Симбиоз

Дазай сидел в коридоре и пытался уловить хоть какие-то звуки за дверью, однако он слышал только тишину и неразборчивые словосочетания, явно исходившие от Чуи. Он был чем-то недоволен и говорил громко. Позже Осаму даже смог разобрать целую фразу: «Я всё могу!» Звукоизоляция была очень хорошая, и он не представлял, как же на самом деле громко это выкрикнул Накахара. Ему сейчас стало страшно, он не знал и не догадывался, каким тот выйдет из этого кабинета. Ему очень хотелось знать всё, что они там обсуждают. Но вот, спустя несколько минут, дверь отворилась, и из нее показался прокуренный, бледный и очень опечаленный Чуя. Его лицо выражало полное недовольство, усталость и невладение ситуацией. - Что случилось? – Осаму знал, что этого лучше не спрашивать, но не мог не спросить. - Не важно… - Накахара уселся напротив кабинета, в полной апатии, и снова принялся разглядывать плитку. – Иди, он тебя ждет. Дазай не стал больше ничего говорить и молча зашел в кабинет психиатра. Рюро снова что-то писал, но как увидел пациента, сразу же перестал. - Здравствуй-здравствуй, Осаму, верно? – он улыбнулся ему, знакомясь. – Меня зовут Рюро Хироцу, но ты, наверное, знаешь. - Да, - он не мог отойти от увиденного и услышанного. Образ такого подавленного Накахары мелькал перед его глазами. - Так, значит, галлюцинации… Давно? - Почти десять лет, – парень говорил это наотмашь, его сейчас мало волновало свое собственное здоровье, он хотел расспросить доктора о Чуе, – почти каждый день. Разве что последние три дня не было. Это рекорд. - И что же изменилось за эти три дня? - Меня не было дома, я ночевал у Чуи. - А мне он сказал, что у вас ничего серьезного… - Что?! Вы знаете что?.. - Да не волнуйся, всё нормально. Меня сейчас конкретно волнуешь ты. Расскажи, почему ты так хочешь лишить себя жизни? - Ну… - у Осаму было слишком много причин. – Во-первых, в этом мире меня ничего не держит, я не вижу смысла в этой жизни. Во-вторых, все люди рядом со мной умирают. Я знаю, да, это похоже на бред, но ведь это правда происходит. В-третьих, я себе противен. - Хм… ну если с первыми двумя все ясно, то последнее хотелось бы знать подробнее. - Я очень жестокий человек. До двадцати двух лет мне была неизвестна жалость, милосердие, любовь. Я просто причинял боль другим, разрушал эго человека, порой даже убивал в них личность. Всё это я делал, потому что не отдавал себе отчет о своих действиях, мне было плевать на всех. - Но сейчас ты не такой? Что поменялось? - Я потерял родителей и всех, кто мне был дорог. Знаете, я не замечал насколько мне дороги близкие люди, всегда считал их какой-то неважной, неотъемной частью своей жизни. Но потом осознал. Имея – не ценим, потерявши – плачем. Так всё и случилось, и я решил, что это моя кара за все избиения, издевательства, угрозы с моей стороны, расплата за всё содеянное. Мне так страшно, ведь я продолжаю терять людей. - Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Когда свершаются такие случайности – это страшно. - Нет-нет-нет, понимаете, доктор, я не верю в случайности. Поэтому я знаю, что всё это просто насмешка судьбы. Это слишком серьезные вещи. - Дазай, успокойся. Да, такое случается. В мире всё непостоянно, и с кем-то происходят ужасные вещи. Сейчас это случилось с тобой. Я думаю, что ты неплохой человек, и ты должен осознать это. Если ты перестанешь испытывать к себе отвращение, если увидишь в себе прекрасное, поймешь, как ты изменился. Тогда всё в твоей жизни преобразуется, и ты осознаешь, что всё не так плохо. В Японии каждый день умирают