу радости этого мира без него. Он для меня как самая тяжелая наркота, на которую я подсел и уже не могу слезть. Я пытался его отогнать, предостеречь, но, сука, это невозможно. Я не могу просто взять и зарыть свое сердце, иначе я буду не только бездушным, но и бессердечным, просто пустой оболочкой, которой являлся все свои двадцать пять лет. Эта гребаная жизнь мне нахер не нужна, если в ней нельзя любить того, кого хочешь. Убей меня! Накахару совершенно не волновало, что рядом незнакомые ему люди, его не волновала погода за окном, его не волновала забытая шляпа и просранный впустую день. Его волновал лишь свой поступок и Дазай, который может в любую минуту сорваться и убить себя. Если умрет он, то зачем жить Чуе? - Я уже устал отказывать тебе в этой просьбе. - Но почему нельзя любить? – у Акико в голове не укладывалось всё происходящее, она положила руку Чуе на плечо, утешая. – Люби, если это так важно! - Боже, Ёсано, ему нельзя, он не способен на искреннюю любовь! – Огай не собирался подыгрывать Накахаре. - Это ты не способен! А если он начнет лечиться, то всё будет хорошо. - Кстати, - он снова повернулся к Чуе, – ты пьешь таблетки? - Не пью, иначе я не смогу работать. - Опять начинается… знаешь, что? Мне это надоело! – он отвернулся к окну и начал вглядываться в пейзаж. Совсем скоро они приедут к перекрестку. – Я выпишу тебе больничный на два месяца. С Хироцу оформим, что у тебя депрессия, и ты проходишь курс реабилитации. Где и как ты проведешь это время - мне плевать, только есть три условия: первое – запой не больше недели, второе – принимаешь таблетки, третье - … - он замолчал и посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы поймать пустой взгляд Накахары и улыбнулся. – Налаживаешь отношения со своим Дазаем. Всё ясно? Чуя улыбнулся и спрятал лицо в ладонях. Благословение от Мори, особенно такое классное, не могло его не порадовать. Сейчас он был его хорошим ориентиром. Не ясно, хотел ли он выделиться перед Акико, или его личный опыт ему подсказывал, что нельзя бросать отношения, которые тебе так приятны. Накахара рассмеялся и рванулся с места, пролетая через салон автомобиля. Он пополз на переднее сидение и начал душить Огая в объятиях. - О, боги, Чуя, что ты делаешь? Отпусти меня! – он говорил это, но не вырывался. - Какой ты все-таки добряк, Ринтаро! – Чуя кричал и смеялся. Сейчас его неадекватная радость заполняла все внутренности и выплескивалась в объятия человека, которого он по праву мог считать отцом. Кто, как не отец даст такие советы? Огай все-таки тоже обвил его руками и похлопал по спине. - Эх, если бы ты только еще был адекватным, мне бы вообще не приходилось на тебя срываться, – он посмотрел в окно. – Приехали. - Хорошо. Буду адекватным, – он сразу, как по команде, стал серьезным и отлип от него. – Спасибо, что подвез и… вообще за всё. Тебе тоже спасибо… Акико, да? - Да, - она тоже ему улыбнулась. - И тебе спасибо, – он вышел из машины, но нагнулся посмотреть в открытое окно. Через несколько секунд, он снова пролез в него и снова стал обнимать Огая. - Ты же никогда не любил объятия. - Вот видишь, каким я стал нежным, благодаря ему. А говорят, что плохо влияет на меня. Да только я могу плохо влиять на людей! – он отстал и еле вылез из окна. – Ладно, удачи вам! Мне когда выходить на больничный? - Завтра позвоню Хироцу, думаю, в больницу можешь не приезжать. - Я зайду за шляпой, – он выпрямился и потянулся. – Всё, потопал я. Вам тоже любви! – он обернулся и послал им воздушный поцелуй. - Порой мне кажется, что в него иногда вселяется другой человек, – сказал Огай, когда Чуя удалялся в сторону своего дома. – Хотя, он, наверное, всё еще пьян. - Милый он парень, – заявила Акико. - А какой проблемный…

