Симбиоз

3 года назад.

День выдался тяжелый, особенно, потому что сегодня, в свой выходной, Рампо Эдогава был вынужден приехать по особому поручению в полицейский участок для того, чтобы допросить какого-то наркодилера и ему, конечно, было очень лень это делать. Прихватив побольше шоколадок в соседнем ларьке, он, кое-как, все-таки сумел сесть в такси и даже вспомнил адрес участка. Ему это всё давалось с трудом, потому что мозг парня обычно забит более важными вещами. Спустя десять минут, он наконец-то вышел из машины и заплатил водителю. Зайдя в участок, он сразу же услышал множество приветствий в свою сторону и пошел по коридору, доставая из кармана шоколадку и принимаясь сразу же запихивать её в рот. - Рампо-сан, спасибо что хоть вы приехали! – сказал ему один из сотрудников. - А что, все старшие по званию свалили на курорты? – съязвил Эдогава. - Ну… эм-м-м… - Ладно-ладно, - улыбнулся тот, засовывая недоеденную шоколадку в карман, - не боись. Где этот нарушитель правопорядка? - В подвале, в комнате для допроса. - Так почему же мы еще не там? - Ну-у-у… - Да успокойся ты! Что ты такой дерганный? Опять оставил порножурналы на столе и боишься, что мамка в комнату зайдет? - Рампо-сан… ч-чт-что вы такое г-говорите? - Да ладно, я никому не скажу, что ты любишь лоли, - и он, с довольно серьезным видом, зашагал по коридору, оставляя недоумевающего сержанта стоять и краснеть дальше. Спустившись в подвал, он наконец-то подошел к заветной двери в допросную и, открыв её, услышал мужской голос из колонок. Судя по всему, это голос арестанта из камеры. Он что-то напевал: - Oops...! I did it again, I played with your heart, got lost in the game, oh baby, baby… Пройдя дальше, он обнаружил своего коллегу, сидящего за столом и наблюдающего сквозь окно-зеркало за поющим преступником. - Он поет уже пятую песню Бритни Спирс… - сказал ему тот. – Это невыносимо… - А мне кажется, он хорошо поет, - подметил Рампо. - Да… но… он что-то больно радостный. Вообще, он, кажется, псих какой-то. - Это в него всадили три пули, а он только побежал резче? - Да… он, когда мы его ловили, успел сломать челюсть одному сотруднику, другой получил сотряс, пару отправили в реанимацию… а еще… он задушил одного из наших псов, другому сломал ногу. Я не знаю, каким чудом они его в результате все-таки поймали, но… честно говоря, мне страшно вас к нему пускать. - Да ничего со мной не случится, он же адекватный… - Эй! – послышался голос из колонок. Парень перестал качаться на стуле и повернулся к стеклу. – Можно мне водички? - Обойдешься, - ответил ему сотрудник в микрофон. - Но я уже сутки ничего не ел и не пил… а хотите я вам фокус покажу? - Нет, спасибо… - А я все равно покажу, - он поднялся со стула и начал приближаться к стеклу. - Дазай, сядь на место! - Опля! – он щелкнул пальцами и наручники слетели с его запястий. – Ну что? – он тихонько посмеялся. – Кто хочет ко мне в камеру? - Я же говорил, что он псих, - повернулся полицейский к Рампо, – вы только гляньте, что он творит! Преступник тем временем подошел к стеклу вплотную и начал вглядываться. - А я вас ви-и-и-ижу, - говорил он, улыбаясь. – Ну так что, долго я тут буду сидеть? Мне скучно. - Я сейчас к тебе подойду, - сказал Эдогава, наклонившись к микрофону. – Садись и жди. - Ну ладно, - он отошел от стекла и проследовал к заветному столу в этой допросной, присаживаясь как ни в чем не бывало. - Я пойду за охраной, а вы можете ознакомиться с делом, - сказал полицейский, поднимаясь и отдавая тому папку. - Хорошо, - ответил Рампо и пролистал дело. Когда сотрудник вышел, парень взял ключ и подошел к двери, ведущей в камеру. Ему не было страшно оставаться один на один с этим сумасшедшим, ведь он был уверен, что тот ему ничего не сделает. Открыв дверь, он зашел внутрь и взглянул на измотанного парня, который облокотился об стол и сразу же улыбнулся, приветствуя полицейского: - Добрый день, следователь! – он подскочил и подошел к нему, хватая его за свободную руку и пожимая со всей страстью. – Вы не представляете, как я рад вас видеть! Я так устал здесь сидеть! - Ну, сидеть тебе еще придется долго, - ответил ему Эдогава и вырвал свою руку, подходя к столу. Осаму сразу же подлетел к нему, отодвигая стул, чтобы тот присел. Рампо положил папку с делом, не обращая внимания на усаживающего его Дазая, который затем оббежал стол и тоже сел напротив, принимаясь пилить сотрудника одним своим карим глазом, потому что правая половина лица его была замотана. - А может… можно сделать так, чтобы я сидел тут недолго, а лучше, вообще не сидел? – продолжал тот всячески выруливать ситуацию. Он и сам знал, что его посадят, но, тем не менее, очень хотел выкрутиться. - Так, - Рампо открыл папку, прочитал имя, сверился с датой рождения и прочим, а затем ответил: – Ты нарушил закон о торговле и должен будешь понести ответственность… хм-м-м… а у тебя даже высшее образование есть, что же ты решил пойти наркотиками торговать? - Ну сколько, по-вашему, может заработать философ? И где? Преподавателем? Это ску-у-учно-о-о, - ныл Осаму, опрокидываясь на стуле и пялясь в потолок. - Зато безопасно, - сказал Эдогава, не отрываясь от папки. – Так, мне нужно знать все ваши точки, и откуда ты берешь товар. Я, конечно, и сам могу всё это вычислить, но мне ужасно лень, поэтому прошу твоей помощи. - А что мне за это будет? – спросил тот, снова взирая на следователя. - Возможно, мы сократим тебе срок. - Пф, - шикнул тот. – Не выйдет. - Это еще почему? - Стукачей на зоне не любят, так что… или в тюрьму или, может, все-таки на свободу? – он оперся на стол, пододвигаясь как можно ближе и подмигнул ему. - Или, может, в тюрьму? - Да не-е-ет, давайте на свободу. - Ну раз ты хочешь в тюрьму… - Рампо-сан, - сказал Осаму, глядя на его бейджик, - мне кажется, вы как-то неправильно понимаете мои слова… - Рампо-сан, - послышался голос сотрудника из микрофона, - зачем вы пошли туда один?! - Да, всё нормально, успокойтесь, - ответил тот, глядя в зеркало, а потом снова повернулся к преступнику. – Значит, ты хочешь на свободу? - Да, очень хочу. Мне в тюрьму вообще никак нельзя, у меня слабая нервная система и сердце, - он начал загибать пальцы, - еще постоянные головные боли, аритмия, под хруст моих суставов можно танцевать степ, а еще я очень ранимый… вы же знаете какое там быдло в тюрьме? Это очень опасно для моей психики! Еще у меня всё тело в ранениях, а это чревато всякой заразой! А я пока что не хочу отправляться к моей покойной мамочке. - Стоп-стоп-стоп, - Эдогава открыл какую-то страницу с личной информацией, - покойной? - Да… вы представляете, я еще и сирота… это же… - Ты прикалываешься? – он смотрел на него серьезно. - Что? – не понимал Осаму. - Не прикалываешься… - взгляд у Рампо был взволнованный, но он отогнал от себя все дурные мысли и закрыл папку, вглядываясь в лицо дилера, который немного не понимал, что надо говорить в таких ситуациях. – Так вот… или ты рассказываешь мне, откуда поставляют всё это дерьмо, или садишься за решетку далеко и надолго. - Ну… надолго – это вряд ли, - он отогнул край бинта у запястья, и что-то сверкнуло у него в руках, - потому что я не собираюсь гнить в тюрьме. Эдогава смог рассмотреть у него в руке лезвие, которым тот сразу же, после своих слов, замахнулся на собственную руку. Следователь