сотни человек, так уж вышло, что среди них оказались твои близкие. Некоторые теряют не только людей, но и всё, что у них было. Не дай судьбе, раз ты в неё так веришь, сыграть с тобой злую шутку. Осаму улыбнулся. А ведь он прав, Дазай совершенно другой человек, сейчас в его жизни всё иначе. Судьба наказала его за дурное прошлое, и, наверное, теперь он готов вступить в новый этап. Этап построения своего собственного счастья. - А что мне делать с галлюцинациями? Они слышимые и видимые, боюсь, что скоро станут осязаемыми. - Выпишу лекарства и всё. Можешь попытаться прогнать их, хотя, лучше не обращать внимания, пытаться осознать, что этого на самом деле не существует. - А что, если в этом я тоже не уверен… - Осаму, ты же взрослый человек, адекватный. Не накручивай себя, и всё будет хорошо. Он кивнул ему и уставился в стол. Хироцу принялся что-то записывать, кажется, названия лекарств. - Напиши свой адрес, чтобы я выслал туда лекарства, – он протянул ему блокнот, и Дазай, приняв ручку, записал ему адрес. - Надеюсь, работа не слишком сложная у тебя? А то от лекарств может быть не очень хорошо. - Нет, я работаю в книжном, – он закончил записывать и протянул ручку с блокнотом обратно. - Хорошо, а теперь поговорим о Чуе. - Ох, вы знаете, я тоже хотел это обсудить, - Осаму был очень заинтересован, ведь именно поэтому он сюда и явился. - Он обречен. Взгляд Дазая сменился на полное непонимание, внутри всё сжалось, однако он не до конца понял смысла слов доктора. - В смысле, обречен? – по коже пробежали мурашки. – Вы посадите его в психушку?! Хироцу засмеялся и отложил блокнот в сторону. Похоже, настало время серьезных разговоров. - Нет, просто его болезнь опять прогрессирует, и теперь он должен будет повторить курс лечения. Это поможет, но неизвестно насколько, и неизвестно, как скоро он станет адекватным. - Чем я могу ему помочь? - Осаму, понимаешь, у Чуи очень необычная и довольно редкая болезнь… - Я знаю, что он нарцисс, но не знаю, чего в этом такого страшного. Это же не шизофрения какая… Рюро был немного удивлен, и его седые брови поползли на лоб. - Он, что, сказал тебе? - Нет, я случайно увидел справку. Но я не понимаю, почему он хочет ограничить общение? Хироцу снова потянулся за сигаретами. Эти разговоры начинали его утомлять, ведь сам Огай Мори так просил за Накахару, что тому и самому было его жаль. - Понимаешь, Дазай, люди с НРЛ не такие как все. Я думаю, это ты уже понял, – он затянулся, а затем предложил и Осаму сигарету. Тот осознал, что разговор будет тяжелым, и можно закурить, несмотря на нежелание развивать в себе эту привычку. – Так вот, Чуя не самый худший случай, однако довольно тяжелый. У него было сложное и неправильное детство, и справиться с этими воспоминаниями и недостатком любви он не может до сих пор. - Так я как раз и хочу это компенсировать! - Дазай, ты имеешь суицидальные наклонности. Я просто не могу позволить тебе с ним общаться и свести в могилу. Осаму будто окатили кипятком, а потом ледяной водой, вбили в стену, сломали шею, и будто полки в его шкафу-теле сломались и посыпались вниз вместе со всеми воспоминаниями о Накахаре. - Почему? – он спрашивал тихо, одними губами. - Что ты знаешь о нарциссах? - То, что они очень любят себя. - Это верно, Чуя всегда ставит на первое место свои интересы. Это первое, почему вам будет сложно. Во-вторых, есть в этой болезни такое свойство, называется «синдром Дон Жуана», – он сделал паузу, чтобы затянуться и надеялся что-либо услышать от Дазая, однако тот молчал и слушал. – Он очень быстро теряет интерес