***

- Ну, что будем делать? - Думаю и так ясно, просить прощения, ползать на коленях, я на всё готов, лишь бы он простил меня. - Сколько же на нем новых ран, наверное… - Да, мне страшно представить, что с ним происходит. Действовать надо незамедлительно. Чуя сидел за мольбертом и вырисовывал на полотне руки, покрытые огромным количеством шрамов. На подставке были разбросаны грязные кисти разных размеров, стоял стакан с крашенной водой, в которой плавали несколько окурков. Ему хотелось запечатлеть в этой картине такого Осаму, каким он был счастливым когда-то. Честно говоря, он давно не практиковался рисовать такие серьезные вещи, как портрет, да еще и на полотне таком большом. Однако ему хотелось, чтобы Дазай хоть где-то у него был. С этими мыслями он и делал зарисовки ночью, когда они оба были счастливы. Он выписывал кровавые следы на его запястьях и мечтал прикоснуться к ним губами. Его очень притягивали эти раны, и, казалось, если поцеловать их, то боль его возлюбленного будет хоть немного меньше. Чуя боялся, что, скорее всего, никогда не осуществит эту мечту и что таким живым он останется только на его полотне. Если тот разговаривает с могилой, то Накахара будет после смерти Осаму разговаривать с его портретом. Тем не менее, он надеялся, что еще не поздно всё изменить и что у него есть шансы спасти его. Если бы не эта боязливость и не эта обида, тогда всё было бы проще. Не надо было оставлять его. Конечно, Чуя понимал, что его нынешняя одержимость может быть от болезни, но он не мог решиться принять таблетку, хоть и знал, что ему полегчает. - Интересно, а Дазай пьет таблетки? Хироцу же ему тоже должен был прислать. - Надеюсь, что он их не выкинул, ты ведь сам заплатил за его лечение. - Да, и нисколько не жалею об этом. Вряд ли он их пьет, наверное, так же каждое утро смотрит на коробки и думает: «Нахера оно мне сдалось? Пойду поболтаю со Смертью». - Мне его так жаль, он такой хороший… - Не хороший он, тот еще дебил и обмудок, раз знал про мой диагноз, но продолжил общаться. Зла на него не хватает. - Зла не хватает, а любви предостаточно. - Ха-ха-ха, поэтому я и собираюсь пойти к нему. Лишь бы не было слишком поздно. Он сделал еще одну темную линию у запястья и решил добавить туда капельку красного. Руки можно оставить такими, а вот с алыми камелиями стоит еще поработать. Чуя и не знал, почему решил выбрать именно эти цветы, они казались ему довольно обыденными, хотя были не менее прекрасными, чем розы. Разве что цвет этих цветов обычно был каким-то противным розовым, поэтому на своей картине он изобразил их красными, такими же, как и кровь, покрывающая руки Осаму. Накахара поднялся и отошел подальше, чтобы оценить то, что у него получается. Довольно недурно, хотя еще работать и работать. Хотелось бы еще что-то сделать с лицом, однако, тут было довольно просто, ведь Дазай был изображен с закрытыми глазами. Он спал, когда Чуя делал набросок, хотя даже если бы он решил изобразить его с открытыми, то все равно бы получилось похоже, ведь Чуя знал каждую линию его век и каждую рваную полоску цвета на радужке. Всё это стояло перед его глазами, этот образ человека, который заставил его снова испытать счастье, о котором он, казалось, забыл. - Черт возьми, не хочу, чтобы у меня остался только его портрет. - Хочешь целого Осаму? - Целого и даже больше. Со всеми его заебами, шрамами, сказками, оригами, глупыми поцелуями и пошлыми шуточками, – на последнем он улыбнулся, потому что вспомнил еще одну и поспешил найти этот обрывок переписки в телефоне. Он очень часто перечитывал её, это вызывало улыбку и слезы. Мумия: «А знаешь, почему я бледнею при виде тебя?» Слизень: «Тебя пугает мой злобный взгляд?» М: «Мне сперма ударяет в голову и проносится по кожным