подскочил и схватился за нее. - Что ты творишь, идиот?! - Рампо-сан! В помещение забежали охранники и еще один полицейский. Они все вместе схватили Дазая, пытающегося достать лезвием до вен, и заковали его руки обратно в наручники, уводя из допросной. - С вами всё хорошо? – спросил сержант у Эдогавы. - Да, всё отлично. Правда, хотелось бы еще с ним побеседовать. - Наверное, его теперь посадят в психлечебницу. - Не знаю, не знаю… - приговаривал тот, следуя за ними. В результате Осаму временно посадили в обезьянник и отобрали лезвие. Наручники с него так и не сняли, хотя и сказали, что парень может справиться с ними и сам. Кормить его так никто и не собирался, почему он стал стучать наручниками по железной решетке и ныть: - Хо-чу ку-шать! – повторяя это несколько раз, отчего охранник бесился и очень обрадовался приходу полицейских, которые высказали дилеру пару ласковых. Тот правда только лукаво лыбился и после так же продолжил стучать по решетке. Эдогава пришел через час, когда охранник отходил. Он подошел к решетке и протянул парню шоколадку. - О-о-о, Рампо-сан, как вы щедры! Но с чего вдруг такая щедрость? Неужели вам так нужно знать, откуда я беру наркотики? - Эту задачу повесят на меня, а я хочу в отпуск, как и все. Поэтому, если ты скажешь, то я освобожу тебя при условии, что ты вернешься обратно в Йокогаму и забудешь про этот бизнес. - Правда? И как вы это сделаете? – спросил Осаму, запихивая кусочек шоколадки в рот. - Скажем, у меня есть знакомый адвокат, но услуги и условия у него очень дорого стоят. - Но он меня спасет? - Он спасал даже серийных убийц. Даже если и не спасет, то тебя точно отправят не в тюрьму, а в психушку. В общем-то, тебе и так это светит, ведь ты пытался вскрыться… - Мне просто стало страшно… простите, что напугал, - он поднялся с пола и отряхнул одежду. – Так сколько это будет стоить, и когда я смогу встретиться с адвокатом? Скажите ему, что денег у меня много, и я готов заплатить хоть сейчас… если меня выпустят, конечно… - Пока что ты под стражей… суд будет через два дня, а пока что… да, я могу позвонить ему сегодня. Такое дело ему может показаться интересным. - Спасибо вам, Рампо-сан, - улыбнулся тот, – с меня шоколадка. А все-таки, почему помогаете? Не просто же из-за информации… - Ну… есть причина. У меня брат сидит за торговлю наркотиками и… вы чем-то похожи. Я не смог помочь ему, но тебе помочь хочу. - Ого, а вы, следователь, не так просты… что ж, тогда не подведите его.

Наши дни.

Эти мертвые стены. Мертвые и безжизненные. Может, здесь и есть его смерть – в этой пустоте родного и ненавистного дома, в его обшарпанных стенах, в этом вечном беспорядке и холоде, в этой комнатной лампе и пыльном пианино. Он поднялся к нему. - Хм, - пробубнил Осаму. – А может, и правда стоит попробовать? Он провел пальцами по клавишам. - О чем можно поговорить с собой? Если Чуе это помогает, то и ему, наверное, поможет, ведь тот как-то переживал одиночество совершенно спокойно в обществе себя любимого. Но Дазай… ему так трудно. Хорошо, что Смерти нет рядом, наверное, таблетки действуют. В теле, кстати, уже имеется какая-то слабость, хотя это, может, из-за того, что он уже сутки не ел, ведь так и не приготовили ничего, как вернулся из магазина. К голоду он привык, в общем-то. Разве что парень не резал руки. Накахара запретил это делать, и он всё еще не решался, ведь в прошлый такой раз, когда он порезал вены, Оду госпитализировали через неделю. Да, в этом он тоже прослеживал взаимосвязь. - Нельзя навредить себе и нельзя навредить другим… кому мне тогда вредить? – спрашивал он у самого себя. – Кажется, у меня получается, - улыбнулся шизофреник, понимая, что говорить с собой очень даже приятно. Он присел за инструмент, рассматривая черно-белое сплетение клавиш, невольно начиная зажимать аккорды. - Блин, а эта отсталость в конечностях и правда присутствует… или я просто давно не практиковался? Черт… Чуя говорил, что он сам отвечает на свои вопросы. А я на свои вопросы сам ответить не могу. Нет, чувство одиночества не проходит. Ему нужно, чтобы кто-то был сторонним наблюдателем, чтобы кто-то ему мог ответить и прокомментировать. Как Смерть. Она всегда что-то отвечала на его бредни или вопросы, даже самые глупые. Она даже могла молчать, но ему все равно становилось легче, а сейчас… А сейчас он играет Лунную Сонату, потому что ослабевшими пальцами играется только она. Первое, что он выучил, первое, что он запомнил. Если бы не эта композиция, то, наверное, он бы не нашел в себе силы играть дальше, а ведь даже Чуя сказал, что у него хорошо выходит и что хочет слушать его… - Наверное, моим раем будут звуки пианино, которые ты будешь извлекать своими пальцами, - он целовал их так нежно, словно эти руки могли спасти мир. – Я буду лежать, курить и слушать, как ты играешь. - И пить вино? – Дазай заправлял ему рыжую прядь за ухо, нежно сплетая пальцы другой рукой. - И пить вино с примесью твоей крови и слез. - Слез? - Да. Думаю, если выпью их, то наконец-то пойму, что ты чувствуешь. Дазай, что ты чувствуешь? - Я счастлив, Чуя. - Я был так счастлив… - шепнул себе Осаму, заканчивая играть, взирая на пейзаж за окном, такой холодный и грустный. Но это лучше, чем лето. Летом ему еще хуже. Он поднялся и отодвинул занавеску. Да, действительно, небо серое, трава тоже. Наверное, скоро пойдет дождь, или, возможно, снег, хотя он и так уже шел этой зимой. Внезапно он решил, что стоит однажды все-таки отправиться туда, где снег, возможно, лежит целый год. Где всегда холодно и сыро, как и в его доме. Такое место для него. Холодное, как и душа музыканта. Ну почему он не может отправиться туда с Чуей? - Нет! – внезапно на него напала такая дикая ярость, страх и злоба, что он не выдержал и ударил рукой по стеклу. – Нет! Нет! Нет! Еще несколько ударов кулаком, и тут старое окно не выдержало, и стекло треснуло, разбиваясь на несколько осколков. Часть улетела на улицу, а часть на пол. Один из осколков упал и ранил ему ногу, разрезая носок и часть стопы. Но это ерунда, по сравнению с его рукой, в которую эти маленькие частички стекла вонзились, вызывая невероятную боль. Они застряли между костяшками пальцев и частично в предплечье. От этой боли Осаму упал на пол, отчего очередной кусок стекла впился в его бедро, но парень уже даже и не почувствовал. Он поднял один из осколков и стал в него всматриваться, улавливая свое отражение. Затем Дазай бросил его, разбивая об стену, которая и так была обшарпанная. Он подскочил и подбежал к шкафу, с дикими криками открывая дверцу, роняя её на пол. Та надломилась, и одну часть он швырнул в стену, другую растоптал. Остатки шкафа он так же проломил ногой, устраивая в комнате настоящий хаос и бардак. Всё тело сводило судорогами, почему он снова упал, царапая кожу об этот беспредел. По щекам катились горячие слезы, часть пропитала повязку на глазу и раны, что были под ней. Снова больно, но не так, как от кусков стекла в собственной руке и заноз по всему телу. Во что он превратился? Ему страшно даже представить, как он выглядит со стороны. Накахара бы назвал это всё чем-то особо эстетичным и, наверное, пошел бы выкапывать его из-под всего этого барахла, приговаривая, какой он придурок и, возможно, даже смеясь, потому что это в его стиле – смеяться не в тему. Потом