Симбиоз

3 года назад.

Токийские ночи темны, хоть глаз выколи, не считая обычного ночного светошоу в центре города. А вот в подворотнях, где обычно ошивается Дазай, такой роскоши, как хорошая видимость, конечно, нет, почему парень буквально борется с темнотой, пробираясь по узким улочкам вдоль домов. Сейчас уже не так влажно и противно, как неделю назад, когда ему приходилось бегать от наряда полиции по таким же закоулкам города, хотя все равно ощущался жар, наверное, потому что Осаму шел довольно быстро. На нем были бежевые штаны и светло-розовая рубашка, рукава которой он закатал, не стесняясь являть миру свои замотанные бинтами руки. А чего ему стесняться? Мало ли что у него в жизни происходит. На плечи он закинул довольно большую сумку со всеми своими принадлежностями и сейчас собирался вызвать такси, дабы то отвезло его к вокзалу. Поезд отправляется в одиннадцать тридцать, у него еще аж целых два с половиной часа, но даже если он опоздает, то сможет сесть на следующий, ведь поезда до Йокогамы ходят довольно часто. Вскоре пот все-таки проступил, и челка начала прилипать ко лбу, да и сам Дазай запыхался, ведь сумка была тяжелой; там было всё то, что ему слишком жалко выбрасывать, и с чем парень не расставался, хотя по-настоящему ценным было лезвие, которое он прятал у своего сердца, среди бинтов. Парень не спешил, ему не хотелось уезжать из этого города, он к нему привык. Здесь всё пропитано такими дурными, но приятными воспоминаниями о его карьере наркоторговца. С ума сойти, в свои двадцать два он уже успел насладиться всей роскошью жизни, вкусить любви, повидать смерть, почувствовать кайф естественный и неестественный, а также схватить пулю, попасть за решетку и чудом выбраться. Да, адвокат не обманул. Осаму действительно выпустили, попросив только штраф, хоть штамп о судимости все равно теперь с ним на всю жизнь. Он сейчас очень надеялся, что все-таки сможет найти себе нормальную работу и устроиться хотя бы преподавателем в какой-нибудь колледж, а если и повезет, то и в университет, хотя у него имеется только начальное высшее, что дает ему мало перспектив. Ну, если не получится, то пойдет учиться дальше, вот только на какие шиши? Огромную сумму он выложил Огури за его услуги, к тому же штраф тоже прилично обошелся, поэтому денег у Дазая теперь совсем нет, хватит разве что на первое время до того, как он найдет работу, если он её найдет. Конечно, первая мысль – очередная попытка умереть, а то что ему еще делать? Жизнь окончательно потеряла всякий смысл с утратой его последнего удовольствия – адреналина, по которому он теперь будет "ох", как скучать. Но полиция все-таки вынудила его поменять свои взгляды, поэтому парню ничего не остается, кроме как уехать из города раз и навсегда, желательно не оставив после себя ничего, кроме как теплых воспоминаний о своих «коллегах» и «друзьях», которые в последствии или станут трупами, или же сядут за решетку, если им не повезет так, как повезло Осаму. Рампо, кстати говоря, показался ему довольно классным парнем, хоть и копом. Они потом долго общались, и Эдогава сказал, что, если понадобятся его услуги, тот всегда может смело обращаться. Дазай до сих пор не понимал, что в нем такого разглядел следователь, почему он согласился ему помочь, неужели такие у него принципы? Но суицидник был действительно рад такому повороту судьбы, ведь сидеть в тюрьме хоть и романтично, а все-таки неприятно. То поссоришься с кем-нибудь, то мыло в душе уронишь, а у Осаму это больная тема. Сейчас он уже не желал оборачиваться на свою старую квартирку, которую делил с таким же барыгой. Тот, кстати, не знал, что Дазай покидает бизнес и уезжает из города, ему вообще ни в коем случае нельзя выдавать себя, иначе дело может худо обернуться против него. Поэтому и в город он возвращаться больше не собирается, надо начинать новую жизнь, желательно без убийств и своих гребанных маниакальных наклонностей. Ведь Эдогава разглядел в нем хорошее, может, и у Осаму получится? Да, он просто забудет это всё раз и навсегда, лишит себя этого идиотского прошлого, такого по-гангстерски красивого, но неправильного, как и вся его жизнь. Ему уже двадцать два, пора что-то менять. «Поменяю-ка я свой пол, - подумал Дазай, в шутку для самого себя. – Отращу груди такие, что даже Ванесса мне позавидует…» Хотя, как она теперь позавидует, если больше никогда с Осаму не встретится? Да, будет сложно без старых «товарищей», к которым парень уже просто привык за всё это время. Конечно, он мог бы соврать своему окружению и сказать, что просто уезжает на учебу в очередной раз, ведь обычно никто не интересовался его жизнью до таких подробностей. Вот только это как-то еще более подло - уезжать, давая ложные надежды. Не покидало его и ощущение, что он все-таки предает свою старую