покровам». С: «Фу, блять, какой же ты ебнутый. Надо же придумать… пиздуй работать, скумбрия». М: «Не могу, я еще не довел тебя до ручки». С: «Я доведу тебя до ручки. Дверной. Разобью об нее твое лицо, если не прекратишь доебывать». М: «Я сам дойду. До твоей дверной ручки. Дерну её, запру и буду бегать за тобой по квартире, пока ты не устанешь, не упадешь без сил, и я смогу наконец-то снять с тебя всю твою одежду, мокро поцеловать в шею и заставить раздвинуть ноги, чтобы мой горячий член смог вписаться между твоих булок, мой сладкий. А затем я начну медленно двигаться вперед, ты будешь стонать, извиваться, просить, чтобы я входил глубже, и я окажу тебе эту услугу». С: «Черт, зачем я это прочитал?! Дазай, иди ты нахер!» М: «Ты хочешь этого?» С: «Что?» М: «Ты хочешь меня, Чуя?» С: «Я не хочу на это отвечать! Всё, мне пора работать» М: «Значит, хочешь». Почему-то это так пошло и глупо. Чуя посмеялся, но вновь стало грустно. Это невозможно, он будет перечитывать переписку каждый раз, утопая в своей печали. - Надо порепетировать, – сказал он и двинулся к гитаре. Уже на автомате он стал перебирать пальцами и ставить знакомые аккорды. Сегодня ему надо быть готовым.

***

- Давай, твоя очередь, – говорил Дазай девушке по имени Тоши, когда они, будучи подростками сидели на заборе и крутили барабан револьвера, который она стащила у отца. Там была всего одна пуля и никто не знал, кому она предназначается. - Хорошо-хорошо, на этот раз мне повезет, вот увидишь, – девушка подставила дуло к виску. В эту игру они залипали уже минут двадцать, но пока что им очень сильно везло, и заветная пуля так и не поразила никого. - Удачи тебе, Тоши, – он улыбнулся и стал наблюдать, как девушка жмет на спусковой крючок. Она немного посмеялась. Для неё это всё было забавой, ей не страшна была смерть и боль, Тоши её искала. Однако в этот раз ей опять не повезло. - Блин, ничего! Крути еще! – сказала она и отдала револьвер Дазаю. - Ну давай, – он решил проверить, мало ли там вообще нет пули, но она там была. Как-то уж слишком сильно им сегодня не везет. – Я уже устал. Давай, после тебя закончим. - Давай, а то и правда скучно. Осаму подставил дуло и скорчил рожу, от чего Тоши посмеялась. - Дурак! Жми давай! – девушка толкнула его в плечо, отчего палец дернулся, но выстрела не последовало. - У меня тоже пусто. - Ну сколько можно?! Что за придурки придумали это насилие над суицидниками?! – она негодовала и размахивала руками, затем приняла револьвер и покрутила барабан. - Рано или поздно нам повезёт, – он был спокоен, Дазай уже не верил, что у нее выйдет. - Наверное, – она вновь приставила дуло, и положила палец на крючок. – Я люблю тебя, Осаму. - И я тебя, Тоши, – он пододвинулся и чмокнул её в губы. Затем девушка дернула и запустила механизм. И Дазай услышал выстрел. Казалось, её голова могла разлететься на части только от этого оглушающего звука. На лице Тоши застыла безумная улыбка какого-то неправильного счастья, рука упала, и из нее на землю вывалился револьвер. Её тело полетело в объятия Дазая. Он обхватил голову девушки своими теплыми худыми руками и улыбнулся. Парень стал гладить её черные волосы, а потом притянул и поцеловал в макушку. Из виска хлестала кровь, теперь на её лице не было эмоций, она умерла. Осаму начал безумно смеяться. - У тебя получилось! У тебя получилось, Тоши, тебе повезло! – затем его смех перешел на плач, такой же истерический. – Черт, почему тебе всегда везет?! Почему не мне?! Я не прощу тебе этого! Я так хотел эту пулю, а её получила ты! Зачем?! Зачем?! Дазай прижимался щекой к её голове, обнимал и плакал. Он не переставал гладить её, хоть и понимал, что теперь она не чувствует его объятий. Десять минут он так и сидел, не веря, что это