Симбиоз

Холодный ветер дул с моря, но Огая совершенно не волновал холод, ведь в его всегда теплом автомобиле замерзнуть невозможно. Порой его радовало то, что он может позволить себе такую роскошь, и особенно радовало, что он может поделиться этой роскошью с другими. Да, для главврача было очень типично потратить деньги на семью, на пассию, а также поучаствовать в благотворительности. Недаром у него аж целых два приемных ребенка, если их такими можно назвать – Чуя и Элис. Если с первым всё ясно, он не является официально его приемным сыном, а лишь формально подопечным на словах его же матери, то со второй всё довольно туманно. Мори не видел Элис с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Он удочерил эту белокурую девчонку еще в возрасте десяти лет, когда Накахаре было шестнадцать. С тех пор она жила у него дома и всегда была неотъемной частью этой семьи, разбавляя его скучные будни своим присутствием. Так как она была практически ровесницей Гин, то они здорово поладили, и вместе издевались над братом и Чуей, заставляя тех прятаться от девчонок, хотя, казалось бы, всё должно быть наоборот. Поэтому нарцисс редко захаживал к ним в гости, да и времени у него на это не было. Но внезапно Огай понял, что к девочке он относится далеко не как к дочери, а совершенно иначе, да и та не видит в нем отца. Поэтому к четырнадцати годам они уже практически не скрывали этого отношения друг к другу. Однако внезапно заявились так называемые настоящие родители Элис и забрали её. Забрали, потому что Мори сам позволил. Он понимал, что хоть и относится к девочке с нежностью, а любить её так, как любит Юкичи не может. Она обещала навещать его, но так ни разу не появилась. Сейчас ей уже около двадцати. Огай ловит себя на мысли, что она, должно быть, красавица, и мечтает увидеть свою Элис хоть раз на улице среди толпы. Однако понимает, что родители её – иностранцы и наверняка она живет за границей и, скорее всего, даже не посетила Японию ни разу с момента отъезда. На душе становилось тяжело от этих мыслей. Преодолевая очередной перекресток, он успокоил себя, похлопав по золотистой коробке с дырочками, и порадовался тому, что, возможно, сегодняшняя его выходка закончится без аварий. Главное, не накручивать себя. Внезапно раздался звонок. Чуя. - Алло, - поднял трубку Огай. - Едешь? – спрашивал Накахара на том конце. - Еду, - сухо ответил Мори, не отворачиваясь от дороги. - Ну и как?.. Блять! – он отстранился от трубки. – Дазай, сука, сними, блять, гирлянду с шеи, пока я сам тебя ей не задушил! – он опять приблизился. – Ринтаро, подожди минутку, пожалуйста, - затем он снова отошел. – Я тебе что, блять, сказал?! - А-а-а! Я суицидальный дух Нового Года! – раздавался безумный смех Осаму, от которого Мори даже посмеялся. – Я дарю детишкам новые идеи для самоубийства! - Тебе, блять, точно нужно подарить мозги! Иди, сука, сюда! - Н-е-е-ет! Их крики начали затихать, и вскоре было практически не различить, о чем они там орут друг на друга. Так же было слышно, как что-то тупое упало и, кажется, нечто хрупкое разбилось. - Блять, мудак ты переёбанный! – завопил Накахара. - Ой, кажется, мои надежды на будущее разбились! - Это моя психика, блять, разбилась! Пиздец, нахуй! Тебе не жить! Огай не собирался класть трубку, потому что его эти крики и правда забавляли. Ему действительно было интересно, чем это безумие закончится. Пока что было слышно, как Осаму явно страдает от избиений, но не перестает ржать. Почему-то он невольно вспомнил себя и Фукудзаву. - Алло, - Чуя, пытаясь отдышаться, наконец-то вернулся, но нытье Дазая все равно было хорошо слышно на фоне. Ему явно досталось. – Ну так что, держишься? - Держусь, но ты уверен, что в этом есть смысл? – спрашивал Мори. - Конечно есть. Хочешь всю жизнь жалеть? - Не хочу, конечно, но… ему не до меня. - Вот с чего ты взял? – он тяжело вздохнул. – Слушай, Огай, если ты действительно его любишь и знаешь, что он тебя любит, то тебе должно быть глубоко похуй. На твоем месте я бы сделал это еще десять лет назад и не тянул резину. - Да, в какой-то степени ты прав, но, наверное, понимаешь, как это сложно. - Понимаю, мне тоже пришлось нелегко, - он снова вздохнул, наконец отдышавшись, – и до сих пор тяжело приходится… блять, отойди от гирлянды! Послышался приближающийся смех Дазая. Судя по всему, он подполз к Чуе. - В общем, я тебя понял. Ладно, я уже близко, так что давай. Не разнесите там квартиру, а то мне страшно. - Ничего, не разнесли до этого, не разнесем и сейчас. У нас просто сборы, мы же едем в Токио. - Да, помню, передавай Коё от меня "привет" и попроси, чтобы позвонила. Давно не слышал её голоса. - М? А вы разве так хорошо знакомы? - Ну, мы с ней были соседями, как-никак. Да и я думаю, ей интересно знать, какую херню ты творил все эти шесть лет. - Ой вот хер тебе, а не её номерочек! Ещё и её нотации выслушивать… у меня и так тут вон совесть на коленях лежит и в мишуру меня закручивает. Ладно, давай, удачи тебе. Отпишись, как всё получится. - С чего ты взял, что всё получится? – он заехал на роковую улицу и сбавил скорость. - А когда не получалось? Мори улыбнулся. Все-таки умеет Накахара приободрить, хоть и понятно, что он к этой ситуации абсолютно нейтрален. Тем не менее, они распрощались, Огай положил трубку и затормозил у дома, у которого, до недавних пор, тормозил почти каждый день. Он поправил красное пальто, вышел из машины и захватил большую праздничную коробку. Направляясь к зданию, он опять начал улавливать внутренний тремор, и по вискам всё сильнее била кровь. Как же это трудно – делать первый шаг. Остановившись на пороге, он поднес руку к дверному звонку и, подождав еще пару секунд, все-таки неуверенно позвонил. Раздался звук по ту сторону двери. По телу пробежали мурашки, а пальцы сильнее карябали коробку, уже оставляя на золотистой обертке следы от ногтей. Сердце начало биться еще сильнее, когда с той стороны послышались тихие шаги. Появилось нестерпимое желание убежать и спрятаться в кустах, оставив коробку с подарком у двери. Как подросток, ей богу. Но вот дверь отворилась, и перед ним оказалось знакомое и чуть постаревшее лицо Фукудзавы. Он явно не ожидал увидеть старого неприятеля на своем пороге. - Огай? – удивился он, будто оценивая его внешний вид. Мори нарядился как следует, накинув красное пальто и шапку Санта-Клауса, будто специально откопав такой прикид. - Нет, это Санта-Клаус, - улыбнулся он. - Но Рождество было пять дней назад. - А я только что из запоя, поэтому с опозданием. На суровом лице Юкичи появилась короткая улыбка. Он явно был рад такому внезапному приходу Огая. - Откуда ты знаешь, что Акико уехала? – спросил наконец Фукудзава. - А у меня шпионы по всему городу. - Ну конечно, она ведь сама тебе говорила, что собирается поехать в Токио. - Да, поэтому… - Ты воспользовался этим и пришел ко мне, - закончил его фразу тот. Мори опустил глаза, уставившись в пол, а затем молча протянул коробку. - Что это? – Юкичи даже чуть присел, понимая, что коробка тяжелая. - Открывай быстрее, пока ты не убил меня за живодерство, - он не мог найти в себе силы, чтобы посмотреть на возлюбленного. Тот поставил коробку на пол и медленно стал распаковывать. Вскоре обертка слетела и осталась лишь картонка. Открыв коробку, брови Фукудзавы невольно поползли на лоб, и он потянул руки внутрь, доставая оттуда серенького котенка с золотистыми глазами. - Это… это… - мямлил он. - Это мой подарок… да, Новый Год еще не наступил, но я решил… сделать это сейчас. Знаю, как ты любишь кошек… если… если тебе некогда ухаживать, то я могу забрать его… - Нет-нет-нет! Спасибо, - он поднялся, забирая котенка, который совсем не сопротивлялся, за пазуху кимоно, согревая. – Это самый лучший подарок, - Юкичи с теплом посмотрел на него, и Мори держался, чтобы не разрыдаться. - Ладно, с Наступающим тебя… рад, что тебе понравилось, - и он начал спускаться с лестницы. - Стой, ты куда? – серьезно спросил Фукудзава. Тот остановился и непонимающе посмотрел на него. - Д-домой, а что? - Что, даже саке со мной не выпьешь? На лице Огая возникла невероятно счастливая улыбка до самых ушей, он вновь поднялся по лестнице и остановился в нескольких сантиметрах от возлюбленного. - А я могу претендовать на место этого котика? - Я подумаю, - ехидно усмехался тот. - Если ты меня так зовешь, то я с радостью, - он снял перчатки, подхватил коробку, и они проследовали внутрь.