он бы сидел и пинцетом выковыривал стекло и занозы из его кожи. Ему на него не было срать, в отличии от Дазая, которому реально все-равно на то, что с ним произойдет. Он очень надеялся, что все-таки умрет. Очень хочется сделать это здесь и сейчас, но что-то мешает. Будто, он что-то в этой жизни не сделал. Осаму приподнялся и осмотрелся. - Боже… - зарыдал он еще сильнее. – Боже, что же я делаю? Он схватился руками за голову и обратно сел за фортепиано. Почему-то инструмент сейчас казался его спасением. Он поставил локти на клавиши, снова зарываясь руками в свои волосы и закричал громче, рыдая так, что стоны его разносились по всему дому, и слышно их было даже на улице, из-за разбитого окна. Слезы капали на белые клавиши, на них же потихоньку с рук сползала кровь. Даже она казалась ему отвратительной, не то, что кровь Чуи. Она у него была такая вкусная, как и его запах. Всё это так возбуждало, пусть и было абсолютным безумием. Безумием даже для них. Тем не менее, они все равно ему придавались и радовались, порой как дети, страшным вещам. Радоваться, когда кто-то проводит по твоему телу лезвием. Да, Накахара это любил. Он закусывал нижнюю губу, расстилаясь на полу обнаженным и взирая на Осаму полным возбуждения взглядом. Тот смотрел так, будто хотел его съесть и это, черт возьми, в какой-то степени было правдой. Слизывая кровь с его ран, кусая и подаваясь вперед бедрами, слушая стоны возлюбленного, который разрывается в похоти царапая спину Дазая. Он готов променять на это вечность. Он готов сейчас сесть за решетку на десять лет, если потом его снова будет ждать одна такая ночь с Чуей. С человеком, который показал ему, что любовь к насилию может быть приятной для обоих. Снова этот смех. Почему-то всё чаще он начинал смеяться, как безумец, разрываясь в хохоте до слез, которые всё так же продолжали капать на фортепиано. Как остановить этот смех? Как перестать сходить с ума? Он не знал, но так хотел узнать, что ему делать. Казалось, что сумасшествие – тупик. Дальше твоя жизнь не имеет смысла, потому что ждут лишь сплошные страдания из-за абсолютного ничего. К этому "ничего" Дазай и стремился, хотя и знал, что попадет туда все равно не скоро, как бы не старался. Постараться умереть еще раз? А зачем? Он и так знает, что это закончится провалом. - Ах-ха-ха-ха! – продолжал ржать он, поднимая свои локти с окровавленных клавиш и взирая на инструмент. Как же там? Ах, да. - Вольфганг Амадей Моцарт, - начал он представлять пустоте композицию, которую хочет исполнить. - Соната №16, до-мажор, блять! К. 540… еп твою… - он забыл номер по Кёхелю и зажмурил глаза, сам не зная зачем, возможно, так лучше вспоминается. – 545, ебанный в рот! – сказал он, вспомнив, и забегал пальцами по клавишам. Честно говоря, композиция очень сложная, и парень чуть ли не сразу же начал лажать, однако так лучше разогреваются пальцы, да и разгоняется мозг. Он всегда для разгона мозга играет на фортепиано. Это не просто отгоняет дурные мысли, но еще и помогает сосредоточиться на чем-то важном потом. Да, чем он любил классику, так это тем, что она помогает забыть обо всем плохом. В музыке без слов передаются только эмоции, которые не имеют своих последствий, ведь в каждой ноте можно услышать особую направленность, что будет разной для того или иного человека. Это как абстракционизм, только в звуке. Вот только Осаму не мог проследить этого смысла, не мог услышать чего-то особенного. Любая музыка была для него «Полотном №5*», которое будто просто заполоняет всё твое сознание. Вот только в сознании Дазая не было места для чего-либо еще. Там сейчас творился такой же хаос, как и на той картине Поллока, почему даже музыка, кажущаяся чем-то светлым и активным, из-под его пальцев звучала грустно и отстраненно, порой даже жутко, потому что он дико лажал, ударяя своими хрупкими, избитыми стеклом и деревом, пальцами, по гладким, испачканным печалью*, клавишам. Закончив играть, он бессильно упал на пол, снова заваливаясь на битое стекло и остатки деревянного шкафа. Он упал и снова засмеялся от своей грусти, хватаясь за живот и пачкая белую рубашку в крови. - Почему же так трудно без биения чьего-то сердца под боком, а, пианино? – спрашивал Осаму. – Только ты у меня одно осталось, тупой, расстроенный инструмент… почему у тебя нет сердца? Знаешь… а вы с ним так похожи. Ты тоже не можешь мне посочувствовать. Мне никто не может посочувствовать, ведь мои чувства такая же пыль, как и музыка, которую ты издаешь. Я куплю тебе шляпу и буду играть на тебе, если, конечно, не решу и тебя разъебать, как и эту комнату. Мне ведь так нравится уничтожать то, что люблю. Обычно это ненавистные мне вещи, как бы абсурдно и парадоксально не звучало. Ты знаешь… я ведь и правда люблю парней повыше, как, в общем-то, и девушек. Да и таких… не таких эмоциональных что ли… так почему он, будучи ненавистным мне во всех планах, оказался таким прекрасным и любимым? Почему всё в этой жизни стало зависеть от одного человека, скажи мне?! – он поднялся, злобно взирая на инструмент, однако тот был безответен, почему парень поднял кусок стекла и с яростью кинул в него, царапая основание. – Идиотская бандура! Молчишь, сука?! Сейчас как тресну по клавишам, ты у меня, падаль, запоешь! На его лицо снова наползла безумная улыбка, ведь он понял, что сейчас делает и как. - Докатился, блять… - он вновь схватился за голову, она потихоньку начинала болеть. – Разговариваю с инструментом… Мыли блюдца два верблюдца, крыша ехала домой*. Он упал на остатки обустройства этой комнаты и посмотрел на потолок. Может, проломить его? Ну так, по-приколу. Заходишь в комнату, а там нет потолка. Это было бы особенностью его дома, правда, такое разрушение может войти в привычку и, рано или поздно, от здания ничего не останется. - А потом они жили долго и счастливо, - шептал Дазай себе под нос, поднимаясь и подбираясь к инструменту. Парень будто не мог найти себе места, - и умерли в один день. Как это случилось? Сердечный приступ. Их старые, хрупкие тела не выдержали страстной ночи. Спросишь, как у них вообще что-то поднялось? Они просто рано состарились и перестали жрать нейролептики. И вообще они не состарились, потому что вечно молоды и прекрасны. Люди, когда любят, всегда молоды и прекрасны, тебе ли это не знать, старый ты кусок дерева, - он улыбнулся и снова погладил клавиши, будто лаская свой любимый инструмент. – Вот и мы всегда будем молоды и прекрасны в памяти друг друга. Два безумца, поверившие в счастье и похоронившие его. Может, - он взглянул на деревянные обломки, - стоит создать его иллюзию. Создать такую же иллюзию, как и то, что ты мне отвечаешь. Я знаю, что счастье может быть ненастоящим, поэтому хочу хотя бы такое счастье подарить Чуе. Он его заслуживает, в отличии от меня. Я заслуживаю только вечных мук рядом с тобой. Он наконец-то поднялся и осмотрелся. Теперь окружение соответствует его внутреннему состоянию. Осталось лишь что-то создать такое, что объединяет в себе эту ненавистную ему старую комнату, в которой он спал еще в детстве, и его мысли. - Создать что-то, чтобы снова разрушить. Но не в этом ли смысл бытия, как ты думаешь, пианино? – он взял кусок дерева и повернулся к инструменту, улыбаясь. – Я создам искусственное счастье, на которое руку посмеет поднять только время.