к своей второй половинке, но вместо того, чтобы бросить её, как ни в чем не бывало, предпочитает ломать. - Ломать? - Да, он будет причинять тебе душевную боль, такую, какую ты не способен терпеть. Не сказать, что он получает от этого кайф, ученым до сих пор неизвестно, что побуждает нарциссов поступать именно так. Я бы мог закрыть на это глаза, однако, несмотря на то, что он будет принимать лекарства, я не могу рисковать твоим психическим здоровьем, весьма неустойчивым. Поэтому прошу тебя по-хорошему, расстанься с ним сейчас. Осаму курил и еле сдерживал крик. Ему не хотелось расставаться с Чуей, он не верил, что это милое рыжее существо может его сломать. - Но он ведь почти здоров. - Нет, Дазай, у него прогрессивная стадия. Скажи мне, кстати, сколько раз он тебя избивал? - Что?! Откуда вы знаете? - Потому что это на него похоже. А еще он ненавидит шутки в свою сторону, как любой нарцисс, и воспринимает их намного ближе к сердцу, чем обычные люди. Он может с точностью помнить время, место и обстоятельства, при которых кто-то решил над ним пошутить, потому что этот стыд останется с ним навсегда. - Серьезно?! Боже… вот почему он мне не сказал о своей болезни раньше?! Я же всё время шучу про его рост. - Ну, поздравляю, скорее всего, он тебя скоро начнет морально уничтожать. - Я не верю в это. - Я знаю, что в это трудно поверить. Однако тебе решать, стоит ли рисковать своей жизнью и эмоциональной стабильностью ради него. Я хорошо знаю Чую, он хороший человек и хороший друг, однако его девушку Мори привел ко мне худую, дрожащую и всё время повторяющую, какое он чудовище. С ней он обошелся очень жестоко, практически убив в ней любовь к себе, опозорив перед друзьями, растоптанную. С тобой станет тоже самое. - Но он помогает мне! Рядом с ним я не хочу резать себя и не вижу галлюцинаций! - Да, это хорошо, но если ты найдешь кого-то другого, то все будет абсолютно так же. Незаменимых людей нет. - Но мне нравится Чуя, мне никто так не нравился! Я уже не представляю жизни без него! Без него моя жизнь снова будет серой. - Так найди себе друзей. Я думаю, у тебя проблем с общением не возникнет, в отличии от Накахары, которому это правда трудно дается. Конечно, тебе решать, как поступить, но я рассказал тебе о самом безопасном способе. Вероятность, что Чуя не начнет рушить тебя до того, как лекарства станут действовать, очень невелика. Думаю, это всё. Дазай потушил сигарету и поднялся. - Спасибо вам. - Не за что, Осаму. Думаю, мы еще свяжемся. - Хорошо, – и он вышел из кабинета. Перед дверью сидел всё такой же Накахара, сгорбившийся и пилящий голубыми глазами пол. В голове не укладывалось, как он может разрушить чью-то жизнь, казалось, его собственная сейчас рушится в очередной раз. Все стены наконец-то сломались, и он сидел на этой больничной скамейке среди обломков былой психики из разбитых чувств. В голове его была пустота, кромешная и черная, впереди неизвестность, однако с ней он привык мириться. Сейчас он подумал, что, может лет десять, и он сам решится убить себя, ведь неполноценный человек очень слаб перед этой тяжестью жизни и не способен нести этот груз слишком долго. За эти десять лет мало что изменится, ведь ничего и не поменялось за семь. Он снова бросает любимого человека и снова признает в себе нарцисса. Наверное, это его судьба – быть такой мелкой серой личностью, гадкой, сотворившей ужасные вещи с людьми, которые этого не заслужили. И почему так сложно быть таким, как все? Просто завести семью, радоваться жизни. Но Чуя никогда не хотел семью, он не знал, что