компанию и постоянных клиентов, хотя последних не особо жаль, ведь тогда они получат возможность завязать, правда, как тут завяжешь, когда всё в твоей жизни крутится вокруг гребанного желания получить дозу, особенно если ты героинщик. С другой стороны, Дазай избавляет себя от постоянного лицезрения этих обколотых придурков, которые вызывали у него отвращение и довольно угнетающее чувство вины. Наконец-то он избавится от еще одной причины его страданий – очередного способа сводить людей в могилы. Да, может, если он прекратит быть таким жестоким, то и Смерть прекратит забирать его близких. Кстати, её почему-то сейчас нет на горизонте, она вообще не появлялась уже очень давно, в последний раз, когда он убегал от собак. Да… Осаму теперь еще больше ненавидит этих животных. Но вот наконец-то темноту улиц начал нарушать свет фар; скоро дорога, и можно будет наконец-то вызвать такси. Вот только подходя ближе он заметил, что свет какой-то уж больно яркий, неужели машина едет сюда? «Нет, только не это… только не сейчас», - подумал парень, замечая знакомую тачку и знакомые номера. Джон Стейнбек – американец, наркодилер, в чем является коллегой Дазая, а также своеобразным руководителем всей их организации; тот, кто налаживает связь с поставщиками с запада. Этот светловолосый парень покинул салон автомобиля в сопровождении нескольких своих подручных отморозков, тупых до отвращения, хотя и Джона особо умным язык не поворачивался назвать. - Дазай! Какая встреча! – заголосил парень, подходя размашистыми шагами к Осаму. – Слышал, тебя загребли. Неужели, наврали? - И кто только умудряется распускать слухи? – ухмылялся суицидник в ответ. Как же он палится своей сумкой. - Да вот, везде свои люди. Как выбрался-то? - Отвалил крупную сумму копам и выбрался, а вообще, если не хочешь больше подобных проблем, то постарайся наконец-то развести своих друзей на качественный товар, ибо из-за этого меня и поймали. - Хм, одним больше - одним меньше, Дазай, но я рад, что ты на свободе, вот только… думаю, зря. Джон щелкнул пальцами, и двое его спутников хватили Осаму за руки, заводя их за спину, отчего сумка упала на землю. - Какого черта, Джон?! – воскликнул он, пытаясь вырваться. - Да вот… видишь ли… на наши точки в последнее время пожаловало дохерища копов и… многие мои люди, знаешь ли, погибли, некоторых упекли в тюрьму, а тебя… гребаного, скользкого ублюдка, который чуть ли не жрал деньги, который проворачивал такие сделки… тебя, мудака, отпустили! Почему, интересно? - Я же сказал… ах! – но кулак Стейнбека прилетел ему в живот, почему парень сразу же скорчился. - Ты – подлый предатель, Дазай. Я всегда это знал, но почему-то держал подле себя. Старая примета, знаешь – держать врагов ближе, чем друзей. И как я сразу не догадался, что это ты?.. Пропал ведь на какое-то время… Реально скрылся, и вдруг я вижу тебя с сумочкой наперевес. Ты же не думаешь, что я настолько тупой? – и он еще раз двинул ему в живот. - Конечно, не думаю, - он ехидно оскалился, - я знаю, что ты тупой. - Ах ты, мразь, - на этот раз тот двинул ему кулаком в челюсть, затем снова в живот, и парня наконец-то уронили на асфальт, принимаясь забивать ногами. – Я столько товара из-за тебя, сука, потерял! Из-за тебя, конченного ублюдка! Ты думал, что это просто так сойдет тебе с рук?! Ты так ошибался… так ошибался… Осаму лежал на земле и пытался закрываться от летящих в него ударов. Было невероятно больно, и он чувствовал, как по губе начала стекать горячая струйка крови, ибо ботинок Стейнбека четко заехал по ней. Вскоре избиения прекратились, но перед глазами Дазая всё еще была непонятная пелена, ведь от такой боли туго соображаешь. Джон схватил его за ворот рубашки и посмотрел в глаза со всей жестокостью. - Неужели тебе даже не стыдно? - Нет, за что? - Ты – гребанный предатель! Это же наше дело! Твое дело, Осаму! - А ты не предатель? – ответил тот. - Что? Осаму сглотнул, и картинка перед глазами, а точнее лицо Джона, уже более четко вырисовывались в его сознании, почему и говорить было легче, чем он и воспользовался: - Почему другие должны жертвовать своими жопами ради тебя, а, Джон? Почему я должен был сесть за решетку? Мне это нахер не надо, поэтому я сделал всё, чтобы сохранить свою шкуру. Если бы я был так важен, если бы это действительно было наше дело, а не твое, то ты бы позаботился о моей безопасности заранее, но так как ты самовлюбленная сука, которая и может только выть про честь нашего дела, то ты не сделал ровным счетом нихуя. Хочешь, чтобы другие выполняли твои условия – выполняй и ты чужие. - Решил поучить меня морали? Так знай, Дазай, - он достал из кобуры пистолет и приставил ко лбу Осаму, - мне глубоко плевать на таких, как ты, и на твои слова. Ты предатель и заслуживаешь только одного. Люди вокруг