случилось. Это был не ужас, это было что-то за гранью понимания обычного человека. А ведь он мечтал умереть с ней вместе. Из уст, из его утробы полилась мелодия: - Черные листья, глухой океан, Снова повисла тень. Я верю, что мир наш – это обман, И ты, моя милая, верь. Я верю, что встретимся мы в облаках Над морем и над землей, Как бог и богиня, в пух и прах Сгорим вместе с тобой. Я не буду больше лить слез Не по тебе и не по себе, И мне наплевать, что мы не всерьез Сгораем в этом огне. Я буду помнить ласковый свет Дорожных фонарей, И пусть тебя со мной рядом нет, Прошу тебя, просто грей. Прошу тебя, просто грей… В лабиринтах жизни всегда рано или поздно ты находишь тупик. В жизни Дазая этих тупиков было слишком много, и он уже не верит, что можно найти выход. Остается только один вариант – ломать стены. Конечно, цена за это слишком высока – жизнь. Почему всё снова оказывается так? Неужели это действительно единственный выход? Почему же везде только одни тупики, и даже Чуя, который, казалось, ведет его к выходу, в результате завел его только дальше в эту чащу безысходности? Сколько попыток? Осаму уже сбился со счета. Его много раз останавливали, а порой он сам останавливал себя, но ради чего? Ради того, чтобы в очередной раз убедиться, что в этой жизни ему нет места, ради того, чтобы снова приносить себе страдания? Расплата за прошлые поступки действительно очень праведная. Люди, которых он обижал, будучи подростком, наверное, сейчас бы порадовались. Интересно, а Чуя бы расстроился так же, как и он когда-то расстроился смерти Тоши? - Ну что, остался один путь? – спросил Дазай у Смерти. Он сидел на полу и завязывал узел на веревке. - Почему бы и нет, – подтвердила она. - Уверена, что выйдет? - Теперь тебя никто не остановит. - Надеюсь, – он примерил на себя петлю. Идеально. Он ведь хотел еще раз попробовать повешенье. Как раз отличный случай, он всё рассчитал и всё приготовил. Стул, мыло, веревка. Даже как-то смешно от всего этого. Практически полностью натерев веревку мылом, Дазай полез на стул и начал прикреплять её к месту, где недавно крепилась люстра. Лишь бы выдержало, и лишь бы он не доставал ногами до пола. Хорошо, что у него дома потолки высокие, не то, что в магазине. Всё просто, осталось только немного деталей. Вообще, рекомендуют еще мазать мылом стул, чтобы хорошенько так поскользнуться, если возникнет желание жить. Ему нельзя было поворачивать назад, поэтому так он и сделал. Осаму снял носки и встал на стул, еле-еле удерживаясь. Не хотелось бы заранее упасть и разбить себе лицо. Он потянулся за веревкой и уже был готов её натянуть на шею, как откуда-то из прихожей раздался непонятный щебет. Дазаю понадобилось некоторое время, чтобы узнать в этом звуке бывалое величие его дверного звонка. Чуя, похоже, настолько сильно раздолбал кнопку, что он теперь еле-еле пищал. Однако неизвестный позвонил еще пару раз. Осаму не хотел открывать, так даже лучше, может, этот человек увидит его мертвым, когда всё же сможет зайти? Но через несколько секунд звуки звонка сменились на мелодию такого приятного инструмента. Это были звуки гитары и какая-то знакомая мелодия, такая простая, но душевная, грустная. Что это? Еще немного, и к музыке присоединился мужской голос, немного хриплый, и красивый и показавшийся знакомым. Это пение он узнал не сразу, потому что раньше его не слышал, но, пораскинув мозгами, Дазай понял, что это поет Чуя. - Such a lonely day And it's mine The most loneliest day of my life Such a lonely day Should be banned It's a day that I can't stand Осаму стоял и слушал, как Чуя поет. Его голос он слышал очень хорошо, несмотря на то, что их разделяла целая комната и закрытая дверь. Судя по всему, он старался петь как можно