это такое. Так же, как и плохо понимал, что такое серьезные отношения и любимая работа. В этой жизни всё было ему противно и ненавистно, кроме него самого и Дазая. Как же Осаму был идеален, жаль, что он может не увидеть в нем эту красоту уже спустя полгода, ведь начнет находить изъяны, абсолютно бредовые. Ему может не понравиться его ухмылка, его фигура, оттенок радужки глаза. Всё это может послужить причиной для того, чтобы избавиться от него. А избавляется Чуя только одним способом. Сейчас он впервые в жизни попробует расстаться, как нормальный человек – просто поговорив. Вот только как сказать это Дазаю? Осаму молча сел рядом с ним, откинув голову на стену и обратив взор на Накахару из-под слегка прикрытых глаз. - Ну что? – Чуя решил начать первым. Голос его был осипшим и было слышно, что каждое слово дается с трудом. – Что он тебе сказал? - Что мне нужно перестать себя накручивать, найти друзей и... – он сглотнул. – Расстаться с тобой. Накахара запустил свои руки в волосы сдвигая шляпу назад, а затем поймал её и надвинул на лицо, он не хотел, чтобы Дазай видел его эмоции. - Мне он сказал то же самое. Осаму пододвинулся к Чуе, он хотел понять, что тот сейчас чувствует, хотя и так было ясно, как ему паршиво. - И что ты думаешь по этому поводу? Тот вернул шляпу обратно на голову и посмотрел в глаза Дазаю. Он смотрел так, будто видит его последний раз. Возможно, так оно и есть. - Я так не хочу этого, – в голосе слышалась дрожь и горечь, как от слез, – но я не прощу себя, если сделаю тебе больно. - Ты уже делаешь мне больно. - Нет, это всё херня. Прости меня, прости! Не надо было это начинать! Это всё я виноват! Я виноват в том, что ты в меня влюбился, я позволил себя любить, и я позволил себе любить тебя! – он отвернулся и закрыл лицо руками. Стены сломались, теперь начинает разрушаться Чуя. Осаму закинул свою руку ему на плечи и обнял, прижимая к груди. Он знал, что сейчас нельзя этого делать, но так хотелось обнять его. - Тебе не за что просить прощения. Ты так помог мне, показал, что я еще могу быть человеком и могу продолжать жить. Показал мир без галлюцинаций и без самоубийства. Я никогда этого не забуду и никогда не забуду тебя, – он почувствовал, что его глаза тоже начинают слезиться. – Мне впервые в жизни приходится заботиться о себе. Почему мне это так не нравится? Кажется, всё создано в этом мире, чтобы приносить мне вред. И всё это такое прекрасное и притягательное, как ты, Чуя. - Я не знаю, - он уткнулся лицом в его плечо и тоже обнял. – Я не хочу приносить тебе вред, но для этого мне надо избавиться от себя. Сейчас мне кажется, что двойное самоубийство – это выход. - А мне сейчас кажется, что нет. Я тогда буду чувствовать, что убил не себя, а тебя, Чуя, и мне от этого очень плохо. Я не хочу убивать тебя, я хочу, чтобы ты радовался жизни и ощущал такое же счастье, как и я эти два дня вместе с тобой. Этакая, демо-версия отношений. Отношений, что мы не можем себе позволить. Это я должен просить прощения за то, что начал всё это. Теперь грустно нам обоим. Их объятия стали еще крепче. Не хотелось отпускать друг друга, ведь тогда это будет конец. Казалось, они даже не начинали отношения, однако, каким-то образом, их уже заканчивают. Так, пожалуй, лучше, наверное. - Спасибо тебе, скумбрия, – он улыбнулся. Всё это казалось каким-то хорошим фильмом, но с плохой концовкой. - Это вам спасибо, доктор Накахара, буду советовать вас всем моим друзьям. - Обещай, что не убьешься. - Обещаю, – сказал он ему шепотом. И они разомкнули объятия.

***

6 лет назад.