***

- Еще, - тихо говорил Чуя, опрокинувшись на плечо Осаму, который ласково массировал ему голову своими длинными пальцами. - Неповторимый, - произнес тот очередной комплимент. - М-м-м-м… - улыбался Накахара, расслабившись под ласками возлюбленного. Они ехали в поезде и уже подъезжали к вокзалу Токио, где их должна встретить Кое. Честно говоря, нарцисса очень сильно трясло от этой мысли. Дазай это видел и пытался успокоить, осыпая комплиментами и нежно перебирая рыжие волосы. - А еще ты очень сильный и… ужасно опасный. Прямо машина смерти. - Мне нравится, - он закинул руку ему на ногу и нежно поглаживая. - Ч-чуя, мы и так странно выглядим, а ты еще и домогаешься меня, - парень тут же покраснел. - Да кто бы говорил, - Чуя повернулся лицом к возлюбленному и чмокнул его в нос, отчего тот зарделся еще больше. – Я буду продолжать так делать, пока ты мне не дашь. - Блин, слизень, мы это уже обсуждали. Я плохо переношу… такие вещи… - А я тебе сказал, что не собираюсь все время быть твоей дыркой, имей совесть, - он отодвинулся от Осаму и отвернулся. - Я вот не настаивал, кстати. А ты ведешь себя… как… - Эгоист? - Да! - Да. - Что? - Я эгоист, и я хочу тебя трахнуть! – выкрикнул он на весь вагон. Тот подлетел к нему и закрыл рот, дабы Накахара не выдал чего еще. Он пытался щипаться и брыкаться, но всё безрезультатно. - Какой же ты тупица! – злился Дазай. – Я сказал «нет»! Чуя вырвался и пододвинулся к нему, хватая за руки и нежно целуя теплые пальцы, смотря добрым ангельским взглядом, полным невинности. - Пожалуйста, господин! - Нет. - Я буду очень нежным! - Все вы так говорите. - А я не все! Я особенный! - Да, ты редкостный тупица, - съязвил Осаму и тут же стал закрываться от ударов. - Ты, блять, охуел, скумбрия?! – он принялся щипать его за бока, пока тот пытался как-то отбиваться. – Если не отдашься мне, то я тебя изнасилую. - Да? – шизофреник посмотрел на него с интересом. – Хм-м-м… - Что? – тот перестал его бить. - А это… звучит интересно… я подумаю. - Ты же не любишь такие штуки. - Не люблю, но… - он приблизился к нему, и провел носом по щеке. – Мне становится интересно. - Тебе понравится, - Чуя обхватил его за талию, прижимая ближе к себе. - Нет, не понравится, но ради тебя я готов потерпеть. - Значит, у тебя неправильные представления и плохой опыт. Я профессионал, доверься мне! - М-да… профессионал… я бы на твоем месте не хвастался такой профессией. - Заткнись, я во всем ищу плюсы, - он прижал его к груди и глянул в окно. Уже начался городской пейзаж. – Блин, Дазай, мне страшно. - Я знаю, - тот взял его за руку, сплетая пальцы. – Успокойся, она ведь тебя так ждет. - А вдруг… вдруг что-то пойдет не так? Осаму отстранился и взял его лицо в свои руки, поглаживая щеки и всматриваясь в синие глаза, наполненные волнением. - Чуя, всё будет хорошо. Поверь мне. Лучше преодолеть расстояние и встретиться с человеком, даже если ты его никогда не видел до этого. Ведь, возможно, ты его больше никогда и не увидишь, не будет возможности. А это - твоя мать. Знаешь, свою я не видел уже три года и очень бы хотел с ней встретиться, вот только это невозможно, как ты понимаешь. Я упустил это. Упустил многое в своей жизни. Но я не хочу, чтобы это упускал и ты. - Дазай, - тихо говорил Накахара. Слова начинали застревать в его горле. – А почему ты… не навещаешь их могилы? Чуя действительно всегда отличался своей прямолинейностью. Он не видел ничего такого в этом вопросе, однако Осаму такой внезапности не ожидал. Он почувствовал внутри себя какой-то толчок, будто само подсознание начало толкать в его голову какие-то ранее забытые картины из прошлого, ломающие его нынешнее восприятие. Есть вещи, которые лучше не вспоминать. - Я… их… кремировали, - сказал он тихо и, как будто, неуверенно. - Не хочешь об этом говорить? Прости… - сказал Накахара, хотя искренне не понимал, почему люди так хотят порой забыть свое прошлое. Да, неприятно вспоминать чью-то смерть, особенно близкого человека, но закрываться от этого… смысл? Хотя, возможно, это всего лишь еще одно проявление его восприятия. - Да нет, всё хорошо… просто, я не говорю ни с кем об этом. Тем не менее, Чуе все равно было интересно. Осаму хоть и рассказывал, что его родители погибли, но не рассказывал подробностей. - А как это произошло? - Нет, - он отстранился, убирая свои руки и полностью погружаясь в вид за окном. - Что? - Нет, я не буду об этом говорить, - он говорил серьезно и с явным раздражением. - Почему? Ты же понимаешь, что это важно для твоего же блага… - Ну вот нахера тебе это знать? – он повернулся, злобно заглядывая в глаза Накахары. – Ты не умеешь сочувствовать, для тебя это очередные сказки для общего ознакомления с моим прошлым, которое не имеет никакого смысла в наших текущих отношениях. А мне этот разговор только настроение испортит. Чуя, у нас Новый Год, у нас праздник, зачем ворошить прошлое? Тот сидел и ловил каждую эмоцию и проявляющуюся морщинку на лице возлюбленного, который с невероятным раздражением говорил всё это. Дазай редко бывал серьезным, но когда бывал таким, то казался ужасно пугающим. Самое главное, что в такие моменты непонятно, когда он говорит правду, а когда врет. Вот и Чуя понимал, что что-то Осаму от него скрывает. Причем не только касательно смерти его родителей, а всей его жизни в принципе. Накахара отвернулся и стал перечислять у себя в голове всё, что когда-то ему рассказывал Осаму: занятие танцами, шахматами, пианино… нет, бред какой-то. Смерть бабушки – это точно, такое бывает с каждым. Смерть младшей сестры? Чую, как медика, это слегка смутило. Вроде, десять лет назад медицина была довольно продвинута, тем более в Японии, все болезни ребенка можно распознать еще во время беременности, а тут она умирает буквально через месяц-два. Хорошо, про смерть его девушки он рассказывал с подробностями, почти не скрывая ничего, хотя, казалось, ситуация жуткая – любимый человек простреливает себе голову и падает на руки. От такого любой повернется. Но что было потом? Он ничего не рассказывал про то, как провел свои школьные годы, что с ним случилось после смерти родителей и главное… почему он так боится ехать в Токио? На вокзале Накахара в этом окончательно убедился, когда Осаму стал осматриваться по сторонам и будто пытался закрыть лицо шарфом. Он вообще сказал на днях Чуе, что хочет перекрасить волосы. Что за бред? Он, конечно, псих, но всё это как-то подозрительно. Когда они наконец-то вышли за территорию вокзала на улицу, шизофреник вообще не мог скрыть свою панику, почему и Чуя даже начал успокаиваться, понимая, что кому-то сейчас хуже. Токио – большой город, и понять, кого именно боится Осаму, невозможно. Спрашивать, что его так беспокоит, он тоже не решался, ибо уже хватило на сегодня разговорчиков. А ведь раньше Накахара и не замечал какой, оказывается, Дазай скрытный. - О! – воскликнул нарцисс, поворачиваясь куда-то в сторону, отчего шизофреник даже подскочил, хватаясь за сердце. – Магазин сувениров! - О, боги, Чуя, зачем так пугать? – он последовал за ним. – Обязательно идти туда сейчас? - Да, пошли, я знаю, что хочу купить! На самом деле ему не столько хотелось что-то купить, как просто разрядить эту нервную обстановку. Да, дорога всегда выматывает и новогоднего настроения что-то не прибавляется, поэтому Накахара и поспешил это исправить, пока Коё еще не доехала. - Вечно ты липнешь ко всякому барахлу, - раздраженно говорил Осаму, когда они заходили в помещение. - Прекрати ныть, скумбрия! – наигранно голосил Чуя. В магазине было тепло, и на стеклянных полочках расположилось множество различных