громче, чтобы Дазай его услышал, и у него это выходило. - The most loneliest day of my life The most loneliest day of my life По телу пробежалась дрожь, когда гитара сменилась с перебора на бой. Чуя очень хорошо тянул, несмотря на вредную привычку курить. - Such a lonely day Shouldn't exist It's a day that I'll never miss Such a lonely day And it's mine The most loneliest day of my life В голове Дазай представлял, как Чуя сидит на его пороге, облокотившись о дверь и поет, шаркая по струнам и зажимая другой рукой у грифа их своими холодными и шершавыми пальцами. Ему казалось, что голос его немного подрагивает, но Накахара держался. Наверное, он долго репетировал это представление, потому что для него это, судя по всему, было важно. Он был рад, что именно Чуя увидит его труп первым. - And if you go I wanna go with you And if you die I wanna die with you Take your hand And walk away Голос его стал еще выше, и последнюю ноту он очень хорошо и красиво тянул. Накахара действительно умел обращаться со своим голосом и гитарой. Осаму еще раз поразился его талантливости. Сейчас он стоял и боялся поскользнуться на стуле, на его шее была уже надета веревка, но он хотел дослушать эту песню до конца. - The most loneliest day of my life The most loneliest day of my life The most loneliest day of my life По щекам невольно начали ползти слезы. А ведь он обещал себе, что не будет плакать. Музыка опять стала тише, и Чуя заиграл перебором. - Such a lonely day And it's mine It's a day that I'm glad I survived… Он замысловато закончил играть, перебрав струны гитары и проведя по ним пальцем. Осаму же не мог отойти, ему было сейчас по-настоящему страшно, он не знал, что теперь делать и как быть. Под ногами стул, на шее петля, за дверью Чуя ждет, когда ему откроют. Но Дазай не мог даже пошевелиться. Он услышал, как Накахара поставил гитару и спустился по лестнице, его хорошо выдавала привычка громко топать. - Дазай! – певец показался из окна, которое Осаму специально открыл, чтобы было проще понять, что произошло, и запах трупа быстрее дошел до соседей. Чуя увидел всю эту картину и был невероятно шокирован, но это продлилось недолго. Когда Дазай увидел Накахару в окне, то дернулся и поскользнулся на стуле. В попытках удержаться, стул упал на пол. Под ногами стало пусто, а на шее что-то больно сомкнулось. - Оса-а-аму! – такого утробного крика он уже давно не слышал из уст Чуи. Теперь его чувства сменились на панику. Правда, Дазай успел ухватиться руками за веревку, поэтому некоторое время мог терпеть боль. Хорошо, что в детстве он занимался на турнике и мог держаться. Чуя вскарабкался по стене, сам не понимая, как умудряется это делать, однако, говорят, через страх можно сделать и не такое. Он запрыгнул в окно, завалившись в комнату на пол, быстро поднялся, схватил другой стул, поставил рядом с болтающейся у потолка тушей, что уже была готова отпускать веревку. Осаму сам не понимал, зачем это делает, он ведь хотел умереть абсолютно серьезно. Однако такой распевающий песни Чуя каким-то образом заставил его изменить ненадолго свое решение. Ему очень хотелось его увидеть в последний раз. Он все еще оставался его главным смыслом жить. - Какой же ты идиот! Ты просто пидорас, блять, ненормальный! – Накахара запрыгнул на стул и притянул Дазая к себе осторожно, чтобы тот не уронил и этот стул. Наконец-то Осаму поставил ноги и ухватился за плечи Чуи, который оттянул ему веревку, и тот смог наконец-то нормально вздохнуть. - Ну вот что с тобой поделать?! - Чу-у-уя… - его голос был охрипшим, он дернулся, отчего стул зашатался, но Накахара прижался к нему, и они смогли устоять. – З-зачем ты это сделал? Тот отцепился от него и теперь только держался за талию Дазая. - Ты обещал мне