Мизуки сидела завернувшись в футон и тряслась от каждого звука и вибрации, исходившего от телефона. Она знала, кто звонит ей уже десятый раз и не хотела брать, она боялась этого. За окном была темнота, маленький дом её бабушки служил убежищем от внешнего мира, ставшего таким страшным. Её уже не волновало, что она сейчас уехала, не предупредив деканат мед университета, её не волновало, что скажут родители, что скажут её друзья, если их можно назвать такими. Сейчас её не волновала дальнейшая жизнь, она просто уже третьи сутки сидела в комнате и отказывалась от еды. Всё, что было за территорией этой комнаты, было местом, где её могут заметить, всё, что было снаружи этого дома, было потенциально опасным. Ей вообще казалось, что единственный выход – это переехать на другой остров, а лучше вообще в другую страну, ибо только там её не сможет достать Чуя. Именно он сейчас звонил ей уже двенадцатый раз, а она не решалась ответить. Цуджимура знает, что если она поднимет трубку, то ей, скорее всего, придется покинуть эти стены, по своей или чужой воле. Она не могла врать ему, что уехала из Токио в Сайтаму. Мизуки знает, что Чую практически невозможно обмануть, человек способный на это должен быть или таким же отбитым, как Накахара, или просто гением. В какой-то степени, и сам Чуя казался для неё гением. Такой прекрасный, элегантный во всем, внимательный, но такой жестокий, хладнокровный, лишенный возможности сочувствовать. Для него все эти отношения - игра, для нее – реальная жизнь. «Почему он просто не оставит меня в покое?!» - думала она, сквозь слезы смотря на телефон, где экран информировал о вызове, который она снова пропустит. Спустя еще двадцать минут, вызовы прекратились. В результате Накахара позвонил двадцать три раза, и Мизуки смогла найти в себе силы, чтобы не ответить. Однако ужасы не закончились, ведь вскоре экран снова замигал, на этот раз информируя о входящем сообщении. Ей было страшно даже читать, ведь она может купиться на его уловки, однако ей было интересно, что он напишет. Чуя: «Где ты?» Она ожидала, что он напишет что-то более эмоциональное, однако Накахара был краток. К счастью или сожалению, Цуджимура не могла ответить. Если она скажет, то может случиться ужасное, и эти стены перестанут быть её крепостью. Чуя: «Нам нужно поговорить». После этого из её глаз начали стекать слезы. Она хотела с ним расстаться и не хотела одновременно. Он был для неё настоящим демоном, но её демоном, хоть и понимала, что у Чуи давно не осталось к ней чувств. Он просто хочет, чтобы она страдала. Зачем? Как же ей хотелось знать ответ на этот вопрос. Прошло полчаса, было десять вечера, Мизуки не могла сомкнуть глаз. Комната была темной, и даже телефон не освещал её периодическими уведомлениями от Накахары. Она даже не могла предположить, что он может сейчас чувствовать. Злость? Печаль? Может, все-таки какую-то любовь? Это вряд ли… Однако вскоре телефон снова завибрировал, и снова звонок исходил от того же абонента. Цуджимура знала, что Чуя настойчивый и может звонить ей всю ночь. Придется ответить. Дрожащими руками она еле-еле смогла принять вызов. Если бы она случайно его отклонила, то по приезде обратно в Токио, получила бы еще больше боли. - Да? – сдерживая плач, ответила Цуджимура. - Вечера, Мизуки, – голос Чуи был довольно веселым, отчего он показался ей маньяком. Хотя она понимала, что оно так и есть. - Привет, Чуя. - Ну и где тебя, тупую шлюху, носит уже третьи сутки? Я, блять, заебался искать тебя. Ты, мразь, думаешь, что сможешь от меня сбежать? Она молчала, ведь Накахара был прав. Ей действительно хотелось думать, что она может убежать от него. - Где ты? Снова молчание. - Отвечай, сука! Она сглотнула, ведь от накатывающих снова слез в горле образовался комок. - В Сайтаме, – голос её был еще