***

Раз-два-три-четыре…

Он считает свое сердце, потому что больше считать нечего. Он считает свои пальцы, потому что иначе в голове возникает его образ. Он считает дыры в своем сердце, потому что их несчетное количество. Он считает часы без человека, которого хотел видеть рядом с собой. Эти шелковистые волосы и полный доброты, пусть фальшивой, взгляд. Это невозможно убрать из головы и, сколько бы он не старался, этот образ всегда будет его преследовать. Счет не помогал. Сон не помогал, потому что уснуть невозможно. Без него это нереально. Сил двигаться нет. Есть только одно желание - лежать и придаваться печали, ведь вся радость навсегда испарилась из жизни Чуи. Ну почему? Почему его не предупредили, что любить – это так сложно и что для этого нужна такая выдержка. Нет, Накахара способен на любовь, но не способен на жертвы ради нее… а может, это и не любовь вовсе? Какая может быть любовь, когда ты не способен в полной мере порадоваться и попереживать за человека? Какая может быть любовь, когда ты просто так готов ему изменить? Какая может быть любовь, когда ты без дрожи в руках превратил его лицо всмятку? Чуя не умеет любить и прекрасно это понимает. Но что это тогда за отвратительное чувство? Обида на самого себя, за то, что он обидел Дазая? Почему? Странно… всё так странно, будто его голову сейчас стягивают железными раскаленными жгутами. Они давят на мозг, застилают обзор и приносят нестерпимую боль, такую, от которой ему совсем неприятно. Он ненавидит душевные муки больше собственной жизни, ведь она вся из них и состоит. А самое противное, что как бы он не желал этих мук избежать – они все равно его находят. Находят даже в повседневной жизни. Из-за абсолютной ерунды. - А потом у нас закончились деньги. - И вы пошли в магазин. - Зачем? - А почему нет? - Не знаю. - Что происходит, Чуя? - Не знаю. - Что ты с собой делаешь? - Не знаю… На глаза опять нещадно напали слезы. Они били по мозгам, отравляя глаза, делая их красными, будто их обожгли. Всё тело потеряло чувствительность, и даже сигаретный дым не лез в горло. Хотелось просто уйти. Куда? Да куда-нибудь… куда-нибудь, где этой паршивой боли не будет и где будет… он. Дазай… Ну как это вообще возможно? Как он вообще заставил в него влюбиться? В психа! Влюбиться в настоящего психа – человека на прогрессивной стадии шизофрении, к тому же той, которая образовалась в процессе бреда маниакального и бреда самообвинения. Первого Чуя, конечно, пока-что не знал, но сути это не меняет, ведь он уже пытался его убить. Или не пытался? Накахара и сам не понимает, чего Осаму тогда хотел, но явно в какой-то момент передумал. Нарцисс вот просто растерялся, поэтому и напал, хотя тоже потом осознал, что делает. Им обоим было страшно, ведь неясно, чего друг от друга ожидать. Ну а что теперь? Дазай остался один, и что с ним будет? У него два пути: первое – найти человека, который так же когда-нибудь охуеет от жизни с шизофреником, второе – умереть, что он, скорее всего, и сделает. На третье – жизнь одинокую и независимую, возможно, в психиатрической лечебнице, он не способен. Жалко его… Жалко, потому что Чуя его любит и хотел бы стать его персональной психушкой, но почему-то боится или просто не осознал еще, что Осаму не стоит бояться. Он ведь сам беззащитен перед этим непонятным и чуждым для него миром, и только Накахара может дать ему руку и отвести к свету. Внезапно он вспомнил кое-что и подскочил, усаживаясь на футоне. Осмотревшись, нарцисс увидел в углу комнаты упаковки с таблетками. Их таблетками. Таблетки для Дазая там тоже были, значит, он их благополучно забыл. Что же теперь делать? Он не будет их пить? Может, догнать его? Вряд ли парень уже пошел прыгать с моста, потому что так быстро свое настроение даже он не меняет. Хотя кто его знает? Он же способен на всё… Тем не менее, Чуя даже боялся задумываться, что сейчас может делать его возлюбленный. И все равно возлюбленный. Чтобы там он себе не накручивал, и чтобы не говорил Дазай, Накахара все равно его любит. Да, он не умеет проявлять свою любовь в полной мере, но это чувство в нем самое сильное и светлое. Он все равно готов отдать свою жизнь, лишь бы сделать это вместе с Осаму. Если он и сейчас хочет убить его, то Чуя готов. Он было снова хотел упасть на кровать, но его остановил звонок в дверь. Кто это может быть? Накахара неуверенно поднялся и пошел к двери. Мысли были самые разные, но он очень надеялся, что это Дазай. Он больше всего хотел, чтобы это был он. Но шизофреник же не закрыл дверь и, наверное, попытался бы зайти? Правда, в таком случае у него может разыграться несвойственная ему тактичность, и он, как приличный, позвонил бы в дверь. Но что-то подсказывало парню, что это не Осаму. У Огая есть ключ, и он бы зашел сам. Но кто еще может ему звонить? Шибусава? Осознав это, Чуя остановился и посмотрел на дверь. Еще один звонок. Да не может такого быть… Он подошел еще ближе и посмотрел в глазок. Да, это какой-то левый парень с коробкой. Именно таких он и любит посылать. Ну, раз он не пришел сам, то можно открыть. Накахара неуверенно открыл дверь, и парень поприветствовал его: - Добрый день, вы Чуя Накахара? – спросил курьер. - Да, - тихо и хрипло ответил тот. Выглядит он, наверное, ужасно. - Вам посылка от… Дазая Осаму, - сказал парень и протянул ему бланк с росписью. От Дазая? Что он может ему прислать? Нарцисс и не знал, как к этому относиться – радоваться или грустить? Тем не менее, он расписался и принял коробку, прощаясь с курьером и сразу же забегая домой. Он закрыл дверь, на этот раз на замок, и проследовал с посылкой в комнату, лихорадочно разрывая скотч на коробке дрожащими пальцами. Еще чуть-чуть, и он смог отковырять его так, чтобы избавиться от картонки. Как только он открыл, её на глазах снова проступили слезы. Чуя полностью освободил подарок от упаковки и отлез подальше, вглядываясь в этот предмет, утирая слезы и хватаясь за голову, душа в себе новый крик. Это был дом. Деревянный домик где-то меньше полуметра. Он был без четвертой стенки, поэтому можно было видеть его обитателей – это были пять бумажных лягушек: две большие и три поменьше. У них не было лиц. В домике было два этажа, и Дазай даже сделал стеклянные окна и попытался нарисовать в них дождь. Было видно, что он делал его своими руками и делал на славу. Снаружи домик ничем не обработан – обычное дерево, даже будто специально состаренное и почему-то знакомое, а внутри… внутри он все стены исписал яркими красками, как умеет. Можно было увидеть даже какие-то надписи, типа: «Чуя – гном матершинник», «Шляпка, как смысл жизни», «А у Дазая нет мозгов!», «Купи бинты - шизофреник в подарок». Накахара смеялся, пока пытался прочитать всё, сквозь слезы, что капали на краску, которой домик пах до сих пор. Что интересно, у дома не было крыши и, похоже, не потому что Осаму было лень её делать, а потому что она то и дело уезжала, ведь этот дом – полное безумие, как и их жизнь. От этой мысли Чуя скорчился еще больше, хватаясь за голову и рыдая громче чуть ли не на всю квартиру. Неужели он всю ночь потратил, чтобы сделать его? Неужели всё это ради того, чтобы что-то донести до Накахары? Что? Что он так сильно его любит, раз сделал этот дом? Осуществить эти неосуществимые мечты вместе? Как же это глупо и, черт возьми, мило. Вдоволь нарыдавшись, он наконец-то обнаружил у одной из лягушек во рту записку:

«Тебе надо лишь нарисовать лица».

Он прижал записку к груди и снова заплакал, настолько его не отпускал этот подарок. Парень тут же пополз на коленях к шкафу, доставая ручки и карандаши. Он разложил всё это хозяйство и взял лягушку, у которой отобрал записку, начиная вырисовывать на ней карандашом черты: глаза, волосы, носик и с обратной стороны не забыл нарисовать галстук-боло, ведь Дазай и правда его теперь не снимает. После того, как он раскрасил лягушку-Дазая, то принялся за себя, не забыв нарисовать себе шляпку. Детей он рисовал так же тщательно и выделил рыжеволосую девочку с карими глазами. Получилось очень красиво. Он расположил всех их по этажам, разместив рыженьких детишек под боком у Осаму. Он посмотрел на всё это и снова заплакал. Почему это так мило? Он никогда раньше не любил ничего подобного, а сейчас это казалось таким трогательным. Он разместил домик напротив футона и улегся, рассматривая каждую деталь поделки, периодически меняя лягушек местами и плача. Ему хотелось сейчас больше всего посмотреть на возлюбленного, который, возможно, уже пытается убить себя. Как же Чуя боялся. Как же он не хотел, чтобы его мысли оказались правдой. Парень взял лягушку-Дазая и чмокнул, расположив потом рядом с лягушкой-собой. Хоть здесь они вместе. Прямо, как Осаму и хотел. Внезапно Накахара вспомнил, что где-то там, в закоулках шкафа, завалялся недописанный портрет и поспешил подняться с футона, дабы глянуть на это спящее и невозмутимое лицо любимого. Найдя его, он понял, что тут все-таки шизофреник не спящий, а мертвый. Кожа его была бледная, губы синие, а кровь темной. Неужели он сам убил его? Это как-то странно и… почему вообще он задается такими мыслями? Надо бы доделать… но… а почему бы не доделать сейчас, когда Дазая нет рядом и так хочется быть вместе с ним? Вытащив картину из шкафа, он поплелся на кухню, чтобы набрать воды для красок и решил, что сегодня он обязан будет завершить свое творение. Завершить так, чтобы в конце было понятно, что Осаму не умер, а просто спит.