не умирать! Забыл? - Я обещал тебе жить, но, к сожалению, то что со мной происходит – это не жизнь. Зачем ты вообще меня останавливаешь? Ты больше не мой психолог, и к тому же поддерживал меня в моих попытках. - Я не могу позволить тебе умереть одному, – он оттянул веревку шире и залез к Дазаю в петлю, так, чтобы их головы были вместе в нее вдеты, – ведь мы хотели сделать это вместе. - Чуя, - по его щекам опять покатились слезы от всего этого, на лице его было сожаление и какая-то странная грустная радость, – почему? - Потому что я не вижу красок в этом мире без тебя и тоже не могу назвать свое существование жизнью. После того, как я встретил тебя, Осаму, всё будто приобретало цвет, и я ощущал радость. Настоящую радость, а не её подобие. Если единственный источник этой радости пропадет, то я не вижу смысла продолжать жить. И если ты хочешь умереть, то я хочу это сделать вместе с тобой, чтобы быть счастливым в свои последние секунды. Вот так просто, пока мы счастливы и смотрим в глаза друг другу, пока кровь еще течет в наших венах, и сердце способно биться. Я хочу держать твою руку и шагнуть в неизвестное, потому что с тобой мне шагать не страшно. Если это единственный способ быть вместе с тобой и не причинять боль, то я выбираю его, не задумываясь. Прости меня за всё. Осаму смотрел с любовью и глубоко дышал, не то от недавней гипоксии, не то от чувств, не то от страха перед неизведанным и туманным будущем. Нет за горизонтом нашей судьбы, Нет выхода из лабиринта, И нет продолжения у нашей любви, Есть только поражение. Свет твоих очей навеки потух, Но я все равно их целую. Ты мой дорогой сумасшедший друг, Тебя я к Смерти ревную. Он приблизился к Чуе, ухватился руками за его бледное лицо и прильнул своими губами к его, отдавая весь жар дыхания и всю любовь, что томилась в нем так долго. Тот же только крепче обнял его, хоть и не ожидал такого резкого поцелуя. Накахара тоже вытянул губы ему навстречу и отвечал так нежно и ласково, проводя пальцами по ребрам, наслаждаясь приятным щекотным теплом внутри. По его щекам тоже заползли слезы. Он был уверен, что это конец и, наверное, счастливый, несмотря на смерть обоих. Осаму медленно отдалился и задышал ему в лицо. В его карих и слезящихся глазах читалась растерянность. Он устал испытывать чувства, но дарить их Чуе ему было не жалко. Он уже хотел пошевелиться и что-либо сделать, как увидел в его глазах огонь и немного пошлый блеск. Накахара вызывающе улыбнулся и начал стягивать петлю на их шеях, притягивая Дазая к себе ближе, закрывая глаза и открывая рот. Внутри стало так горячо приятно, он погладил Чую по щеке, когда его лицо оказалось совсем близко. Еще чуть-чуть, и их губы вновь соприкоснулись. Чуя протолкнул свой язык в рот Дазаю, и тот встретил его своим, проглаживая и сплетаясь. Наконец-то они ощутили вкус друг друга. Накахара убрал руки с петли и положил их на плечи Осаму, одной немного поглаживая шею и челюсть, что двигалась в такт их ласкам. Тот же только сильнее прижал Чую к себе и толкнулся дальше, погладил его нёбо и снова вернулся к языку спасителя, лаская его. Потом он чуть отдалился, но не порвал поцелуй, Накахара провел языком по его деснам, поиграл и на секунду оторвался, но потом снова вернулся в рот Осаму. Дазай оттягивал его нижнюю губу, на что Чуя издал возбужденный вздох и погладил его плечи. Они стояли еще некоторое время, не в силах разорвать поцелуй, продолжая ласкать губы и языки друг друга, наконец-то выплескивая свою любовь наружу. Такую страшную, разрушительную и пьянящую. Но всё же они отстранились друг от друга на несколько сантиметров, вглядываясь в глаза. Смотреть в них можно было бесконечно и всегда находить что-то новое. Сейчас Чуя даже не жалел, что не