тише, говорить было практически невозможно. - И что, позволь поинтересоваться, ты забыла в Сайтаме, Мизуки? - Я навещаю бабушку. - Ты, тупая завравшаяся блядь! Нихуя ты, пизда, её не навещаешь! У тебя учеба, а ты шляешься хер знает где, пытаясь спрятаться от меня! Но ты от меня не спрячешься и не убежишь… я сейчас же еду к тебе. - Чуя, не надо, пожалуйста… - слезы лились рекой, и она уже не могла сдерживаться. - Я приеду и отымею тебя на пороге при твоей же бабушке, пусть знает, какая ты бесхребетная шлюха. - Нет! Нет! – она кричала, Мизуки разрывали эмоции. – Нет, Чуя! Я приеду! Я приеду сама! Пожалуйста, только не приезжай сюда! - Чтобы через два дня ты стояла на коленях у меня на пороге, тебе всё ясно? - Да… - Что еще надо сказать? - Я люблю тебя, Чуя. - Умница, спокойной ночи, сука. Пусть тебе приснится, как я буду метать ножи, пытаясь попасть в яблоко на твоей голове. Помнишь, как я метал в тебя ножи? - Помню… - Прекрасное чувство, не так ли? Она молчала. - Не так ли, Мизуки? Тебе нравятся мои игры? - Да, очень… - Я рад. Отдыхай, скоро тебе придется тратить много сил на то, чтобы отработать свое плохое поведение. И он повесил трубку, не дождавшись от неё ответа. Как же ей было страшно, она снова совершила глупость. Не надо было отвечать. С другой стороны, ответь она позже, могло бы быть и хуже. Кто знает, чтобы он тогда с ней сделал? Сейчас же ей надо было хорошенько выспаться и сесть на первый же поезд до Токио. Чем быстрее она доедет, тем больше вероятность того, что она сможет вернуться к прежней жизни. Хотя после всего пережитого, это просто невозможно. К счастью, она довольно многое знала о Накахаре и знала, что у него есть наставник, работающий хирургом в центре кардиохирургии. Она слышала от Чуи, что это золотой человек, оплачивающий ему учебу и помогающий во всем. Цуджимура отчаялась, она не знала, кто может ей помочь, и Огай Мори был единственной возможной кандидатурой, способной повлиять на него. И пусть она ничего о нем не знала, у Мизуки просто не было другого выхода. Если она не доберется до человека, способного усмирить Чую, то дорога ей только на тот свет. Она совсем не заметила, как наступило утро. Ночи перед важным событием всегда такие короткие, к тому же еще и проворочаешься два часа в раздумьях. Так было и в этот раз, однако девушка нашла в себе силы встать и подойти к зеркалу. Боги, как она изменилась… Её волосы цвета морской волны совсем потеряли контраст и стали какими-то серыми, карие глаза потемнели, и в них уже не было прежнего блеска. Про синяки, худобу и бледность ей говорили все, но что она может сделать? Она бессильна перед этим ужасным человеком, сотворившим с ней такое. Она ничего не сказала бабушке и уехала. Ей было все равно, что она скажет, сейчас всё в жизни Цуджимуры шло наперекосяк. Еще немного, и она потеряет смысл бороться, однако еще есть в ней силы, еще есть воля к лучшему. Как жаль, что этого всего так мало и что ей не хватает сил сказать Накахаре, как она его ненавидит. Вот только и любила она его так же. Она знала адрес больницы, потому что когда-то проходила там практику, и ей было известно лицо Огая Мори. Мизуки даже слышала, что он собирается руководить клиникой где-то в Канагаве, но её это мало интересовало. Сейчас ей важно просто найти этого человека. Это оказалось проще, чем она думала. Прибыв только вечером, она как раз застала конец смены и обнаружила человека, так похожего на гениального хирурга. Не задумываясь, она подбежала к нему. - И-извините! – Мизуки вся тряслась, она даже не знала с чего начать. – Мне нужно поговорить с вами. - Здравствуйте, извините, но для этого существует запись… - Это по поводу Чуи! Лицо Мори сразу поменялось, он понял, что подопечный снова что-то натворил. И почему ему не сидится на жопе ровно? - Что с ним на этот раз