статуэток, среди которых было и достаточно много новогодней атрибутики. Всё было такое керамическое, традиционное, в оттенках красно-золотых. На полках были выставлены ровными рядочками фигурки, у прилавка путеводители и флажки с символикой префектуры и Японии. Очень кстати в дальнем углу расположились красивые вазы. Накахара подошел к полке с дарумами*, начиная в них всматриваться. - Хочу, - прошептал он, щуря глаза на статуэтки. - Меня пугает, когда ты так говоришь, - подошел к нему Осаму и тоже начал их рассматривать, – это значит, что у тебя опять какие-то дурные, одержимые мысли. - Чего ты сегодня такой раздражительный? – не выдержал Чуя, поворачиваясь к возлюбленному. – Давай купим даруму и забудем наконец-то всё плохое, - он выпрямился и приблизился к грустному Дазаю, укладывая свои руки ему на плечи. – Ну, всё же хорошо. Мы с тобой наконец-то в Токио вместе. Скоро Новый Год, а ты вредный, что пиздец. Давай, - он заглянул ему в глаза с нежностью, – улыбни-и-и-ись! Парень все-таки не выдержал и улыбнулся. Конечно, расслабиться он не мог, но все-таки Накахара прав. Не стоит себя накручивать, надо просто радоваться. - Хочу эту! – воскликнул он, указывая на небольшую безглазую игрушку. - Хорошо, - улыбнулся Чуя и пошел к кассе, проводя ладонью по плечу Осаму, показывая свою любовь. Он понимал, что тот неспроста беспокоится, но сделать ничего не мог, однако пытается хоть немного его успокоить. В результате они купили даруму, кумадэ* для Кое и довольно большую вазу для Мори, которую Накахара и вручил Дазаю, в качестве наказания за уничтожение прошлой. Только они вышли из магазина, как Чуя начал ловить тремор, потому что увидел неподалеку знакомую фигуру. Это была Коё Озаки – его мать, которую он не видел уже семь лет. Сумки невольно выпали из рук, и он посмотрел на женщину, которая стояла и глядела совершенно в другую сторону. Он улыбнулся какой-то ненормальной улыбкой и тихо посмеялся. - Она? – спросил Осаму, поворачиваясь на своего парня, еле-еле удерживая большущую вазу и сумки. - Она, - прошептал парень и медленно пошел к женщине, словно заколдованный. Внезапно та обернулась, прислоняя руки ко рту и удивляясь медленно идущему к ней парню. Она так и не бросила привычку красить свои рыжие волосы еще ярче, словно добиваясь розового оттенка. На ней были высокие сапоги, как она любила, и светлое пальто с короткими рукавами, под которое хорошо шли её белые длинные перчатки. Сейчас Чуя увидел, как она на самом деле сильно изменилась. Раньше она не была такой деловой и одевалась проще. Женщина, тем не менее, все равно заплетала волосы в высокую традиционную прическу. Накахара медленно шел ей навстречу и чувствовал всеми фибрами этот странный, трепетный момент. Момент, когда он наконец-то увидел свою мать, которую уже не надеялся встретить в этой жизни. Он почувствовал, как его ноги подкашиваются, и он, словно теряет равновесие. С каждым шагом лицо Коё становилось четче, но черты её терялись за пеленой нарастающих слез. Последние пять метров он пробежал, падая перед женщиной на колени. Он обхватил её ноги руками, припадая головой, закрывая глаза крепче и принимаясь сжимать её как можно сильнее, дабы больше никогда не отпускать. Та запустила руки в его волосы и стала нежно гладить по голове, а другой утирая влагу со своего лица. Да, она действительно совсем забыла, как выглядит её сын, сейчас такой взрослый, будто жизнь его как следует измотала. - Мама, - шептал он тихо и прижимал её сильнее. - Чуя, - она не знала, что сказать еще. Они оба не знали. Внезапно парень громко и пронзительно зарыдал на всю улицу, пропитывая пальто матери собственными слезами, но совершенно не собираясь отдаляться. Он не мог оторваться от нее и поднять взгляд тоже не мог. Та просто не знала, что сказать. Через силу Коё все-таки отлепила парня от себя, ухватываясь руками за его красное лицо, и присела, обвивая руками его голову и прислоняя к груди, так же принимаясь гладить его волосы своими худыми пальцами. - Чуя, милый, всё хорошо, - ей было сложно говорить. Она хоть и не рыдала на всю улицу, но эмоции раздирали её еще сильнее. – Мы теперь вместе, слышишь? - Прости меня, боже, мама, прости, пожалуйста, - пытался выдавливать он из себя, обвивая женщину руками так сильно, будто готов вновь срастись с ней. Будто, ему снова восемь лет. – Я такой урод, прости, прости, прости… - Нет, Чуя, ты меня прости. Я так люблю тебя. Казалось, они уже говорили по телефону, но именно встреча всегда порождает на свет такое огромное количество настоящих сильных эмоций. Они сидели на асфальте, обнимаясь и рыдая, и, казалось, если они отпустят друг друга, то всё опять сломается. Наверное, это истинное счастье – приобрести то, что когда-то было навеки утеряно. Осаму стоял в пяти метрах от этого действия и наблюдал за ними, не в силах подойти ближе. Он поставил вазу на асфальт и сумки бросил рядом, начиная утирать свои слезы. Казалось, он тут не причем, но картина была настолько трогательная, что он не мог не проникнуться. Накахара наконец-то отлип от матери, и та стала всматриваться в его лицо, поглаживая щеки и расправляя рыжие пряди. - Чуя, как же ты вырос, - на её глазах проявилась новая порция слез. – Такой взрослый и красивый! - А ты будто молодеешь, - решил ответить он. - Да ну тебя, прекрати, - посмеялась та. Он снова обнял её, утыкаясь носом в пальто. - Я так боялся нашей встречи. Не знаю почему. - А я ждала. Каждый раз представляла её. - Ты прощаешь меня? - А ты меня? - Тебе не за что просить прощения. - Прекрати, - женщина отлипла от него, поправляя челку сыну, – мы оба виноваты, но не хочу, чтобы нам теперь было плохо. Ох… с ума сойти, мой блудный сын вернулся домой. - Ну, «вернулся» - громко сказано, - улыбнулся тот, – скорее приехал погостить, но обещаю, что теперь ты будешь видеть меня чаще. - Мне и этого достаточно. Мне важно, чтобы у тебя всё было хорошо. - Спасибо. - Это тебе спасибо за то, что ты вернулся. Он снова прижался к ней со всей теплотой и нежностью. Ему показалось, что не хватит и века, чтобы насладиться родной любовью матери. Особенно той, которую он практически забыл. - Это твой друг? – спросила она, поднимая взгляд на отвернувшегося от всего этого Дазая. - Да, - тихо сказал он. - Мне кажется, или он плачет? Накахара оторвался от нее и посмотрел на возлюбленного, который и правда утирал слезы. - Скумбрия, ты что, плачешь? - Н-нет, - начал оправдываться тот, поворачивая свои красные глаза на мать и сына. - Да, конечно! Я знаю, какой ты неженка, - улыбался тот, поднимаясь, отряхивая себя и Кое, считая заботу о ней теперь своей обязанностью. - Н-ну ладно, - он наконец-то подошел к ним. – Хорошо, я плачу. Ты доволен? - Да, я доволен, - улыбнулся тот и посмотрел на мать. – Мам, это – Дазай Осаму - мой лучший друг. Он немного странный, но очень… - Я так рад, что наконец-то познакомился с вами, Озаки-сан, - Осаму, немедля, сразу же ухватил Кое за руку и поднес её к губам, целуя. – Вы еще прекраснее, чем мне представлялось, и ваша красота передалась вашему несносному сыну. Хоть что-то в нем хорошее. Уверяю, вы нисколько не виноваты, что ваш отпрыск такой обалдуй… Но тут ему прилетел подзатыльник. - Что ты такое говоришь?! – кричал Накахара, а затем повернулся к матери. – Мы вот тебе купили только что грабли, - он вытащил из пакета кумадэ, протягивая ей, та приняла подарок и улыбнулась, принимаясь в ответ снова поправлять его челку. - Спасибо большое, ребята, - она положила подарок в сумку и осмотрела парней. – Ух, как же давно у меня не было гостей, но у меня две комнаты, думаю, умещу вас