расступились, так как поняли, что сейчас последует выстрел, но не успел Джон возвести курок, как суицидник оттолкнул его, убирая чужую руку с ворота рубашки, и ударил Стейнбека в челюсть, почему тот даже выронил свое оружие. Его «коллеги» подбежали к Дазаю, дабы остановить, но тот лишь нагнулся, подхватив выпавший пистолет, и направил на них дуло. Да, как он и думал – они безоружны, потому что не у всех хватает денег на такую роскошь. Парень подхватил сумку и побежал прочь, дальше к дороге, решая, что лучше не продолжать этот конфликт, но, спустя несколько минут такого бега, он обернулся, ибо его стал преследовать свет от фар. Конечно, они погнались за ним. Осаму завернул за угол, и тогда Стейнбек выскочил из машины, стреляя в него из пистолета. Наверное, еще один был в машине как запасной. Лучше бы бугаям своим прикупил. Тот же только бежал дальше, спасаясь от выстрелов, а затем спрятался за первой попавшейся стеной, вслушиваясь в каждый шорох и медленно опуская сумку на асфальт, дабы не мешалась. Адреналин захлестнул его мысли, и руки немного дрожали, держа пистолет, хорошо, что хотя бы заряженный. Хорошо, что Осаму умел пользоваться оружием. И вот шаги стали уже совсем близкими, и парень вытянул руку так, что дуло уперлось к показавшемуся из-за угла преследователя виску. - Подумай хорошенько, Осаму. - Лучше ты подумай. Подумай и убирайся. Что тебе будет от моей смерти? Расплата? - Да, это дело чести. - Какая может быть честь в убийстве? У нас же не средневековье. - Но порядки до сих пор дикие! – он дернулся, хватая Дазая за запястье и отводя его руку, направляя дуло своего оружия ему в голову, благо Осаму успел присесть и уронил Стейнбека на асфальт одним толчком, почему тот оказался деморализован таким резким маневром. В порыве ярости, или же боевого транса, или же элементарного выброса адреналина, а, может, всего этого вместе, Дазай выронил пистолет и со всей силы начал сдавливать своими руками горло неприятеля, отчего тот потерял контроль от резкой боли и нехватки воздуха, выронив свое оружие, цепляясь руками, быстро слабеющими, за запястья Осаму. Убийца был во всей своей красе: его лицо покраснело, а глаза налились кровью, что даже привычное золото из них убежало куда-то во тьму его нескончаемой жестокости. Силы в нем было хоть отбавляй: руки давили уверенно, он переносил на них весь вес своего тела и всю злобу своей сущности. Костлявые пальцы не просто не давали вздохнуть, они давили, пытаясь превратить шею неприятеля в ничто. Лицо его жертвы совсем посинело, и Джон уже чувствовал, как теряет сознание, почему и отпустил руки Дазая, смирившись со своей участью.

Пара секунд, и послышался хруст шейных позвонков, знаменующий об избавлении Осаму от оков своего прошлого.

Было ли это порывом жестокости? А кто его знает?.. Для себя он понял лишь одно – он дикое животное, которое не побоялось поднять руку на себе подобного. Раньше, когда было желание доставлять страдания своим одноклассникам, доводя их до самоубийства, это было как-то просто, но сейчас Дазай понял, что он совершенно другой зверь человек. Не было страха перед уголовной ответственностью, не было внутренних моральных конфликтов и не было сил остановиться. Было непреодолимое желание отомстить обидчику за такие издевательства над ним самим, поскорее избавиться от своего прошлого в лице Стейнбека, поскорее уйти отсюда и сесть на поезд до Йокогамы. Когда Осаму сполз с холодеющего трупа Джона, он начал всматриваться в эти пустые глаза. Казалось, что он видит мертвеца впервые, потому что сейчас он напрямую заставил его умереть. Умереть не от безысходности собственного существования, а умереть под прямым давлением чужих рук. Мысль, что Дазай теперь не просто псих-маньяк, а еще и настоящий убийца, пыталась перевариться в его голове, но всё было тщетно. Вместо того, чтобы обдумать это всё хорошенько он поднялся, взял свою сумку и побежал дальше в центр промышленного района, куда его и угораздило зайти в результате перепалки. Пока он бежал, в голове не было ничего, разве что неописуемая тяжелая легкость, будто он сейчас шагает по канату над двухсотметровой пропастью. Одно неверное движение – встреча с бугаями Джона, своими «коллегами» или же копами – и он упадет в эту пропасть, навсегда закрыв себе дорогу к другому концу перевала. Но он еще держится, он балансирует. Осаму не упал и ушел оттуда, дабы случайно не встретиться с людьми Стейнбека, которые могли просто схватить его. В полицию они обращаться не станут – преступники же, да и Джон преступник, и рожи их очень подробно были описаны Дазаем, когда его просили рассказать об «элите» этого отвратительного бизнеса. Он бежал, а легкие его будто не нуждались в воздухе, потому что он словно сам был сделан из чистого кислорода. Почему после убийства такая