***

- Мне надоело разговаривать с пианино, поэтому я пришел поговорить с тобой. Дазай сидел у могилы Оды. Давно он сюда не приходил, ведь это был единственный человек при жизни, который, наверное, любил его таким, какой он есть. Любил не так, как тогда Осаму хотелось бы, но сейчас это не имело никакого значения. Он сидел, как всегда опираясь спиной на собеседника плиту. Закутавшись как следует в пальто и шарф, он наблюдал, как на Йокогаму снова падают очень редкие снежинки. Они были настолько редкими, что большинство не успевало долетать до земли, однако некоторых оставшихся «в живых» можно было наблюдать на каштановых волосах парня. Руки его всё еще болели от мелких осколков, которые он, в силу своей лени, так и не достал, но руки обработал перекисью и завязал до лучших времен. Наверное, если сегодня ночью он тоже не сможет уснуть, то все-таки займется и вытащит из себя всю эту грязь. Сейчас же вся эта физическая боль и холод ушли на второй план. Дазаю было плевать, если он застудит почки на этом морозе, ведь ему казалось, что именно так он контактирует со своим другом. Казалось, что от каменной плиты исходит такое родное тепло, будто Сакуноске и правда оживает. Жаль, что это его очередной бред. Осаму достал сигарету и закурил, бросая еще один взгляд на сакуру. Неужели скоро настанет время, когда это холодное и, казалось бы, безжизненное дерево, зацветет? - И о чем же ты хочешь со мной поговорить? – спрашивало то воображаемое явление Оды. Он совсем забыл, что знает каждую возможно сказанную им фразу. А если не знает, то парень всегда сможет достучаться до его больной головы с небес. - О том, что жизнь снова сыграла со мной злую шутку. - Ты про своего друга? Опять поругались? - Поругались? Ода, я его чуть не убил! Мне кажется, такие вещи даже обсуждать бессмысленно… - он сделал затяжку, опуская взгляд. Пейзаж уже начинает надоедать, и хочется только слушать свое воображение. - Так ведь у всех бывают такие моменты. - Сомневаюсь, что в твоей семье могло произойти что-то подобное. - Но в твоей-то происходило. - Что? – сердце Осаму дернулось, и он чуть не выронил сигарету из рук, чуть поворачивая голову и, конечно, не находя там собеседника. – Пожалуйста, Одасаку, не надо. Я не хочу опять впадать в истерику. - Осаму, - подул легкий ветерок, который чуть взъерошил его волосы. Сакуноске знает, как его успокоить, - прости меня, но ты должен вспомнить. - Я не могу, - на глазах проявились слезы, - ты понимаешь, что из-за этого всё так и произошло. Одасаку, я не могу! - Если ты признаешь, что твои родители… - Нет! Нет-нет-нет! Я не могу! Я не хочу даже слышать, что ты хочешь сказать! Я пришел, чтобы услышать от тебя слова поддержки, а не очередное издевательство над моим мозгом, - он глубоко затянулся и так же выдохнул, будто желая, чтобы его легкие вылезли наружу. – Мне и так тяжело от всего этого. - Если ты избавишь себя от иллюзий, то тебе станет легче, и ты прекрасно это понимаешь. - Как мне может стать легче от этой гребанной правды? Ты вообще хоть близко представляешь, какой дикой хуетой является моя жизнь? Эта чертова смесь отчаяния и боли. Если я прекращу закрывать на это глаза, то сам стану таким же. - Ты так думаешь? - А как думаешь ты?.. Блять… - пепел с сигареты упал на пальто, из-за чего тот принялся его отряхивать. – Опять твои прикольчики, Одасаку. И что это значит? Но теперь даже его воображение не могло нарисовать ответ. Опять настал тот момент, когда ему нужно подумать. - Ты ничего не забыл? – внезапно пришло осознание голосом друга. - Нет, я же… кошку с собакой? – посмеялся тот и поднялся, выбрасывая сигарету и продолжая отряхивать пальто. – Спасибо. Ветер снова потрепал ему шевелюру, и парень улыбнулся, понимая, что его опять сегодня ждут приключения. Он взглянул на небо и подумал, что это белое небо, наверное, обязано ему помочь. Ведь под этим небом он был счастлив. Внезапно Дазай понял, что счастлив даже сейчас.

***

Накахара стоял на балконе и курил, вдыхая аромат сигарет вперемешку со свежим зимним воздухом. Давно он так много не курил – по сигарете каждый час. Обычно он любил стоять на балконе, курить и лицезреть звезды, однако сегодня их не было на небосклоне. Сегодня очень облачный день, но, несмотря на то, что эта погода ему по нраву, было совсем не весело. Уже больше суток без Осаму. Кажется, что прошла целая вечность. Вечность сплошного одиночества, которая наполнена запахом табака и соленым вкусом слез. Тем не менее, этот день он считает довольно продуктивным, ведь час назад он наконец-то доделал свою картину и даже потом сходил в душ, наконец-то расслабляясь и вырывая из своей головы все дурные мысли. Надо привыкнуть. Надо просто привыкнуть, что его нет и больше не будет. - Теперь будем только мы. - Мы? - Да, ты не рад? - Не знаю, нам было хорошо. - Вот именно, нам было хорошо и так же будет сейчас. - Вот только тебе тоже было хорошо с Дазаем. - Не отрицаю, особенно потому что у тебя не было недотраха. - А сейчас его не будет из-за нейролептиков. Не сказать, что это лучше. - Да, сложно без него придется. - И холодно. Очень холодно. На улице действительно сегодня холодрыга, и Чуя даже завернулся в одеяло, чтобы выйти покурить. Он, конечно, может сделать это и дома, просто потом открыв окно и проветрив, но зачем? Так ведь намного приятнее – наблюдать за кромешной тьмой и делать контраст с дыма на свежий воздух. Да, именно такие моменты по-настоящему вдохновляют. Именно в такие моменты, лицезря огни Йокогамы, он понимает, что в жизни еще есть смысл. Какой-то, но есть. Такой же, какой был до встречи с Осаму. Но все мысли опять заводят его туда. Накахара выбросил окурок и отправился обратно домой уже со слезами на глазах. Падая на футон, он еще раз бросил свой взгляд на домик и его бумажных обитателей, почему и плакать захотелось сильнее. Может, спрятать его в шкаф? Нет, это невозможно. Он ведь будет постоянно заходить туда и также пялиться, переставлять его жителей и видеть в этом свое счастье – наблюдать то, что могло бы когда-то ему принадлежать. Он вытер глаза и закрыл их, пытаясь погрузиться в сон. Внутри его по-прежнему разрывали эмоции и мысли о том, что ни он, ни Дазай так и не выпили сегодняшнюю дозу таблеток, отчего на душе не очень хорошо. Если Осаму сам завтра не зайдет, то ему придется как-то его перехватить, если, конечно, еще есть что перехватывать, потому что тело парня уже может плавать в Цуруми. Нет, только не это! Только не эти мысли. Всё что угодно, только не мысль, что он может умереть. Вот скажи ему раньше, что он будет волноваться за жизнь своего парня – Чуя бы просто посмеялся, потому что ему и правда всегда было срать. Смерти тому же Шибусаве он желал практически постоянно, пару раз даже были реальные мысли о том, как его прикончить. Накахара так боялся, что он снова заявится к нему. Даже не потому, что он опять заведет свою шарманку про возвращение, а потому что он и правда может не устоять перед соблазном. Да, нарцисс всегда готов пойти налево, направо и на все четыре стороны, если ему перепадает такой шанс. Муки совести? Ну, когда как… в его голове обычно нет такого понятия, что он обязан быть кому-то предан. Он никому и ничем не обязан. Тем более Дазаю. Тем более теперь. Конечно, бывало у него уже в жизни, чтобы он переживал расставания, поэтому знает, что совсем скоро это пройдет. Больше всего