на футонах. Я, к сожалению, еще мало чего наготовила, так что будьте готовы мне помогать. - Конечно, Озаки-сан, - сказал Осаму, улыбаясь. Вскоре приехало такси, и они все вместе наконец-то отправились домой к Кое, еле-еле управляясь с сумками. У них был один большой чемодан на двоих, потому что ехали они всего лишь на неделю, а точнее, пять дней. Так же большая коробка с вазой и пакетики с сувенирами, плюс две своих сумки, в которых парни прятали подарки друг для друга. Приехали они быстро и так же быстро поднялись на третий этаж многоэтажки. Женщина оттяпала себе квартиру совсем недалеко от центра, и Накахара был ужасно рад, ведь недолго будет идти до фестиваля и храмов. В новогодний вечер они, конечно, по старой традиции пойдут гулять, о чем и побеседовали еще в машине. Квартира Озаки была светлая и довольно просторная, в традиционном стиле и довольно большим количеством украшений. Картины на стенах напомнили Осаму о своей матери, что скорее вызвало грусть, чем улыбку. Чуя это тоже заметил, но, дабы отвлечь, потрепал парня по макушке, пока Коё отвернулась. Да, будет сложно скрывать свои отношения, но что поделать? Совсем скоро они разобрались с вещами, заселились в свободную комнату, которая у хозяйки была отведена под своеобразный зимний сад. Поэтому парни будут спать сегодня «на природе», окруженные огромным количеством разных растений. Лишь бы Дазай смог уснуть, рассматривая желтые орхидеи, которых в комнате было аж восемь штук. Накахара вот с радостью лег бы спать уже сейчас, потому что ночью уснуть у него так и не получилось. Во-первых, Осаму все-таки разбудил в два часа ночи, а во-вторых, он никогда не может уснуть перед ответственным днем. Тем не менее, он все равно боролся с желанием откинуться и резво побежал на кухню помогать матери с приготовлением вкусностей. Пока ему давали разные поручения, типа: нарезать, помыть, убрать, поставить, Дазай вообще улетел из квартиры в неизвестном направлении, что нарцисс упустил из виду, так как разбирался с вещами и оборачивал подарки для него и матери в упаковку, купленную в сувенирной лавке. Когда его пассия вернулся с пакетами, наполненными вкусными ингредиентами, то Чуя сразу же получил по рукам, тянущимся к печенью. Осаму пояснил, что это всё для чизкейка. Сказать, что Накахара был удивлен, все равно, что ничего не сказать. Он искренне был уверен, что шизофреник не способен в готовку, а тут, без всяких списков, бежит в магазин, закупается и сразу же приступает к выпечке, при этом никому не мешая. Вообще, Дазай сказал, что готовить он не любит в силу своей лени, да и какие-то серьезные блюда у него действительно заканчиваются пожаром, а вот десерты – пожалуйста. Таким образом, на кухне они провели около двух часов, измотались, однако были невероятно счастливы все вместе сесть за стол, обсуждая всё подряд. - Ну так, а как у тебя там на личном фронте? – спрашивал Чуя у Коё, пока Осаму уже открывал шампанское. - Ох, у меня с этим всегда сложно, ты же знаешь… никто не хочет видеть с собой… как бы… - Сильную и независимую женщину, которая зарабатывает больше, чем одинокий офисный сотрудник, да? – закончил Накахара. - Да, это сложно… даже не знаю, есть ли смысл? Конечно, я встречаюсь с кем-нибудь периодически, но, мне кажется, я только себя заставляю. Сомневаюсь, что я под старость лет вообще нуждаюсь в ком-либо. У меня вот ты есть, пусть даже далеко, но мне этого достаточно. - Озаки-сан, я могу предложить вам отличную кандидатуру, - улыбнулся Осаму, наливая женщине шампанского. - Да? Очень интересно, кого же? - Себя, - сказал он, подмигивая ей. Тем временем на Чую нахлынула снова та самая гримаса отчаяния и внутреннего крика, словно сейчас внутри его головы кто-то зажег фитиль, и она вот-вот рванет, разнося всё в пух и прах, осыпая окружающих осколками его дикого мата. - Мам, - выдавил он из себя, – у тебя можно курить? - На улице не накурился что ли? – злилась она, так как эта вредная привычка сына её всегда раздражала, но, тем не менее, она взяла какой-то стакан и яростно придвинула к нему. – Кури! Тот сразу же ушел в коридор за сигаретами и, вернувшись, закурил, выслушивая Коё, которая смеялась над очередной шуткой Дазая. На самом деле, он был ужасно рад, что они друг другу понравились. - Чуя, я так рада, что у тебя наконец-то появились нормальные друзья, а не какие-то малолетние алкоголики. А как вы вообще познакомились? – спрашивала она. - О-о-о, Озаки-сан, это просто удивительная история… - О, боже, нормально же общались, - закатывал глаза Накахара, понимая, что познакомились они как раз-таки в баре, нажравшись в хлам. - Впервые мы встретились пять лет назад, - начал Осаму, и нарцисс, кажется, тут же потерял дар речи. Пять лет. Это же… «Муза…» - возникло осознание в голове Чуи, который сейчас смотрел на Дазая круглыми глазами, готовыми наполниться истерическими слезами. Он же… как он его не узнал? - Я приезжал в Токио по делам, и мы случайно встретились на улице. Нам тогда было очень сложно… работа, учеба, дела, в общем, я так в результате и уехал в Йокогаму. А тут, спустя, получается, пять лет, мы снова встречаемся в больнице, где он работает. Я тогда ложился с ранением, представляете, на нож напоролся? Ужас… Что-то встретились у дверей больницы и решили потом посидеть в баре, пообщаться. В общем, теперь вот дружим, решили, что стоит вместе навестить старый Токио. Накахара сидел и слушал, как Осаму заливает его матери эту охуенно приукрашенную враньем историю, но все-таки лучше такой вариант, чем просто: «Мы встретились в баре и решили бухнуть вместе, после чего поехали спать, а потом как-то случайно распидорасились и теперь ебемся во все щели. Конец. Ах да, еще он шизофреник, а я – нарцисс. Мама, придешь на нашу свадьбу в психиатрической лечебнице?» Именно это звучало в голове у Чуи, пока он переводил эту историю с наебского языка на правдивый. Да… мама потом тоже станет пациенткой Хироцу, если узнает. Тем не менее, Дазай перестал пиздеть и наконец-то начал хвалить её стряпню. Периодически он поглядывал на Накахару своим полным чего-то страстного, манящего и влюбленного взглядом. Если бы не этот взгляд, то нарцисс, наверное, выколол бы ему глаза просто, потому что может. Но Чуя все-таки расслабился, выпив шампанского чуть больше, чем остальные и выкурив три сигареты за вечер, что сейчас для него казалось много, ведь как-то настроения курить особо нет. Просидев около двух часов, они решили, что пора собираться на улицу, и Озаки удалилась к себе в комнату одеваться. Пока она собиралась, Накахара остался мыть посуду на кухне, в чем его сопровождал стоящий над душой Осаму. - У тебя шикарная мама, - сказал он. – Вы действительно похожи. Особенно этим суровым взглядом. - Да, мне тоже так часто говорили, - он, кажется, боялся даже говорить с ним. – Слушай, я... помню тебя. Дазай улыбнулся. - Давай сходим туда? - Куда? – он выключил воду, закончив мыть посуду и посмотрел на возлюбленного. - В кафе, - тот подошел ближе и взял парня за руку. – Там, где мы впервые встретились. - Как ты… ты всё время помнил меня? - Нет, я недавно наткнулся на ту песню Нэнси Синатра, поэтому и вспомнил. Я всё думал, где видел эту гребанную шляпу. - Охуеть у тебя память… ты ведь… даже не посмотрел на меня… - Посмотрел еще как. Ты мне… показался каким-то типичным местным наркоманом, потому что таких я тогда знавал достаточно. А сейчас я жалею, что не остановился. Возможно, всё бы было иначе. - А мне нравится то, что происходит сейчас, - улыбнулся Чуя и подтянулся к нему, нежно целуя в губы, озираясь на дверь, чтобы не быть застуканным.