странная легкость? Мысль о том, что его больше не станут искать? Мысль, что он теперь навсегда свободен и волен распоряжаться своей судьбой, как захочет? Очень плохо радоваться чьей-либо гибели, однако сейчас холодеет труп ублюдка и нарушителя закона, а скоро, может, будет холодеть и труп Осаму, ведь это теперь край – убийство. Он и так грешен, его тело уже неспособно вмещать такое количество грязи. Сколько же грязи осталось в мире после него. Сколько родителей до сих пор плачут у могил своих детей, будь то его одноклассники или наркоманы, которым он давал дозы по скидке. Это ужасно – убивать, и почему Дазай понял это только сейчас, когда пришлось самостоятельно сомкнуть руки на шее Стейнбека? Почему ему не сказали раньше, что он творит хуйню и что так дело не пойдет, так нельзя, что это неестественно – убийство? Сердце начало колотиться, и до убийцы внезапно дошло, что он сделал пятнадцать минут назад. Эмоции забили ключом. Он упал на землю, бросая гребаную сумку, и схватился за голову, принимаясь рыдать, обжигая отбитое лицо слезами. Надо будет зайти в какой-нибудь общественный туалет и умыться, повторно замотав себе лицо, дабы не вызывать подозрения и случайно не засветиться на камерах по базе данных. Всё это бред, и он знал, что такая предосторожность необязательна, но паранойя сильно давила на мозги. Если уж он и убил Джона, то нельзя выдать свою причастность, нельзя, чтобы его нашли. Когда он вышел из промышленного района, то, к своему великому счастью, напоролся на кафе у заправки. Он тут очень редко бывал, но периодически появлялся. Как всегда, тут. Этот странный рыжий парень в углу. Он впервые его заметил, когда направлялся на крупную сделку по транспортировке кокса. Какой же он забавный. Такой низкий, вечно бледный, курит, как паровоз, и постоянно что-то вырисовывает у себя в блокноте. У Дазая как-то была мысль вырядиться во всё черное, избить пацана, забрать блокнот, пролистать и отдать, а потом купить ему кофе в качестве благодарности, ведь он, казалось, жрет его литрами. Наверное, студент. Судя по тому, что перед едой протирает руки влажными салфетками - или больной, или медик. Скорее, второе, хоть это и противоречит его увлечению рисованием, а он явно что-то рисовал, если не чертил. Осаму редко интересовался людьми, ведь читал их, как открытую книгу, почему и пропадал азарт, но тут случай очень интересный и поразмышлять над деятельностью этого парня очень занимательно. Он более многогранная личность, нежели кажется на первый взгляд. Вот он потянулся и, кажется, хотел развернуться, почему Дазай молниеносно запрыгнул за стену. Он не знал, почему ему хотелось скрываться от этого парнишки. В тот раз, года два назад, он явно хотел с ним познакомиться, и теперь Осаму боялся, что тот решится на такой поступок, ведь это плохо – общаться с преступником. Ладно там с преступником… с убийцей! Пользуясь тем, что он забежал за стенку, Осаму все-таки зашел в туалет, умыл лицо и поменял свою розовую рубашку на белую, накинув сверху синий пиджак, дабы казаться презентабельнее, да и на улице уже прохладно. Когда он вышел из туалета, оказываясь за углом, то еще раз окинул зал взглядом. Рыжик снова залипает в блокнот, путь свободен, можно бежать. Вот честно, он даже не понимает, почему так опасается этого парня, он ведь даже его лица уже не помнит и различает только по шляпе и коротким рыжим волосам, которые и не дают ему шанса украдкой заглянуть в его лицо. Ну ладно, можно наконец-то забыть об этом, ведь в Токио Дазай больше никогда не вернется и тем более никогда не встретиться с этим студентиком, что тому только во благо, ведь Осаму отморозок, чего теперь он не может не признать. Вызвав такси, он приказал водителю отвезти его на вокзал, чтобы наконец-то покинуть эту обитель греха, оставив в ней горы трупов невинных людей и частичку своей черной души.

Наши дни.

В маленькой квартирке было довольно прохладно, и ветер отзывался гулом за дверью на балкон, почему Дазаю становилось слегка не по себе. Неужели сегодня будет буря? Ему было ужасно холодно, но силы воли, чтобы встать с футона, он не находил, поэтому продолжал лежать и мерзнуть. Свист усиливался, и Осаму подумал, что Накахара, наверное, вернется без шляпы, если вообще вернется, ведь на улице уже стемнело, а парня до сих пор нет дома. Он перевернулся на другой бок, однако пришло осознание, что темно и в этой квартирке, отчего становилось жутковато, хотя квартира Чуи не казалась страшной и таящей в себе опасность. Единственное, что могло его напугать – это шкаф, у дверки которого он и лежал, но почему-то сейчас у него не было дурных мыслей на этот счет, и парень продолжил лежать, взирая на дорожку голубого света на стене. Холод не отпускал хотя бы из-за того, что Дазай нашел в себе силы полчаса назад