не так? - Дело в том, что мы с ним уже год как встречаемся и… - Пойдем в машину, поговорим в кафе. Она даже не стала спорить, этот разговор предвещал быть долгим, и Огай был готов отложить все свои дела. Он знал, что сейчас на кону висит жизнь девушки и не мог позволить ей оборваться не только исходя из своей врачебной этики, но и как человек. - Мизуки, да? – он заказал им кофе. – Он рассказывал о вас, но как-то украдкой. Всё очень плохо, раз вы решили явиться ко мне? - Наверное, да. Понимаете, Мори-сан, Чуя делает ужасные вещи, – на её глазах снова начали проступать слезы. – Я боюсь его! Он ломает меня! Он делает мне больно, рушит всю мою жизнь, мою репутацию! Я не могу смотреть в глаза однокурсникам, потому что он сделал компрометирующие фотографии со мной и выложил в сеть! Еще он постоянно заставляет меня говорить, как я его люблю! А я в этом и не уверена. Я не знаю, почему не могу отказать ему, почему не могу развернуться. Я боюсь, что он придет и оттащит за волосы, впечатает в стену и снова будет приговаривать, какая я дрянь и что я должна любить его. Как можно любить его, Мори-сан? Как можно вообще любить это чудовище?! Огай сидел, пил кофе и слушал рассказы Цуджимуры. Он понимал, что она испытывает и хотел ей помочь. А еще он понял, что Накахара не принимает выписанные ему таблетки. - Понимаешь, Мизуки-чан, Чуе уже как год диагностировали нарциссическое расстройство личности. Ты знаешь об этой болезни? - Нет, практически ничего не знаю. - Дело в том, что он тебя не любит, но в силу заболевания не может нормально расстаться, поэтому решил избавиться другим способом. Девушка побледнела, и её зрачки будто сузились. - Он… хочет у-убить меня?! – ужас отразился на её лице. - Не знаю, чего он хочет, но то, что вполне способен довести до самоубийства – да. Прошлая его девушка продержалась четыре года. Тогда болезнь не была такой прогрессивной, как сейчас, однако расставание повлияло на её развитие. Сейчас у Чуи очень тяжелая стадия, и он, похоже, не пьет таблетки, раз тебе так плохо. Думаю, я поговорю с ним. - Поговорить? Да его надо в психушку сажать! Он сломал мне жизнь! – она впервые смогла перебороть себя и сказать о нем плохо. - Мизуки, я оплачу тебе лечение у психотерапевта и попрошу перевести в другой университет, подальше от Чуи. - Но, мне неудобно… как-то… - Не волнуйся, это будут те деньги, что я откладываю на учебу Накахары. Теперь пусть как хочет, так и зарабатывает. Доигрался. - Он ведь не отстанет от меня. - Я поговорю с ним. Он не только от тебя отстанет, он еще и получит хорошего леща.

***

Чуя был не просто зол, он был в ярости, ведь у него не только отобрали любимую игрушку, но и заставили полностью менять свою жизнь. - От тебя требовалось просто пить лекарства! – Мори редко повышал на него голос, но терпеть в данной ситуации было невозможно, он держал его за короткие рыжие волосы, оттягивая к стене и заглядывая в яростные голубые глаза. - Я не могу их пить! Мне становится плохо, ты понимаешь?! Как я могу учиться, если… - Так вот ты не будешь учиться! – он опустил его, и Накахара смог расслабиться. - Чего? - Деньги с твоей учебы пойдут на реабилитацию Цуджимуры. - Чего?! Мори, ты в своем уме?! Тратить деньги на эту курицу?! - Кем бы она не была, и что бы не сделала, она не заслужила такого обращения. Ты довел её до настоящей депрессии, сломал человеку жизнь. А мы ведь договаривались, что ты не будешь ни с кем общаться, пока лекарства не станут действовать. - Я что теперь, виноват, что она в меня влюбилась? - Надо было её остановить, на крайний случай сказать, что ты псих и что с тобой по-хорошему нельзя. Пока ты не исправишься и не начнешь пить лекарства, не жди от меня поддержки. Мне плевать, как ты будешь учиться и будешь ли учиться вообще, главное не ломай людям жизни. - А то