***

I was five and he was six We rode on horses made of sticks He wore black and I wore white He would always win the fight Bang bang, I shot you down Bang bang, you hit the ground Bang bang that awful sound Bang bang my baby shot me down... Они сидели на той самой ограде и просто держались за руки, смотря перед собой, тихо наслаждаясь знакомой песней, доносящейся из телефона Дазая. Периодически они поворачивались и смотрели в глаза, будто не веря в то, что нашли друг друга. Удивительно, но на их головы опять падал снег, такой легкий и редкий, как и биение спокойных влюбленных сердец. Ненормально спокойной, такой же, как и всё, что окружает их на протяжении жизни. Сложно. Очень сложно жить. Сложно любить друг друга, сложно касаться израненной кожи и даже порой сложно смотреть куда-либо, кроме как в глаза, которые так и притягивают. В них нельзя не смотреть – это то, что их питает. Они уже не знали, как можно жить без этого родного и чужого цвета, представляющего для обоих смысл этой полной страданий и боли жизни. Внутри что-то продолжало ломаться. Может, это продолжают рушиться стены лабиринта, а может, это просто выравнивается грунт для того, чтобы построить что-то новое, и совсем скоро это «новое» сможет изменить жизни обоих в лучшую сторону. Ту сторону, где они никогда не бывали, но всегда хотели туда свернуть и посмотреть, насколько там лучше. Может, там еще тяжелее, чем здесь. Может, там новые стены – продолжение лабиринта, и ломать их будет еще сложнее, а может, бескрайнее море грез и счастья, где они смогут плавать и купаться, ощущая, какой сладкой может быть эта соленая вода. Прямо как слезы счастья. Но где может быть лучше, чем здесь? Здесь и сейчас лучше всего. Никогда не было так хорошо, как сейчас. Никогда прежде снег не был таким радостным, старая, приевшаяся песня такой душевной, а тепло чужой руки – таким жизненно-важным. Всё наконец-то такое прекрасное и имеет смысл. Осталось лишь сделать так, чтобы этот момент длился всю их жизнь. - Music played, and people sang Just for me, the church bells rang, - хором шептали они слова, улыбаясь. Однако вскоре песня закончилась, и осталась лишь тишина, вперемешку с дуновением ветра. - А ты бы… хотел повторить какой-нибудь день из нашей с тобой жизни? – спросил внезапно Осаму. - Зачем? – удивился Чуя, укладывая свою голову ему на плечо. - Ну, просто. - Хм-м-м, - Накахара задумался. – Знаешь, какой бы я день повторил? - Какой? – улыбнулся Дазай. - День, когда ты окунул меня в речку. - Что-о-о? – удивился тот, поворачиваясь на нарцисса. – Ты серьезно? - Да. Этот день был первым моим веселым днем на протяжении долгих лет. Точнее, это был первый день, когда со мной произошло что-то такое абсурдное, из ряда вон выходящее и странное. А еще я тогда купил одну из моих любимых книг. - М-да, порой мне кажется, что Гюго ты любишь больше, чем меня… - Я думаю, по безумности вы где-то рядом стоите. Я до сих пор не могу отойти от Собора Парижской Богоматери и от твоего рассказа про маньяка-священника. - Это я умею, - он повернулся и легонько чмокнул парня в макушку. – А знаешь, я бы повторил этот первый день нашей встречи. - Почему? Мы же даже не познакомились. - А я бы всё изменил и познакомились. Я бы… тебе подмигнул. Накахара посмеялся, сильнее сжимая руку возлюбленного. - Тогда я бы, наверное, не удержался и придумал бы какой-нибудь дебильный подкат. - Обожаю дебильные подкаты. Особенно от незнакомцев, хотя бы потому что никто так ко мне не подкатывал. - Поэтому ты так подкатываешь к незнакомым людям? - Да, наверное. Я бы даже сменил свою ориентацию безоговорочно. - А ты что, тогда не был любителем радужного наслаждения? – он соблазняюще поводил пальцем по его руке, лаская. - Я тогда вообще был жутким психом, которого ничто не интересовало, кроме гребанной смерти. - А сейчас ты не такой? - А сейчас меня интересуешь ты. Они повернулись друг к другу и поцеловались быстро и легонько, чтобы никто не успел заметить. Это даже как-то возбуждало – факт, что кто-то может увидеть двух целующихся парней, почему они и пытались любить друг друга украдкой, тихо и нежно. - Я хочу сделать тебе подарок, - сказал Накахара, просовывая руку во внутренний карман накидки и доставая оттуда небольшую ювелирную коробочку. - Твою мать… - не выдержал Осаму. - Не ссать, это не кольцо, - улыбнулся тот, протягивая коробочку парню. - Ну вот… а я уже готов был сказать «да». - Хорошенько подумай, потому что со мной жить… ну ты знаешь… это тот еще пиздец. Дазай открыл коробочку и был приятно удивлен такому подарку. Это был довольно интересный галстук-боло, который цеплялся на золотой застежке с каким-то очень красивым синим камнем. - Это… настоящий опал, - тихо сказал Чуя, отворачиваясь. - Прямо как твои глаза, - улыбнулся Осаму, приобнимая возлюбленного и целуя в щеку. – Спасибо, солнце. Он всегда млел, когда тот его так называет и не мог не улыбнуться. - Дорогой подарок, наверное. Я не буду его теперь снимать никогда. Накахара посмеялся и обнял его в ответ. - Да не очень, я хотел подарить хоть что-то, чтобы выразить свою любовь и… благодарность. Вообще-то, я хотел подарить кое-что другое, но не уложился в сроки, поэтому и пришлось бежать в ювелирный, к счастью, мне повезло напороться на такое вот украшение. Я знаю, что обычные галстуки ты не любишь, потому что не умеешь завязывать и… - Какой ты все-таки внимательный! У меня тоже для тебя есть подарок, но я слишком банален и купил то, что и обещал. - Да? Что же? Я уже не помню… - Ну я дома сумку оставил. Как придем – подарю. Вскоре они двинулись за Коё, которая по традиции пошла по храмам. По пути они успели заскочить в ларьки и купить еще вкусностей и глинтвейн. Дазай уже не трясся и не оборачивался лихорадочно по сторонам, однако в одном из ларьков со сладостями их ждала неожиданная встреча. - Накахара-сан? – послышался удивленный и знакомый женский голос со стороны. Чуя обернулся и увидел девушку, которая недавно перестала претендовать на место в сердце Огая. - Акико! Какая встреча! Ты здесь какими судьбами? – весело и непринужденно спрашивал он, хоть и знал, что девушка тоже уехала в Токио. Возможно весело, потому что уже успел напиться глинтвейна и саке. - Да вот, приехала погостить и… о, я вас помню! – воскликнула она, заметив Осаму. - Да, я вас тоже, вы оперировали… - на его лице опять возникла грустная гримаса, потому что вспомнил о смерти друга. - Да, - опустила она голову, бросая короткий взгляд на сопровождающего ее Рампо, который подошел к ним, держа в руках целую гору сладостей. - О, Ёсано, ты уже с кем-то перетираешь? Привет, Дазай, - невозмутимо, в своем стиле, поздоровался тот. - Что такое, везде знакомые? – удивлялся Чуя, пробегаясь взглядом по этой компании. - И не говори, - улыбался Осаму. – Рампо! Рад тебя видеть! Как работка? - Хорошо, судя по всему, ты завязал с торговлей наркотиками, - ответил ему тот, совершенно не скрывая. На лице шизофреника застыла нервная улыбка и такой же смешок вылетел