запечатлел их. Такие глаза должны оставаться у своего хозяина и светить только для избранных. Он так радовался, что видел этот свет. Накахара гладил его лицо и не желал отпускать ни на секунду от себя. Дазай уже, кажется, забыл про свою обиду, он тоже ловил момент и не хотел, чтобы это заканчивалось. - Что-то мне расхотелось умирать, – прошептал Осаму и отдалился еще немного. - Слабак, – Чуя улыбнулся, он был рад, что успел спасти его от смерти. - Сказал тот, кто даже не может порезать себя. - Я это слышу от человека, что ноет от боли, как девчонка. Они посмеялись. Дазай отшатнулся, но забыл, что они стоят на стуле обмотанные веревкой, и опять чуть не упал, благо, Накахара снова поймал его, заключая в объятия. - Что ж ты все торопишься на тот свет, при чем без меня? - До сих пор удивляюсь твоим методам лечения, – он тоже сомкнул руки на талии Чуи. - Ты же сам сказал, что я больше не твой психолог. - А ты как-то сказал, что не перестанешь меня лечить. - Верно подмечено, вот только я даже себя вылечить не могу. Осаму усмехнулся, оторвался от Накахары и стал отвязывать веревку от потолка. - Уверен? – Чуя не верил, что он сам решил прекратить это. Неужели не хочет его смерти? - Веревка нас с тобой все равно не выдержит, да и вряд ли мы так умрем. - А, по-моему, она крепкая, – он потрогал часть веревки, что оплетала их шеи. - А, по-моему, - он отвязал её и повернулся к Чуе, – ты жирный. - Ах ты сволочь! Зато я сильный, – он подхватил Дазая на руки и вместе с ним спрыгнул со стула, заваливаясь на пол и начиная его щипать. Тот не мог нормально отлезть, потому что веревка всё еще была на их плечах. - Ну хватит-хватит! Отстань! Накахара наконец-то прекратил, сел на пол, потянув с собой Дазая, и отвернулся от него. Тот прислонился к его спине своей и устроил затылок на плече Чуи. Они сидели и обдумывали ситуацию. Что же теперь? Чуя его обидел, наплевал в душу, казалось, навсегда разорвал связь. Однако тот как будто забыл о том, что Накахара ему наговорил, он понимал, что несмотря на всё вытекающее дерьмо, они друг без друга существовать не способны. Это больше, чем дружба. Это больше, чем похоть. Это больше, чем потребность. Это нечто естественное, то, что заставляло их полностью ощущать вкус такой неправильно приготовленной жизни. Они уверяли себя, что можно существовать по-одиночке, однако так жить слишком трудно. Оба всегда искали опору в ком-то другом и нашли её друг в друге, отчего не могут расстаться, ведь потеряют важную составляющую их самих. Они потеряют кусочек жизни, что отвечает за счастье. Это больше, чем любовь. Это симбиоз. - И что мы теперь будем делать? – спросил наконец-то Осаму. - Как это что? – для Чуи ответ был очевиден. – Любить. Будем пить таблетки, резать друг друга, ходить к мозгоправу. Поженимся, заведем детей. Ты научишь меня их складывать, а я… - … а ты нарисуешь им лица, – продолжил Дазай немного грустным тоном, казалось, он сейчас опять заплачет от всего этого. Чуя развернулся, и Осаму повалился, устраивая голову у него на руках. Накахара начал гладить щеки и шею возлюбленного, на что Дазай ответил тем же. - У одного будут голубые глаза и каштановые волосы, – продолжил Чуя. - А двое других наоборот рыжие, – он как бы кстати, провел пальцами по его волосам. - И ты придумаешь им имена. - И построю дом. - И собаку с кошкой сложишь из бумаги, – Чуя заплакал и улыбнулся ему, он не переставал гладить его лицо и волосы, смотреть в глаза - такие уставшие. Дазай был еще бледнее и худее, чем прежде, руки, что зарылись в рыжие волосы, были также обмотаны, как и всегда, однако было видно запекшуюся кровь. Но сейчас он был таким счастливым. – Я люблю тебя, Осаму. - Я тоже люблю тебя, Чуя, – и он снова притянул его, чтобы поцеловать.