и отправился в душ. Он знал это состояние, когда тебе лень даже пойти помыться, и поэтому решил, что надо себя растормошить. Раньше бы он не смог себя заставить, но таблетки, наверное, делают свое дело, что не может не радовать, да и беспокойства особого нет, разве что огорчение от сегодняшнего разговора. Чуи нет уже весь день, куда он мог пропасть? Почему так и не сказал, куда собрался уходить, и почему вообще себя так повел? Порой в голове у Осаму не укладывались эти вещи, но он искренне надеялся, что Накахара просто решил купить что-то важное, может, даже подарок для него. Хотелось бы, чтобы это был просто идиотский сюрприз. Но проходил час, другой, а нарцисс так и не появлялся, что заставляло Дазая думать даже о самых страшных вещах, ведь его «смертельное проклятие» никто не отменял, и Осаму всегда боялся узнать известия о гибели возлюбленного. Когда-нибудь он свыкнется с тем, что Чуе ничего не угрожает, однако верилось в это действительно с трудом, и понять, как избежать возмездия, шизофреник не мог. Он знал, что рано или поздно Смерть найдет возлюбленного и явится к нему на порог снова. Недаром она так давно не появлялась. Нет, Дазай не верил, что это всего лишь действие таблеток, ведь не может она уйти так быстро. Почему она не появляется, если не таблетки? Потому что она хочет заставить Осаму думать, что он просто больной. Очевидно же… Как бы там ни было, шизофреник не собирается звонить Накахаре, не он должен делать первый шаг, не его это вина. Даже не собирается с ним заговаривать первым, ведь не только Чуя здесь обладает чувством собственного достоинства. Какие-то его остатки еще засели глубоко в сердце Осаму, и он не будет делать вид, что ничего не произошло. Однако на душе был огромный осадок. Сколько они всего пережили, а сколько раз поругались, просто кошмар. Надо бы как-то пытаться вести себя адекватно в обществе друг друга, но почему-то не получается, и всё опять сваливается в огромную корзину со срачем. Пора бы повзрослеть, да взрослеть уже некуда. Темнота сгущалась, и ветер продолжал с пущим неистовством колотить по окну и стеклянной двери на балкон, отчего становилось не по себе. По коже бегал холодок от легкого ужаса и воды, которая оставалась на теле после душа. Ему было влом вытираться, настолько тяжело, поэтому он только надел трусы и завалился на футон с мокрой головой. Идиот? Идиот. Но его это не волновало. Его сейчас не волновало абсолютно ничего, поэтому он продолжил терпеть холод, ведь это проще, чем подняться, вытереться, одеться и лечь, накрывшись наконец-то одеялом. Спать тоже было невмочь, потому что рядом нет Накахары, чтобы сопел в шею или макушку, согревая и порой лаская пальцами, перебирая волосы, целуя на ночь. Он был его личным олицетворением спокойствия, а сейчас нет Чуи, и спокойствия тоже нет. Остается только ворочаться и ждать, когда принцесса соизволит вернуться. К счастью, ждать оставалось недолго. Пролежав еще десять минут в своих муках, он услышал, как дверь открылась, запуская внутрь легкую прохладу, что долетела из прихожей даже до комнаты. Осаму не стал поднимать голову, ведь он и так понял, что это Чуя, и что он сейчас к нему подойдет. Но Накахара подошел не сразу. Он разулся, прошел в ванную, чем-то там прозанимался минут пять, а затем вышел, взъерошивая волосы, и направился в комнату, наконец-то присаживаясь рядом с Осаму и сразу же запуская свои руки в его мокрые пряди. Он соскучился. - Мылся что ли? – улыбнулся Чуя, укладываясь рядом. Он был теплым, и от него очень приятно пахло каким-то маслом. - Да, - лишь ответил Дазай, не смотря на него и не меняя своей позы. - Что делал сегодня? - Ничего. - Прям совсем? - Мылся. Нарцисс тяжело вздохнул и уткнулся носом в его мокрую макушку. Такое ощущение, будто и не было сегодняшней ссоры, отчего Осаму стало даже легче. - Апельсиновый, - улыбнулся Накахара, вдыхая аромат шампуня и целуя потом в висок. - Чем от тебя пахнет? – поинтересовался Дазай. Насколько он знал, ничего подобного у них в квартире не было с таким необычным ароматом ванили. Тут Чуя понял, что влип и что сильно облажался, ибо этот ебучий лосьон, оказывается, довольно пахучий, и запах этот хер ты теперь смоешь. Какое же тупое и банальное палево. Хорошо, что у нарцисса диплом в области пиздобольства. - Да я заходил в магазин косметики, хотел купить тебе крем, а то у тебя же кожа сухая. Перепробовал кучу всякого дерьма, но в результате ничего не купил, потому что… угадай почему? – решил его как-то растормошить Накахара. - Потому что ты не был в магазине. По коже Чуи прошлись мурашки, но виду он не подал. От Осаму ничего не скроешь, и это порой действительно проблемно. - Ну, во-первых, был, а во-вторых, с чего ты вдруг взял, и почему ты такой вредный? – он уронил голову на подушку, наконец-то