изо рта. Тем временем Накахара, делая глоток глинтвейна, смотрел перед собой совершенно невозмутимо и слишком спокойно, после чего решил спросить: - Что? - Да, Дазай четыре года назад был очень популярным барыгой. Обещал мне завязать с торговлей и завязал, молодец. - Что? – так же спросил Чуя, уже поворачивая голову к возлюбленному. - А ты, я смотрю, не знал, что твой парень таким промышлял? - Что?! – выкрикнул на этот раз нарцисс. - Что?! – так же удивился Осаму. - А, так это он… - улыбнулась Ёсано, так как знала, что у Накахары есть парень. - Откуда, ты, мать твою, знаешь?! – кричал Чуя. – Что, блять, происходит?! – он осушил стакан с глинтвейном и отдал Дазаю пустой стаканчик. – Где я?! - Это просто Рампо, - пояснила Акико, улыбаясь и забирая какую-то конфету из охапки товарища. - Успокойся, дивная шляпка, я не скажу, чем ты промышлял в прошлом, - сказал тот. - Чего?! Откуда?! Блять! – нарцисс отошел, доставая из кармана пальто пачку сигарет и принимаясь нервно закуривать, шепча: - Сраные экстрасенсы. Фокусники ебаные… - А тебе интересно, чем он занимался в прошлом? – спросил Рампо у Дазая, который только смеялся надо всей этой ситуацией. - Я знаю. - Чем? – спросила Ёсано. - Ох, милая леди, вам лучше не знать. - Да, ну ладно, нам пора. Желаю тебе не получить слишком много синяков в Новом Году, - сказал полицейский и потащил за собой девушку. - Спасибо, вас тоже с Наступающим! – он помахал им рукой и пошел за Чуей, который вообще не понимал, что происходит вокруг. – Не переживай. Он не фокусник, он просто очень проницательный. - Охуеть у него проницательность. Сколько стоят его услуги? - О, он из тех людей, которые работают ради принципа. - Жестко, - улыбнулся Накахара. – Так… наркоторговец, да, Дазай? - Ну… - он отвернулся, понимая, что теперь не отвертится. – Я собирался тебе рассказать, но как-то... - Я хуею с этого вечера. Вокруг раздавались колокольные звоны, шум голосов, множество людей бродили по улицам, смеялись, зажигали огни и пили саке, чем позже не отличились и парни, побежав специально к храму, дабы вдоволь насладиться праздником. С Кое они встретились чуть позже. Та жаловалась, что испачкала кимоно и косилась на захмелевшего Чую, который, в общем-то, и не был особо пьян, скорее, ему просто доставляла вся эта Новогодняя веселость. Больше всего он радовался, что Осаму наконец-то тоже выпил и успокоился, ибо смотреть на его нервные оглядки по сторонам невозможно. Время медленно, но верно близилось к полуночи. Вот-вот они шагнут в Новый Год и в нем, возможно, будет лучше. Все всегда возлагают надежды на каждый новый календарь и хоть в глубине души не верят, что жизнь может стать счастливой, а все равно продолжают надееться. Уж лучше так, потому что ты всегда настраиваешь себя на хорошее, что дает толчок на свершение чего-то великого. Сейчас для них двоих чем-то великим является начало курса лечения, но как начать, если оба не хотят этого? Накахара вот не видел в этом особой надобности. Да, его эмоциональная стабильность падала, да, Осаму колбасит каждую ночь, да еще и эта дерганность у него появилась… Но ведь жили же как-то до этого? По идее им еще нужно проводить друг с другом какие-то тренинги, которые Хироцу скинул Чуе на почту, но парень эти тренинги знает. Им придется вскрывать друг другу головы, а это тоже чревато нервными срывами. Конечно, в глубине души он понимал, что это и правда необходимо. Как хорошо было на нейролептиках. Сидишь и тебе на всё насрать. Землетрясение – похуй. Кто-то умер – похуй. Хотя Накахаре и так обычно похуй, если кто-то умер, что с нейролептиками, что без. Также, если кто-то выкинул ребенка на улицу, если кто-то остался инвалидом… на всё глубоко срать. Только какие-то огрызки сознания вызывали внутри мысли: «Ах, какой ужас! Что же теперь будет?» Хотя, на самом деле было совершенно безразлично, даже если это касается близкого тебе человека. Да и Дазая ему по-настоящему жаль никогда не было. Он-то понимает, что всё это накручено его сумасшедшим мозгом и что ничего страшного не происходит. Единственное, что он может – это сказать, что всё хорошо и обнять. Пока что этого хватало и хорошо, ведь иначе он просто не умеет поддерживать. Он вообще не знает, как еще можно поддержать человека. Как люди это делают? Что они знают такого, чего не знает Чуя? Это всё порождало в нем множество разных сомнений. Он просто не верил, что есть заболевание, ведь, вроде бы, он такой же, как и остальные. Да, он может разозлиться, если ему скажут, что он в чем-то не прав. Ну а кому это приятно будет? Пусть даже в мягкой форме скажут, все равно ведь бесит. И ведь продолжают что-то доказывать. Ты и сам понял, что совершил ошибку, но зачем продолжать-то? Чего они добиваются? Хотят его до слез довести?! У них вышло… Почему-то среди толпы людей Накахара думал именно об этом, и ему эти мысли не давали покоя. Он прокручивал у себя в голове подобные моменты, и сейчас настроение окончательно испарилось вместе и с веселым охмелением. Надо еще выпить… - Чуя, всё хорошо? – спросила у него Коё, хватая за руку и принимаясь по привычке поправлять ему челку. - Да, - неуверенно ответил он. В глубине души хотелось, чтобы мать заметила его глубокую душевную печаль, вот только смысл его грусти покажется ей ужасно бредовым и непонятным. Грустить от того, что кто-то посчитал приготовленный им отядзуке не самым правильным. Очень сильно грустить. До слез. Кому расскажешь… - Скажи, что тебя беспокоит? - Ой, да ничего страшного, вспомнил просто не самый лучший случай из жизни… - Да, что-то тяжелое всегда трудно забыть… «Да охуеть! Забыть вынуть кости из лосося! Пиздец блять тяжелый случай в жизни! – думал Чуя, теребя подол кимоно. – Господи, дай мне сил не зарыдать на всю улицу… ну почему я, блять, забыл вытащить эти сраные кости?!» Он чуть отвернулся, пытаясь закрыть лицо и принимаясь тереть глаза. Кто бы подумал, что столь незначительные события двухлетней давности так его сломают? - А я вот зонтик купила. Кстати, к твоему кимоно подходит! – сказала женщина, демонстрируя черно-красный зонтик. Накахара чуть взбодрился, замечая украшение, и принял его, укладывая зонтик на плечо и натянуто улыбаясь. – Так-то лучше, - сказала она и Чуя взял её под руку, после чего они зашагали по улице. Да, Токио практически за год не изменился. Всё такие же высотки, яркие огни, те же улицы и те же модные молодые люди, сейчас наряженные, но все равно не снимающие ватно-марлевые маски с лиц. Косоногие девчонки толпились у прилавков с вкусностями и делали селфи, кто-то курил в сторонке, а какая-то парочка неуклюже держалась за руки, будто пугаясь, что их кто-то может заметить. В этом плане даже они с Осаму выглядели более раскованными, хотя Чуя очень сильно боялся случайно услышать в свою сторону «педик». После такого он может побояться выходить на улицу и тогда ему придется еще и лечиться от депрессии. В глубине души он думал, что даже Огай его осуждает за свою ориентацию, хотя даже некоторые знакомые