он рад, что у него получилось. Получилось как-то устроить все так, чтобы не говорить эти страшные слова: «Я тебя бросаю», однако муки все равно в нем продолжались. Он думал о том, что Осаму, наверное, действительно сильно страдает или считает его жестоким ублюдком. Чуя ведь не просто отпиздил его, а прогнал. Да, тот начал душить его… ну и что? Накахара и сам знает, что та еще мразь, тем более мразь по отношению к Дазаю, которого вообще порой не считает за личность. Он для него что-то вроде питомца, поэтому он и переживает за него, как за питомца. Домашних животных, особенно таких псин, как Осаму, очень жаль выгонять из дома, как бы они там не кусались и не лаяли. Да, как ни странно, именно так нарцисс себя и успокаивал. Внезапно возникло такое странное желание. Если он не найдет Дазая дома через неделю, то пойдет расклеивать листовки с его фото. Да, он бы действительно так сделал и уже сейчас готов идти печатать их. Ну почему Чуе всегда приходится всё решать самому и бегать за ним? Как-то даже некультурно, он ведь жертва в этой ситуации. Наверное… Как-то непонятно, кто жертва, если задуматься. В тот момент были правы оба и неправы в той же степени. В общем-то, как и всегда в их общении. Поэтому… наверное, он должен его вернуть. Правда страшно, очень страшно, хотя сутки назад этот страх был намного сильнее. Сейчас страха поубавилось, и появилась только некоторая предосторожность на счет парня. Накахара теперь просто будет знать, что у Дазая есть маниакальные наклонности и склонность к дикому бреду в порыве страха. Как он понял, страх этот проявляется, когда Осаму вспоминает что-то из прошлого. И что там все-таки произошло? Почему-то все мысли сводятся к тому, что это касается его родителей. Этот его взгляд на их фотографии, разговоры, избегание этой темы. Что-то очень странное, будто… их смерть была какой-то странной сама по себе. Первой такой мыслью, как ни странно, было то, что он сам их убил. Да, думать о таком очень плохо, но ведь это вполне вероятно, если даже его школьный друг о нем так отзывается. Просто… Дазая невозможно прочитать. Просто никак. Вспоминая о том, как они впервые увидели друг друга на улицах Токио, Накахара сразу же понимает ту разницу между Осаму тогда и Осаму сейчас. Сейчас он себя сдерживает. Да, если заставить его пить таблетки, то, возможно, получится избежать каких-либо конфликтов на этот счет, а может, даже удастся раскопать эту тайну. Встречу с Танидзаки Чуя и не думал отменять, ему теперь наоборот необходимо с ним встретиться. Даже была мысль достучаться до Ёсано и попросить её о встрече с тем полицейским, чтобы вытрясти что-либо и из него. Любая информация ему сейчас была полезна, потому что Осаму нельзя оставлять. У него никого нет. Совсем никого. Бедный ребенок, болеющий шизофренией, где-то сейчас страдает один, а Накахара лежит и думает о том, как бы до него докопаться. Никогда он не оставит попытки извести этого придурка и выпотрошить его настоящее, прошлое и будущее. Будущее, потому что отныне оно принадлежит ему. Чую радовал собственный настрой, однако он знал, что уже утром его может встретить депрессия, поэтому искать Осаму он не пойдет и листовки клеить тоже. Возможно, уже утром он про него забудет или наплюет, или же просто отношение к Дазаю поменяется. Как бы это ни было грустно и странно, но такие перепады отношения к людям для него характерны. Еще вчера он хотел его убить. Два часа назад вернуть. Сейчас хочет вернуть и убить. А может, просто хочет знать, что с ним, дабы, в случае чего, пойти вытаскивать его задницу из очередной передряги или шею из очередной петли. Даже дрожь берет, когда он вспоминает висящего в воздухе Осаму, который дергает ногами и держится за веревку, смотря своими карими глазами в самое нутро, будто просит чего-то, но сам не знает, чего. Нет, парень в тот момент не хотел спасения. Он хотел просто поговорить с Накахарой, сказать, что он для него что-то значил, но почему-то разговор ушел в другую степь. Такую, из которой теперь просто так не выбраться, ведь любовь не умеет так быстро отпускать. По крайней мере, настоящая. Нет, так уснуть просто невозможно. Во-первых, очень холодно, во-вторых, в голову лезут эти странные мысли, и в-третьих, жутко одиноко. К тому же Чуя немного побаивается темноты, что хоть и глупо, но бывает. Осаму, кстати, вообще боится её до уссачки, поэтому с ним было не так страшно, сколько весело. Ну вот… все эти факторы опять приводят к тому, что для того, чтобы уснуть, ему нужен Дазай. И что теперь делать? Мысли не заканчивались. Их было так много, что даже нет смысла их обсуждать вместе с собой, потому что просто можно запутаться. Идей было столько же, и одна хуже и лучше другой в той, или иной степени. Где-то мимо, на корабле из остатков самолюбия, среди волн его бесконечных мыслей проплывало желание покончить с собой. Однако оно очень частый гость в голове и обычно не подплывает ближе к его личному необитаемому острову безысходности, почему на этот корабль он никогда не попадал. Где-то промелькнула мысль, что, возможно, на этом корабле прячется Осаму. Скорее всего, он там рулевой или капитан, поэтому и не хочет подплывать. Дазай знает, что Накахара в любую минуту готов умереть с ним, но не хочет совершать двойной суицид, считая, что таким образом, просто убьет Чую. А тому, вообще-то, обидно, что он, возможно, пытается сейчас убиться без него. Мыслей становилось так много, что он даже переставал обращать на них внимание, почему и начинало наконец-то клонить в сон. Бороться Накахара не стал и просто поддался этому желанию, как вдруг его что-то прервало. Это что-то – сомнительный звук на балконе. Настолько сомнительный, что Чуя даже чуть приоткрыл глаза. Да. Да! «Да! – ликовал нарцисс. – Да! Да! Да! Он вернулся! Мой зайчик наконец-то вернулся!» На лицо начала безжалостно нападать улыбка. Сдерживать её невозможно, поэтому он просто прикрыл лицо одеялом, так, чтобы уже открывающий дверь Дазай не заметил, что тот не спит. Осаму медленно дернул ручку. Он как никто другой знает, что Накахара никогда не закрывает её, а на балкон довольно просто пробраться, особенно с его силой, особенно в такой момент, который способствует выработке адреналина. Шизофреник тихо зашагал по полу, подбираясь к футону и присаживаясь на корточки. Чуя услышал, как тот что-то положил, а затем почувствовал легкое прикосновение холодного пальца к своей щеке. Он уже явно собирался подняться, как Накахара не выдержал: - Ну и че ты приперся? – конечно, ничего лучше, чем это он придумать не мог. – Дверь закрой, блять, дует, холодно. - Я уже ухожу, - шепнул тот, направляясь к двери. - Никуда ты, блять, не пойдешь, - он открыл глаза, и их голубизна была видна даже в темноте, ибо фонарь отдавал светом прямо на его лицо. – Хотя нет, пойдешь. Ты пойдешь на кухню и принесешь два стакана воды. Ясно? Осаму улыбнулся и закрыл дверь. - Я не собирался задерживаться… - всё так же тихо говорил он. - Ты так хочешь уйти? - Нет, честно говоря, я совершенно не хочу. - Тогда хули ты выебываешься? Тебе станцевать, песенку спеть или сразу уебать пинка под жопу, чтобы думалось лучше, ведь мозги у тебя там?! Тот только расползся в еще большей улыбке и подошел к лампе, включая её и тут же взирая на бледное лицо Накахары, который смотрел полным недовольства взглядом из-под своих полуопущенных синих век. - Тебе