что, посадишь меня в психушку? – на лице Чуи отразилась злобная усмешка. - Или в тюрьму… ты угрожал человеку? Угрожал. Тяжкие телесные? Есть. Сломанная психика? Есть. К тому же она говорила о каких-то фотографиях, которые ты без её позволения выложил в сеть. Это тоже наказуемо. У меня есть причины тебя посадить и, как видишь, не одна, – он вздохнул, не мог поверить, что его подопечный способен быть таким. – Я ведь о тебе заботился, а ты вот как отплатил. Думаешь, мне приятно всё это? Думаешь, мне весело? Ничего подобного, мне обидно, что ты так со мной обошелся, что ты способен на такое! - Я ведь конкретно тебе ничего не сделал! - Ты позоришь меня, Чуя, своими выходками. Как тебе еще не стыдно? Тут Чуя как по команде покрылся краской. Он осознал, что сделал. Он подвел Мори, человека, который выкладывался ради него. - Потому что я правда чудовище… - он сполз по стенке и ухватился руками за шляпу, пытаясь отвести красное лицо. – Я не способен быть нормальным! - Любое чудовище может стать человеком, Чуя. Не подведи Дарвина и докажи, что ты на это способен. Эволюционируй, а не деградируй. Прекрати быть такой размазней и уродом, найди работу получше и начни уже пить лекарства. Хироцу сказал, что к побочкам быстро привыкают. - Я не могу привыкнуть к этой ебучей жизни, Огай! Не могу! Господи… - он потянулся в карман за сигаретами. – Как я заебался, - затем он закурил и посмотрел на Мори измученным взглядом, – убей меня. Огай присел рядом и достал из кармана его куртки сигареты. Он взял одну и тоже закурил. Ему было тоже херово от всего происходящего. Мори даже не догадывался о том, на что Накахара способен в своем безумии. - Я слишком много денег в тебя вложил, чтобы убивать. К тому же, - он потрепал его по шляпе, – должен же я на ком-то ставить эксперименты для докторской диссертации. - Чего? – на его лице возникло недоумение. – Так ты меня для экспериментов выращивал?! Огай засмеялся. - Нет, конечно. Ты просто хороший малый, который натерпелся много дерьма. Я знаю, что ты заслуживаешь быть человеком, поэтому будь им, а не жалким подобием своего отчима. - Не сравнивай меня с этим уродом! - Буду сравнивать, пока не перестанешь быть им. Я знаю, что ты другой, что ты ответственный и талантливый. Помни, что ты можешь всё, Чуя. Для человека нет ничего невозможного, ты вылечишься и будешь лечить других. - А что, если я не хочу всего этого. Мне сейчас кажется, что самый верный способ – это сдохнуть. - Тебе всего девятнадцать, а ты уже собрался на тот свет? Слушай, Накахара, это как-то очень рано, ты ведь и жизни не видел. А это очень интересный сериал. - Мне хватило первого сезона, чтобы удостовериться в его дерьмовости. - Знаешь, порой дальше только лучше. Думаю, ты в этом убедишься. Обещай мне, что посмотришь дальше? Чуя потушил сигарету и уставился в пол. Ему сейчас было сложно что-либо обещать, но он знал, что в результате все равно придет к такому же выводу, что и Мори. - Обещаю, – сказал он ему, уже глядя в глаза с полной уверенностью. После этого случая Мизуки записали к Хироцу. Она проходила у него лечение в течении года, лечившись от депрессии. К счастью, она смогла реабилитироваться и, как и хотела, переехала на Кюсю в Кагосиму. Спустя два года, Чуя позвонил ей. Он тогда уже чувствовал себя нормально и попросил прощения за всё, что сделал. Ему стало искренне жаль её. Накахара не представлял, как ей до сих пор может быть тяжело. Тогда у него и самого всё было не очень гладко, не ясно от болезни или от личной глупости, которой всё равно не убавилось. Но он решил позвонить ей, чтобы понять, каково быть на её месте, осознать всю боль, которую он так незаслуженно ей причинил. И, наверное, это был единственный раз, когда Чуя смог посочувствовать кому-либо по-настоящему. Ведь вскоре он сам стал чужой игрушкой.