на работе, которые об этом знали, все равно не осуждали его. Он просто накручивал себя, понимая, насколько накручивает. Это действительно противно, когда ты сам себе говоришь, что всё хорошо, заглушая собственные мысли. Поэтому его так не пугал факт возможности двойного суицида с Дазаем. Он тоже считал смерть избавлением. Избавлением от собственных эмоций и стыда. «Да как меня вообще могут осудить? Я же, блять, самый идеальный!» - говорил он себе, ободряя. Вот только если ты идеальный, то тебя действительно не могут осудить. А что, если осудят? Это получается, что Накахара уже не будет идеальным? Голова действительно кипела, а Осаму, которого он послал за саке, так и не появился. Он всё сильнее теребил кимоно в руках и сильнее сжимал зонтик. Тепло от руки матери, которая ухватила его за плечо, немного успокаивало, а дуновение прохладного ветра заставляло хоть немного думать о другом, нежели… «Да какого хрена я опять вспомнил про гребанный отядзуке?!» - он уже сам смеялся над своей паранойей, но все равно был опечален. - У меня… для тебя есть подарок, - сказал Накахара, пытаясь уже самостоятельно вытащить себя из пучины собственных мыслей. - Правда? О! У меня ведь тоже! – радовалась Коё, отпуская сына и останавливаясь. – Давай, я первая. - Н-ну хорошо, - сказал он, чуть отворачиваясь. Вообще, он не очень любил, когда ему что-то дарят. Он боялся, что ему не понравится, и он распидорасится, высказывая свое мнение. Или наоборот будет его в себе душить. Озаки достала из сумки что-то неровно обернутое в подарочную бумагу и протянула сыну. - Распаковывай быстрее, а то вон весь на распашку. И правда, на улице хоть и было относительно тепло, но накидка его не особо грела. Когда он открыл подарок, то увидел, что Коё решила подарить ему клетчатый черно-красный шарф, в который он тут же замотался, притягивая к себе мать и обнимая. - Спасибо большое, мам. Ого, он французский?! - он чмокнул её в щеку и потянулся во внутренний карман своей накидки. Как хорошо, что она большая и бездонная. Достав оттуда коробочку, обернутую в розовую подарочную бумагу, он протянул её женщине, и та удивленно начала распаковывать её. - Что это? – спросила она, открыв. - А ты посмотри, - улыбнулся он, оборачиваясь в шарф. Кое открыла коробочку и удивилась еще больше, заметив сверкающую всеми токийскими огнями заколку. - О боже, Чуя, зачем же так тратиться? - Я не тратился, прекрати, - он взял заколку и вставил её в прическу. - Ну что? – улыбнулась она. – Мне идет? - Шикарно. Тебе-то нравится? - Смеешься? Она прекрасна! Спасибо тебе большое, милый! – она тоже чмокнула его в щеку. - Сам выбирал, - хвастался он. - Правда? – она ехидно улыбнулась. – Не у каждой женщины такой утонченный вкус. Чтобы это могло значить? - М? – парень совершенно не понял намека в словах матери. – Ты о чем? - Да так… хорошие вы просто с Дазаем друзья, - говорила она, уходя гулять дальше. В голове Чуи внезапно щелкнул рычаг осознания, и краска распространилась по всему лицу, сравниваясь с цветом зонтика, который он тут же нервно завертел на плече. - Хе-хе-хе, - так же нервно смеялся он. – Чего ты такое говоришь? - Милый, скажи честно, я не стану тебя судить, - она повернулась всё так же улыбаясь. – Вы пара? Накахара замер, останавливая взгляд на улыбчивом лице матери. Сердце его колотилось, как бешеное, а мозг стал истерически подбирать более-менее логичные слова. - Я… я… н-ну… - самое адекватное, что мог осилить его разум. – Мы… прости, - выдохнул он. - За что? – Коё стала серьезна. Чую наконец-то отпустило, и он смог собраться с мыслями. Он знал, что надо ей сказать. - За то, что ты никогда не посплетничаешь с моей невестой, за то, что не побываешь на моей свадьбе, за то, что не увидишь своих внуков. Всё это очень хорошо и, я думаю, об этом мечтает любая мать… вот только это не для меня. У меня было много девушек, мам, я правда мечтал о нормальной семье, но… когда... - на его глазах все-таки начали проявляться слезы. – Когда ты понимаешь в глубине души, что это не твой человек, то… то… У него закончились слова, и он полез во внутренний карман накидки за сигаретами. Закурив, Накахара взглянул на звездное небо, а потом на мать, которая стояла и утирала слезы. - Чуя… я люблю тебя любым, - выдавила из себя она, а затем подбежала и обняла его так крепко, как только могла. – Мне все равно как, но я хочу, чтобы ты был счастлив. Пусть твое счастье отличается от современных понятий, но это твоя жизнь, а я и так её сильно подпортила… - Нет, мама, нет, - он обхватил её свободной рукой так же прижимая, – ты не подпортила. Я… стал сильнее. - Я знаю... знаю... - она отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Знай, что я горжусь тобой и рада, что ты обрел свое счастье. А с Дазаем мы и так сплетничаем, пока ты отходишь. - Так это он тебе все-таки сказал? - Нет, я сама догадалась. - К-как? – он отошел от нее, нервно затягиваясь. Не самый приятный разговор даже сейчас, когда всё нормально. - Да у вас на лицах написано. Как вы смотрите друг на друга, как разговариваете. Держитесь всё время рядом. Вы такие… милые, - улыбнулась она, посмеиваясь в рукав своего розового кимоно. - П-прекрати, - он зарделся и отвернулся. - Ха-ха-ха, - посмеялась она и потрепала Накахару по голове. – Я никому не скажу. - Уж я надеюсь, - нервничал он. - Да и… тебе, как мне сказали, вроде нежелательно иметь детей. - Что?! – он повернулся в ужасе. – Откуда ты знаешь?! - Ну, ты же не думаешь, что это просто так Огай рядом с тобой ошивается, и сам тебя к психиатру отправил? - Это… всё ты? – он выкинул сигарету и посмотрел на неё с искренним удивлением. - Я. На него накатила новая порция слез. Оказывается, всё это время его мать была для него самой родной и самой заботливой. Всё это время она была тем самым ангелом-хранителем, той кто по-настоящему любила и верила в него. Как же сильно он заблуждался. - Я… а Мори? Почему он? Была какая-то причина? - Потому что он тоже к тебе привязался, - улыбнулась она. – А еще… он мой… сводный брат. - Что?! Почему я узнаю это всё сегодня?! – он снова полез в карман, ибо пожалел, что выкинул сигарету не докурив. - Наверное, сейчас ты готов узнать это… прости, что не сказала раньше. - Да что уж теперь извиняться? – говорил он сквозь занятые сигаретой зубы, закуривая, а затем выдыхая дым спросил: - Значит, ты знаешь, что я нарцисс? - Да, - она улыбнулась, ибо это порой звучало очень странно. – Я сначала ни с тобой, ни с отцом не придавала этому значения. Потом ты как-то пришел и сказал, что не собираешься меня терпеть. Выговорил, что я тебя осуждаю за то, что ты пьешь и куришь... Я сказала, что так поступают только… - она запнулась. - Я понял, можешь не повторять, - он снова принялся утирать слезы. - Прости, это всё неправда. - Да что уж там? Я-то знаю, что правда. Я правда урод и еще какой. - Нет-нет-нет, не смей так говорить! Тебе было очень больно… я не знала и… до сих пор не могу понять, насколько это сложно – испытывать боль от малейшего