кто, блять, разрешал смотреть на Его Высочество? – спросил он абсолютно серьезным тоном. – Еще десять секунд, и оба твоих моргала, даже то, что под повязкой, полетят в окно, тебе ясно? - Мне предельно ясно, Ваше Высочество, - он все равно стоял и влюбленно смотрел. – Я просто так соскучился по вашему величественному взору и чудесному голосу, что готов слушать все оскорбления и угрозы, ведь они так прекрасны. - Пиздуй. На кухню. После наслушаешься. - Хорошо, - сказал тот и, всё еще улыбаясь, пошел на кухню, наконец-то наливая водички для своей принцессы. Вернувшись с двумя стаканами, он приземлился около футона, протягивая их Чуе. - Поставь, - скомандовал тот, поднимаясь и усаживаясь. На нем была футболка и трусы, волосы все растрепались, а учитывая, что он не ел весь день, при подъеме закружилась голова. – Ох… там… таблетки. Дозировку ты помнишь. - Чуя, а ты что, не пил сегодня? - спрашивал тот, потягиваясь за упаковками и начиная доставать пластины. - Нет. - Почему? – он стал раскладывать таблетки на две кучки. - А ты почему не пил? - А может, я собирался забрать свои таблетки? - Ты так думаешь? – Чуя улыбнулся, наконец-то расслабляясь. Тот, заканчивая раскладывать препараты, задумался на секунду, а затем взглянул в лицо возлюбленному. - Нет, конечно, не собирался, - сдался Дазай, протягивая Чуе его горстку, тот поспешно принял, замечая новые бинты с кровоподтеками на его руках. - Все-таки резался, - печально подметил он, засыпая горстку таблеток в рот и запивая их водой. - Нет-нет-нет, Чуя, ты не так понял, - начал было пояснять тот, поднимая свой стакан, нервно царапая его. - Что я, интересно, не понял? – он снова приземлился на футон, оборачиваясь в одеяло. - Да, это… просто… - парень закинул таблетки в рот, принимаясь запивать, заодно формулируя свои мысли. - Да я не осуждаю тебя. Знаю, что тебе тяжело. Мне… тоже… - Ты что, резал себя?! – возмутился Осаму, который чуть не подавился, взирая на него круглыми глазами. - Да нет же, просто мне тяжело. Я… не знаю. Тот поджал губы, а затем лег напротив буквально в пятнадцати сантиметрах от его лица, дабы наконец-то снова наслаждаться чертами. Этим же и стал заниматься Накахара. - Боже мой, - сказал Чуя, замечая его впалые щеки и синяки под красными глазами, - что с тобой случилось за эти сутки? - Да как обычно. Не ел и не спал. Еще я… разъебал комнату на втором этаже… разбил окно руками, поэтому и замотал их. Потом сломал шкаф, и даже чуть-чуть досталось Дон Жуану. - Кому-кому, блять?! – закричал Накахара, потому что на это имя у него триггер. - Это мое фортепиано. Я дал ему имя, потому что теперь разговариваю с ним. - Ебучий ты псих. Разве можно обидеть инструмент? - Я чудовище, Чуя, прости меня, - он заплакал, чувствуя, как повязка быстро начала намокать. – Я не знаю, почему так… - Окно-то зачем выбил? - Там был такой красивый пейзаж, - продолжал плакать он, подбираясь руками к лицу нарцисса, - и я подумал, что ничто не имеет право быть краше тебя, поэтому и уебал окну. Они посмеялись, и руки Дазая наконец-то подобрались к щеке Накахары. Тот дернулся, пугаясь, хоть и несознательно. - Прости… я… я не буду бить тебя, потому что ты красивее себя, Чуя, правда. - Откуда ты… как ты, блять… откуда у тебя в голове вообще такие мысли? – улыбался тот, чуть отодвигаясь от него, пытаясь в полной мере оценить его внешний вид. Он, кажется, даже похудел. – Я… не знаю, как мне не бояться тебя, ведь ты… сумасшедший, как ни странно это признавать. При чем явно специфический шизофреник с маниакальными загонами, что редкость, вообще-то. Осаму не знал, что на это ответить, ведь Чуя прав. Он и правда псих, не признать это невозможно. - Можно я спрошу кое-что, а ты мне честно ответишь? Хорошо, Осаму? - Да, - тихо говорил тот, отводя мокрые глаза. - Ты убивал людей? Внезапно его взгляд вернулся к Чуе, а сердце бешено застучало в груди. - Чу-у-уя, - проныл он, подбираясь ближе, - я правда случайно. - Чего? – внезапно шокировался тот, осознавая, что ответ не отрицательный. - Я случайно… он… угрожал мне! Пожалуйста, Чуя… я… он правда мне угрожал! Тут или я, или он, понимаешь?! Это было, когда я… собирался уйти из наркоторговли… меня не отпускали и… и… прости меня... - Я тебя прощаю, Дазай, - спокойно отвечал тот. – Я прощаю тебя даже за то, что ты еще не совершил, потому что не могу не простить. - Правда? – в его глазах было что-то такое детское и невинное, хотя на руках его, на самом деле, крови больше. - Да… потому что я тоже псих и понимаю, что порой невозможно всё это контролировать. Просто… ты не контролируешь такие вещи. Только и ты меня прости. - За что? – не понимал Осаму. - За то, что я могу тебя когда-то разлюбить. - А сейчас? Сейчас ты… разве не?.. – в его голове была полная каша непонимания, вперемешку со страхом. Этот уверенный и спокойный тон Накахары вгонял в ступор. - Сейчас «не», - улыбнулся тот, - но мне очень страшно. - Я могу помочь. - Как? Тот сглотнул и придвинулся ближе, отчего Чуя все равно поежился. - Закрой глаза, - шепнул Осаму. Парень неуверенно прикрыл веки. Закрывать глаза было страшно, очень страшно. Непонятно почему, на подсознательном уровне, ведь мозгом он не боялся Дазая. - Закрой, я обещаю, что не сделаю больно. Преодолев собственный страх, Накахара все-таки закрыл глаза, с силой жмуря их, чтобы не открывались против воли. - Расслабься, - Осаму провел пальцами по его ладони, заставляя тело покрываться мурашками от холода. Да, у него сейчас даже руки холодные, настолько всё плохо. Правда, от этого Чуя все-таки смог расслабиться. Теплый голос возлюбленного очень успокаивает. – Представь себе такую картину, Чуя. Холодное темное море, берег. Небо такое же ледяное, и вся синь скрыта за пушистыми облаками, которые не дают и вздохнуть солнечным лучам. Такой же белый песок с ракушками. Ты любишь ракушки, солнце? Я знаю, что любишь, ничего не говори, сосредоточься на этой картине. Так вот… белый песок, и ты идешь по нему, зарываясь пятками в него, после чего твои ноги остужает вода, ведь море нынче волнистое. Тебе не холодно, потому что сейчас лето. Да, холодное, но лето, и ты в шортах и футболке, немного ёжишься оттого, что все-таки холодает из-за бурной погоды, но терпишь, потому что наслаждаешься этим моментом. Так же наслаждаюсь и я. Я рядом с тобой, так же шагаю по песку и держу за руку. Мы улыбаемся и смеемся. Разговариваем, как всегда о какой-то бредятине, и я шучу про твои короткие ноги. Только не бей меня. Ай! Я же сказал, не бей. Да, Чуя, я знаю, что ты там меня все равно ударил, - Накахара тихонько захихикал, но ничего не говорил, полностью погружаясь в этот образ. – Так вот, а теперь посмотри тому Дазаю в лицо. Догони его сначала только. Ай! Ну ты опять меня бьешь, Чуя! Конечно, я буду от тебя убегать! - Прекрати, - все-таки тихо сказал Чуя. - Хорошо-хорошо, я останавливаюсь, и ты смотришь мне в глаза. Внимательно присмотрись к каждой моей частичке, морщинке, выражению и запомни его. Он дал ему время рассмотреть воспоминание о себе, продолжая тем временем незатейливо гладить его руку отбитыми сегодня пальцами. - А теперь, открой глаза, - тот распахнул их, немного чураясь света лампы, и посмотрел на Осаму, - и скажи, чем мы отличаемся? Парень задумался. Да, ему было очень сложно сказать, чем. Ничем? Действительно, ничем, потому что он представлял того Дазая, который сейчас лежит рядом. - У