оставаясь с шизофреником на одном уровне и заглядывая в его глаза, которые в темноте казались черными. - Ты не мог весь день быть в магазине, - всё, что ответил тот, не меняя своего равнодушного выражения. - Так я же не весь день был в магазине, просто я зашел, а у меня не оказалось денег, - он улыбнулся, понимая, что теперь парню нечего сопоставить. Пронесло. – Тебе не интересно, где я был? - Интересно. - Хорошо, я скажу тебе, но ты должен ответить на еще один вопрос. - Какой? - Дазай, - он пододвинулся ближе, нежно проводя рукой по его щеке, - ты не обижаешься на меня? - Обижаюсь, - тем не менее, он не вырывался. - Не обижайся, прости, если я что-то сказал не так, ты же знаешь, что мне сложно что-либо понять, особенно твои чувства, хотя я очень их ценю. Я очень ценю тебя, ценю больше всего на этом свете, - Чуя приблизился еще и чмокнул его в нос, улыбаясь по-доброму. – Ну что, ты меня прощаешь? - Да. - Ты все равно печальный, но оно и ладно, зато ты спокойный, и мы наконец-то можем поговорить. - Я не хочу разговаривать. - Но ты ведь хочешь знать, где я сегодня был. - Да. Выражение его лица не менялось, он был злобный, грустный, флегматичный, и это Накахаре не нравилось, это самая противная часть этапа его болезни. Нарцисс подобрался ближе, обхватывая его голову руками и прижимая к груди, дабы, если что, тому было труднее выбраться из его хватки. - Ты только не переживай, нам обязательно нужно поговорить и обсудить это, расслабься и не беспокойся, всё будет хорошо, - он чмокнул его в макушку и сжал руки сильнее. - Мне не нравится, как ты говоришь, - он не отвечал на его объятия, и всё это его слегка напрягало. Или не слегка, - а еще мне неприятно, отпусти. - Не волнуйся, я отпущу, просто хочу кое-что сказать. Тот не стал вырываться, хотя внутреннее беспокойство усилилось. Чуя знал, что после таких слов он напряжется, поэтому стал легонько гладить его по голове, и наконец-то начал свой рассказ, слегка прижимаясь губами к его лбу: - Сегодня я встретился с твоим бывшим одноклассником. Помнишь Танидзаки Джуничиро? Дазая слегка передернуло, и перехватило дыхание. Он стал слушать дальше: - Так вот, он мне кое-что поведал о тебе и твоем прошлом. О том, как ты, будучи подростком, издевался над бедными детишками, доводя их до крайности, а потом давал лезвие и предлагал смерть, - всё это Накахара говорил спокойным и ровным тоном, не показывая своего волнения. В его голосе наоборот было что-то такое властное и усмешливое, будто весь этот разговор – одна большая издевка. Осаму, не в силах слушать больше, дернулся, в попытках убежать, но Чуя не дал ему даже выбраться из объятий. - Тихо, слушай сюда, - он продолжал невозмутимо гладить его по мокрым волосам, - если ты считаешь, что все твои попытки и все смерти – это кара, то ты ошибаешься. Твоя кара – это я, Дазай. Да, я не дам тебе и шанса. Ты будешь, сука, счастливо страдать вместе со мной, тебе ясно? Я буду, блять, медленно убивать тебя, а ты, падла, не посмеешь и слова против сказать мне… стоять! – он одернул его от очередной попытки убежать. – Осаму, - тихо шептал он ему на ухо, - я хочу, чтобы ты сказал мне, зачем ты это делал? Скажи. Тот молчал и начал вырываться. - Скажи… - продолжал Чуя. - Нет… нет-нет-нет… - шептал Осаму, начиная заливаться слезами, ему становилось страшно, и сейчас он хотел только одного. Убиться побыстрее, чтобы не видеть, как Накахара будет его презирать. - Скажи мне, Дазай, зачем? - Нет! Шизофреник наконец-то вырвался из его хватки, быстро поднимаясь с футона, почему у Чуи и не было шанса его поймать. Неспешно нарцисс поднялся и последовал за ним на кухню, уже слыша звук открывающегося ящика. Когда он пришел, то увидел картину, которая часто мелькала в его самых страшных кошмарах. В руке у Осаму был нож, который Накахара сам недавно наточил так, что малейшее прикосновение могло ранить кожу, что и доказал его возлюбленный. Лезвие поцеловало бледную кожу на внутренней стороне предплечья, пачкая его в первых каплях бардовой крови, которая тут же начала капать на кафель. - Осаму! – закричал нарцисс, без страха и сомнений подбегая, и выхватывая из рук парня нож, пока тот не пустил лезвие глубже. Однако Дазай сопротивлялся и не отдавал орудие, поэтому между ними началась борьба. Чуя пытался отнять нож, но против шизофреника идти невозможно, поэтому тот все равно выхватил его, выкрикивая: - Отойди! – он оттолкнул Накахару и снова приставил лезвие к руке. Парня всего трясло, по его щекам текли слезы, а из небольшого надреза – кровь. Ему было по-настоящему страшно перед этой ужасной эмоциональной неизвестностью. Впервые кто-то смог дотронуться до его души, почему это чувство, возникшее внутри него, было слишком тяжелым. Это какая-то слишком сильная версия стыда – стыд, чувство вины за убийство, чувство