замечания. Я же знаю, что ты не виноват. Твой отец был таким же, но я не знала об этом. Тогда еще не знала о таком расстройстве, и что его не распознаешь без специалиста. Накахара не мог успокоить слезы. - Да я и сам не понимал, пока мне не объяснили симптоматику. Сказали, что, оказывается, есть разница между тем, чтобы сопереживать и сочувствовать. Я только сегодня понял в чем разница. Мне кажется, я не способен ни на то, ни на другое. Сегодня я… видел, как Дазай плакал вместе с нами… когда мы встретились и… для меня это было так странно. Он… радовался за меня до слез. Радовался со мной. И я понял, как это. А еще я понял, что это тот человек, который будет любить меня несмотря ни на что. Для меня это важнее, чем пол. - Я тоже люблю тебя, - послышалось из-за спины, отчего Чуя даже подпрыгнул. - А-а-а! Давно ты здесь?! – воскликнул он, поворачиваясь к Осаму, который стоял с двумя бутылочками саке. - Да-а-а… нет, недавно. Но я так понимаю, что могу называть вас маменькой? – обратился он к Кое. - Это необязательно, - улыбнулась она. - Чу-у-уя, раз она догадалась, то ты проспорил. - Черт! Это всё ты виноват! Ты, блин, со своими подкатами! - Да когда такое было? - Да всё время! – злился он. – Я, конечно, рад, что мама узнала об этом и ничего не сказала, но ты, сволочь… ты всё со своими… как ты там сказала? – спросил он у матери. - Влюбленными взглядами? – улыбалась Озаки. - Да! Именно с ними! - Хорошо-хорошо, я виноват. Ты доволен? – он протянул ему одну бутылочку саке и продолжал так же добродушно улыбаться. - Да, я доволен. - А теперь целуйтесь! – захлопала в ладоши Коё. - Ну, мам… - Чуя раскраснелся и отвернулся от Осаму. – Чего ты опять такое говоришь? Но тут его окончательно перебили, когда его щеки коснулись теплые губы Дазая, отчего Озаки еще активнее захлопала в ладоши, подбежала и обняла их. - Ох! Я за вас так рада! Обязательно позовите на свадьбу. Да, Чуя, свадьбу. Мне все равно, как, но я её сама устрою, если надо, - немного угрожающе говорила она, отдаляясь и принимаясь поправлять Осаму челку. – И только попробуй от него убежать, Дазай. Ноги переломаю. - Я пытался, но, как вы видите, далеко я и от вашего сына не убежал, - улыбался шизофреник, хотя ему сейчас стало совсем несмешно. – Вот в кого он такой отверженный. - Да, это у нас семейное, - всё еще нервничал Накахара. – Мам, да что за тупая привычка теребить людям волосы?! Убери от него руки! - Не командуй тут! Хочу и трогаю, вон, зятек не против! - Он против, но стесняется сказать! Сейчас ему еще лоб своими когтями поцарапаешь! Он и так тебя уже боится! - Хватит на меня кричать, пока я тебе челку не поправила! Давно хотела отстричь её! - Только попробуй и я… я… - Что? - Перееду к тебе и буду курить у тебя дома! Везде! - Ах козыри пошли… Этот спор продолжался еще некоторое время. Осаму стоял, молчал и наблюдал за этим безумием. Пока они орали друг на друга, он успел уже налить себе немного саке, выпить, проверить время, посмотреть на небо и поискать созвездия, но крики так и продолжались. - Как тебе не стыдно ругаться при Дазае?! – вопрошала Коё. – Неужели он привык к твоим крикам?! - Н-не правда! Мы ссоримся очень редко! - Ха-ха-ха-ха, ну ты скажешь… - вмешался Осаму и поймал на себе взгляд злобных голубых глаз. – Да честное слово, мы вообще не знаем, что такое ссоры. Но вы можете продолжать, я подожду, - и добавил тихо: - Своей очереди. - Ох… ладно, хватит… прости меня, мам. - Да, ты прав… я опять надавила на больное? - Да нет, всё хорошо, - он улыбнулся и тоже ей поправил челку. – Теперь мы квиты. И хоть этот год закончился ссорой, все-равно все пришли к согласию и были готовы шагнуть в новый временной отрезок. Возможно, довольно важный в жизни каждого из них, а может, такой же, как и предыдущие.

***

Лежа в зимнем саду и наблюдая за холодными городскими огнями, Дазай и Чуя, одетые только в свои парные свитеры, кутались в одеяло, обнимаясь как всегда крепко. В такие моменты хочется, чтобы ничего в этой жизни не менялось, чтобы всё было так же хорошо, как и сейчас. Очень тепло, уютно, немного хмельно, но заглядывая друг другу в глаза, они видели только искреннюю радость. - Ты сейчас такой добрый, - улыбнулся Осаму. - Я просто очень счастливый. - Да ты просто пьяненький, - он приблизился, нежно целуя его в губы, слегка наваливаясь на возлюбленного. - Ты, вообще-то, тоже, - продолжал улыбаться Накахара, запуская руки под чужой свитер, а затем приподнимаясь и целуя в шею. - М-м-м, знаешь, чего я хочу больше всего, когда напьюсь? - Меня? – спрашивал Чуя, сквозь поцелуй. - Спать, - отрезал Осаму, убрал его руки и отвернулся. Нарцисс, ощущая весь спектр печали, ярости и чувства, будто тебя обманули, злобно отвернулся тоже, заглядывая на ночной Токио, открывающийся в полной красе сквозь панорамное окно оранжереи. Дазай, повернувшись, посмотрел на возлюбленного и незатейливо провел рукой по его плечу. - Иди в жопу, - рявкнул Накахара. - Хорошо, - шепнул тот и обнимая парня, принялся целовать его в шею, стягивая свитер. - Да что ты… в буквальном смысле что ли? – негодовал он, хотя был очень рад. - А что, ты против, солнышко? – он положил руки ему на пах, принимаясь массировать. - М-м-м... нет, - простонал Чуя, подаваясь бедрами ближе к возлюбленному, – я только… ах, я не против. И как же сладко было праздновать первый в году секс. Пожалуй, Дазаю все равно было страшно его трогать, он боялся сделать что-то не так, хоть и понимал, что нарцисс все равно всё контролирует и ко всему готов. Он нежно водил пальцами по плечам Осаму, кусал за ушко, подавался навстречу и был таким нежным, что тот растворялся в его ласках, наверное, даже больше. - Я люблю тебя, - не выдерживал шизофреник. Ему хотелось говорить это постоянно, чтобы он не забывал. Чтобы он знал, что любим. Любим просто так. Что он, за неимением собственных полноценных чувств к другим, может порождать эти чувства в других. - Я… тоже люблю… тебя, - стонал он, прижимаясь ближе, плотнее, горячо дыша прямо в лицо и целуя со всей нежностью в губы, пытаясь быть ближе. Пытаясь показать, что тоже может любить. Ему хотелось доказать это. Ему хотелось быть все время рядом, шептать нежности, делать приятно, дарить тепло холодными ночами, прижимать к себе в тяжелые минуты, и как же ему хотелось быть на месте Осаму. Он действительно хотел оказаться в его шкуре, чтобы понять, что это такое – безумие, и насколько их бред разный. Ему было интересно посмотреть на Смерть, почувствовать это полное невладение ситуацией, узнать, как это – не бояться провести лезвием по венам и ломать наручники в порыве неконтролируемого страха. Это всё ужасно, но так интересно, а главное, он знает, что если ему станет страшно, то Дазай в его шкуре так же прижмет его к себе, поцелует в лоб и скажет, что всё хорошо. Скажет, что всё будет потом, там, где всегда льет их любимый дождь, на котацу стоит горячий чай с бергамотом, вокруг валяются бумажные лягушки, и Нэнси Синатра поет грустную, но такую родную песню.