тебя… пол-ебала перемотано, - ответил он, улыбаясь. - Ну нет, Чуя, я не про это. Ты знаешь, о чем я. Тот поджал губы, немного сокращая расстояние между их лицами. Накахара соскучился по теплу его тела. - Ты грустный, - так же спокойно и тихо ответил наконец-то нарцисс. Осаму не выдержал и прикоснулся к его лицу. На этот раз парень не дернулся. - И поэтому ты меня не любишь? - Нет, я люблю тебя любым, - без раздумий ответил тот. - Правда? Я ведь… правда не такой, каким ты видел меня в своих мечтах. - Если бы не ты, Дазай, то этой мечты никогда бы не было, - он накрыл ласкающую его лицо руку своей ладонью, нежно обнимая ей запястье. Осаму ощущал легкую боль от этих прикосновений из-за недавних увечий, но терпел. - Ты… нарисовал лица? - Да, - шепнул парень, и тут шизофреник подскочил, взирая на домик, на который даже сначала и не обратил внимания. Он пододвинулся к нему и стал вглядываться внутрь. Накахара тоже поднялся и придвинулся, укладывая руку на плечо Осаму. Увидев то, что внутри, он совсем не смог сдерживать слезы. Все пять членов семьи лежали на втором этаже на какой-то бумажке. - Они все вместе, - он закрыл рот руками, наблюдая эту картину и принимаясь пуще заливаться слезами. - Да, - так же тихо говорил Чуя и поднял принесенных Дазаем бумажных кошку и собаку, расположив их тоже на втором этаже. Теперь Осаму зарыдал в голос. – Ну ты чего? – нарцисс подполз к нему ближе, обнимая и прислоняя голову к своей груди. – Всё, о чем мы мечтали, наконец-то сбылось. - Я… я не могу поверить… - шептал тот. – Т-ты… ты правда любишь меня? - Конечно, люблю, Осаму, - он поцеловал его в висок, а затем прижал еще сильнее, нервно перебирая пряди волос. – Я и не переставал тебя любить ни на секунду. - Я тоже люблю тебя, Чуя, знай, что правда люблю. Очень-очень, - он обхватил его руками и повалил на футон, судорожно хватая футболку и прислоняясь к груди. – Я так соскучился по этому. - Да? - Я, знаешь… я соскучился по биению твоего сердца. Ты… живой… живой, в отличии от остальных моих друзей. Накахара посмеялся и погладил его по голове. Это хоть и звучало дико, но, если разобраться в Дазае, то уже не становится так страшно и жутко. Осаму тоже посмеялся, что не могло нарцисса не порадовать, ведь, получается, тот тоже осознает свое безумие, в какой-то степени. - Цени это. Мертвым я буду жутко скучным, - прокомментировал это Чуя. - Я ценю твою жизнь больше всего на свете, - он приподнялся и посмотрел ему в глаза, - поэтому я так сильно обиделся на себя, что даже разрешил тебе меня прогнать, ведь я это заслужил. Я заслужил даже большие пытки. Ты ведь тоже с садистскими наклонностями? Хочешь, можешь, вышить на мне свое имя? - Блять, вот только не говори, что ты серьезно? - Конечно, несерьезно, я ведь даже свою жопу боюсь тебе отдать. - А вот это, кстати, и будет моей пыткой. - Не-е-ет, - Дазай переменился в лице. – Давай что-нибудь посерьезнее. - Я высказал свое мнение. Тот отвел взгляд, задумался, а затем все-таки ответил: - Хорошо… но… обещай быть нежным. Нарцисс тихо посмеялся и приподнялся. Он наконец-то без страха притянул к себе Осаму и поцеловал нежно, чуть облизывая нижнюю губу возлюбленного, почему те приоткрылись, позволяя наконец-то сплести их языки, дабы насладиться минутой… или больше, влюбленности. Они целовались, нежно вплетая в букет ощущений прикосновения к волосам и шее. Всего сутки без этих ласк, а кажется, целая вечность прошла. Нельзя. Просто нельзя расставаться. Это просто невыносимо вредная привычка – любовь. Желание дарить её и получать. Пожалуй, именно Чуя являлся самым дорогим наркотиком в коллекции Осаму, потому что именно этот наркотик стоит дороже его собственной шкуры. Он стоит жизни Накахары, а это самая великая для него ценность. Эту жизнь он теперь будет оберегать больше всего на свете и никогда больше не сможет ему навредить или сделать так, чтобы ему навредили, ведь это сокровище слишком неприкосновенное. Это тот наркотик, который не заканчивается, ведь Чуя каждый раз приносит всё больше удовольствия. Они нехотя разрывают поцелуй, все равно не прекращая обниматься и ласкать лицо носами. - Ты и правда, как зайчик, - улыбнулся Чуя. - А ты, как солнышко, - хрипло отвечал Осаму. - Блять, меня сейчас стошнит. В кого мы превратились? Мы же блядские психи! Давай, оскорби меня! - Уебище членистоногое, - первое, что пришло на ум Дазаю. - Что, блять? – тот отпихнул его и скорчился на футоне в предсмертных судорогах от смеха. – Ты… ты знаешь кто? – через ор пытался сказать Накахара. - Кто? – через такой же смех спрашивал Дазай. - Ты… блять… скумбрия, вот кто! Мне тебя не переплюнуть, сука ты энцефалитная! - Что? – тот засмеялся громче, подползая к Чуе и закидывая на него руку. – Тогда ты мой клещ. Такой же мелкий и… - Ой вот только попробуй! – начал тот, понимая, к чему тот клонит. - И сосать – тоже твоя основная функция! – закричал тот, поднимаясь с футона и пытаясь убежать от Накахары, который схватил его и потянул обратно. - Ты, блять, пидорас, мумия блядская! Я тебе сейчас… - Отсосешь? – перебил Дазай. - Ч-что?! – возмущение переполняло его, и он начал как всегда пинать Осаму по ребрам. - Кровь! Я имел в виду сосать кровь! Чуя, правда! - Оправдывайся, блять! - А-а-а! Ну хватит! Хочешь… мы поменяемся функциями? – подмигнул вдруг тот. Накахара остановился и поцеловал его в лоб. - Придурок ты, - в очередной раз сказал он. – Я хочу спать. - Ой, а я ведь тоже. - Раздевайся и укладывайся, пока я правда тебя не трахнул, если еще на это способен. - А что… я могу уже сейчас забыть про то, что такое потенция? – говорил тот, выключая свет и начиная раздеваться. - Ну не знаю. Момент, чтобы выебать тебя, я все равно найду, - он растянулся на футоне, наконец-то чувствуя расслабление, а затем взглянул на Дазая, который уже стягивал с себя штаны. Внезапно его взору явились бинты и там, даже в темноте было ясно, что те в крови. - Нет, ну точно резался. - Да я просто жопой на стекло сел, - он поднял пятку, демонстрируя бинты и там, - даже тут себе раскроил. Очень больно. - Целовать не буду, - язвительно говорил Накахара, залезая под одеялко. - Нехуй бить окна. - Хорошо, буду бить лица, - Чуя на это лишь фыркнул, а Осаму же залез к нему под одеяло, где его сразу же встретили теплые объятия. Он поспешно прижал Накахару к груди, принимаясь одной рукой гладить по голове, а другой крепче обнимать за талию. - Как же спокойно, - шепнул он, целуя затем нарцисса в лоб. Тот уже закрыл глаза, наслаждаясь теплом. - Да... ты молодец, что пришел. - Правда? - Иначе бы Моему Величеству пришлось бы искать тебя по помойкам, - на это Дазай приподнялся и укусил его за ухо, параллельно щипая за бока. - Ай, ну не надо! Я сейчас... закричу. - Кричи, твоим соседям, мне кажется, уже похуй, - шизофреник снова уронил голову на подушку и так же продолжил ласкать любимое тело. - Они не выдержали и свихнулись, поэтому всех забрали в психушку. - У меня звукоизоляция в ванной хорошая просто. Так что, когда я буду над тобой издеваться, то можешь громко не орать. Это не поможет. - Я точно убегу от тебя когда-нибудь. - Тогда я маме пожалуюсь. - Хорошо, не убегу, - сказал Осаму и получил легкий и приятный укус в шею. - Я люблю тебя, слизень. - Я тоже люблю тебя, скумбрия, - ответил ему тот, прижимаясь сильнее, уже без всякого страха. Ведь как можно бояться человека, который боится себя сам?