стыда за свои прошлые поступки и себя прошлого. Ему было стыдно за того человека, каким он был прежде, поэтому, если этот человек никак не может уйти из его жизни, если этого человека до сих пор видят в нем окружающие – он убьет его. - Дазай, опусти, пожалуйста, нож, я тебя очень прошу, - Чуя миролюбиво выставил перед собой руки. – Прости меня, я перегнул, я… не знаю, зачем я так сказал, просто… мне это тоже тяжело дается, ты же должен понять, - он сделал шаг вперед, на что Осаму отреагировал неадекватно: - Не подходи! – кричал он несвойственным ему голосом. - Люби-и-имый, - в глазах нарцисса читалась наигранность, но это потому что ему тоже было несвойственно так говорить, да еще и с безумной улыбкой, - ну ты чего? Всё же хорошо, я же здесь. Я тебя не бросил, видишь? Я тут, рядом. Да, напугал, каюсь. Да, не сказал, что задумал. Да, я плохой, но ведь иначе нельзя, Дазай. Зайчик мой, нельзя скрывать от меня такие вещи, ты сам в этом виноват… - он снова сделал шаг. - Не подходи, или я убью себя! – ревел Осаму так громко, как только мог. - Я же прекрасно знаю, что ты этого не сделаешь, а если и порежешь себя, то я тебя, сволоту такую, завяжу и отправлю в больницу. Осаму, я тебя не оставлю, - он сделал еще шаг. - Если ты не остановишься… если… - он говорил сквозь зубы, понимал, что Накахара прав, и он не успеет ничего с собой сделать, ведь тот уже близко, - если ты не остановишься, то… я убью тебя! Он отвел лезвие от себя и направил его прямо на Чую, отчего у того глаза на лоб полезли, а рот расплылся в довольной ухмылке. Нарцисс снова зашагал в его сторону. - Не подходи! Я убью! Убью тебя! - Давай, - шепнул он, а затем прислонился к ножу так, что лезвие коснулось свитера, - убей. Мне не страшно. Но Осаму не мог. Он не мог убить его, потому что любил и ценил его жизнь превыше своей. Нож, коснувшись свитера, тут же отлетел в раковину, ведь Дазай, боясь, что Чуя может сам напороться, выбросил его прочь, а затем схватился за свою голову, заваливаясь на пол и прислоняясь к стенке. Парень громко и пронзительно зарыдал, понимая, что сейчас делает, и не понимая, что делать теперь. Накахара был спокоен. Обычно, когда он видел такие истязательства Осаму, ему становилось плохо и жалко, но сейчас он был равнодушен. Да, ему было жаль, но он сохранял хладнокровие, хотя желание обнять любимого было действительно сильным, так же, как и успокоить. Хватит с него психов на сегодня. Достав аптечку, он взял бинты и подполз к разрывающемуся в крике Осаму. Оторвав одну руку от его головы, нарцисс принялся затягивать его рану, потому что кровища хлестала только так, наверное, все-таки задел что-то, хотя, раз Дазай сохраняет энергичность, то всё хорошо. Через силу сопротивления рук безумца Накахара даже умудрился вытереть его от крови, так же, как и пол. Теперь всё хорошо, все живы, осталось лишь сделать так, чтобы еще и счастливы. Закончив, он подполз к нему, так же прислоняясь к стенке и вновь прижимая голову шизофреника к своей груди, целуя в макушку и гладя волосы. Он чуть покачивался, будто пытается сейчас усыпить свое дитя, другой рукой лаская его плечо. - Засыпай, мой милый, Засыпай скорей. Там, под нежной сливой, Будет ночь теплей, - напевал он, почему и Осаму успокаивался. Песенка всегда работает. Когда тот перестал кричать и плакать, он ухватился за его лицо, приподнимая и заглядывая в блестящие от влаги глаза, принимаясь их вытирать, почему тому открылся более четкий обзор на Чую, который только нежно ему улыбался. Накахара поцеловал его в губы, а потом поднялся, протягивая руку, дабы тот ухватился за нее. Но сил держаться на ногах у Дазая не было, поэтому нарцисс взял его на руки и понес в комнату. А когда-то тот так же уносил с кухни его. Уложив шизофреника, парень разделся и лег рядом, замечая, что тот снова плачет. Внутри него всё это не могло просто так уложиться. - Ну и чего теперь? – нежно вопрошал Чуя, обнимая его и начиная покрывать его лицо поцелуями, приговаривая сквозь каждое движение: - Все. У нас. Хорошо. Осаму лежал и вообще не понимал, что вокруг него происходит. Внутри какая-то черная и злая субстанция, которая кипит, заливается в сердце, отчего оно хлюпает при каждом сокращении, и парня тянет на плач. Но при этом руки Накахары продолжают обнимать его, а губы целовать лоб, губы, щеки и даже глаза. Спустя некоторое время Чуя стал целовать медленнее и нежнее, а щеки будто сильнее покрывались влагой. Дазай не понял, в чем дело. - Что ты делаешь? – спрашивал он тихо, ощущая, как язык парня проходится кончиком по его лицу. Тот на секунду отстранился и шепнул: - Пытаюсь почувствовать твою боль. Нарцисс, нежно обвив любимого руками, касался языком его лица, после чуть присасываясь губами, так нежно и приятно, и даже усыпляюще.

Он слизывал с его щек слезы.

Казалось, черная смесь го́ря внутри него начала уходить, потому что его разгонял свет от этих нежных прикосновений и теплого дыхания. Как это странно, глупо, безумно и приятно. Кажется, так ощущается чья-то забота. Осаму, в очередной раз осознавая это, заплакал сильнее, но Чуя не останавливался и продолжал вкушать его печаль. Сердце заколотилось сильнее, выплевывая остатки страданий наружу, а руки, будто находя спасение, лихорадочно стали сжимать такое родное тело Накахары. Он простил его за всё. Абсолютно за всё, даже за то, чего он еще не совершил. Ему было наплевать на всё, что скажут о нем, на всё, что он скажет о себе. Чуя стал для него спасением, и за это спасение надо держаться обеими руками, не позволяя ангелу, разогнавшему сомнения, снова упорхнуть от него. С чего он вдруг вообще решил, что Накахара решит его бросить, узнав, что Осаму – маньяк? Конечно, не бросит, ведь он хороший, он его любит и не предаст, он чувствует ответственность. Дазай тоже всегда его поддержит, ведь они пообещали друг для друга делать всё. - Не уходи, пожалуйста, больше, - пищал шизофреник. Плакал он уже не от печали, а от радости, но какой-то очень странной радости. - Не уйду, - продолжал шептать ему Чуя в лицо, - я никуда от тебя не уйду, милый. - Прости… я не знаю, зачем я это делал, - говорил он, всё еще ощущая губы возлюбленного на своем лице, но от этого действительно становилось спокойно. Будто он действительно собирает его боль. – Я хотел, чтобы все чувствовали то же, что чувствовал я… Я не знаю, Чуя, я такой ужасный… мне так стыдно за всё, что я совершил. Я будто делал это неосознанно, я не знал, почему… - Чш-ш-ш, - он на секунду прекратил глотать его слезы, просто прислоняясь носом к щеке, - я всё понял. Тебе просто страшно от того, что всё это правда. Ты не хочешь в это верить? - Да, не хочу… - Даже если ты поверишь, то ничего не изменится. Жизнь будет идти своим чередом. Годы будут пролетать так же, птицы будут петь так же, а я буду тебя так же любить всем сердцем. Я хочу, чтобы ты это понял, что твое прошлое не всегда влияет на настоящее. Конечно, не стоит всем подряд говорить, что ты бывший убийца, но… мне ты можешь доверять. Ты видишь, что я остался. Я не ушел, Осаму, я остался рядом с тобой, - он поцеловал его в щеку, параллельно пробуя очередную слезинку. Накахара улыбался, не зная почему. Всё это казалось ему приятным освобождением, и Дазай, даже такой психованный и подавленный, был самым приятным и интересным случаем в его жизни. Напоследок Чуя отстранился, вытирая руками его лицо и чмокая в губы, после укладывая голову шизофреника себе на грудь, нежно обнимая. Да, именно здесь он хотел быть, а не в кровати с Шибусавой. Он бы даже такую беспокойную ночь никогда бы не променял на сладкий и полный наслаждения сон рядом с человеком, которого он не любит. - Знаешь, что, Дазай? – Накахара говорил шепотом, ласково, и как можно тише. – А давай переедем? - Переедем? – предложение было заманчивым, но вызвало смешанные чувства. Вроде бы, радостно съезжаться, вот только беспокойно всё это. – А куда? - Я думаю, можно к тебе. Ведь тебе надо наконец-то привыкнуть к твоему дому и попытаться отогнать от себя навязанные страхи. - Но… я ведь… может куда еще? - Нет, я хочу жить у тебя. Там просторно, хорошо. Следует только повыкинуть нахуй всякий мусор и сделать ремонт. Вот увидишь, тебе понравится там, ведь там буду я. - А как же Шрёдингер? – подумал вдруг Осаму о шкафе, как раз кидая на него взгляд. - А мы его транспортируем. Я оттуда заберу все вещи, а саму конструкцию перенесем. Я возьму у Огая машину, он не будет против, складирую туда всё, и мы поедем к тебе. - Мне страшно там жить… - Но ведь с тобой ничего не случилось за всю жизнь. Не беспокойся. Я обещаю, что всё будет хорошо, - он поцеловал его в лоб и поправил одеяло, накидывая его возлюбленному на плечи. - Ладно, я согласен, - он наконец-то улыбнулся и стал поглаживать спину Чуи ладонями. – Я тоже хотел предложить, но… боялся, что ли… - Теперь ты ничего не будешь бояться, милый, - он прислонился лбом ко лбу, шепча: - теперь нам с тобой ничего в этой жизни не страшно.

***

Год начался довольно медленно и неспешно, хотя бы потому, что ощущалась неплохая расслабленность после недолгих отпусков, которые все-таки выдались в жизни Огая Мори. Удивительно, но, оказывается, можно отдыхать на выходных. Раньше врачу никогда не удавалось похвастаться настоящим отдыхом, так, чтобы без пьянок, гулянок и так далее, а всей душой. А ведь всё в его жизни поменялось одним моментом – когда он наконец-то смог перебороть себя и переступить порог дома, у которого обещал никогда не появляться. Фукудзава оказался очень гостеприимным, хотя раньше не отличался этой чертой. Когда Огаю удалось проникнуть в его берлогу, он стал осматриваться, ведь тех коротких минут, во время расставания с Акико, ему не хватило, чтобы проникнуться атмосферой внутри. Обустройство дома было очень душевным, в отличии от дома Мори, где царили темные тона. У Юкичи же было очень много света и простора, несмотря на то, что двухэтажный домик довольно небольшой. Как только ты заходишь внутрь, то тебя сразу встречает прихожая, разделяющаяся с кухней-залом лестницей на второй этаж. Светло-зеленый полосатый коврик, какие-то веера на стене, дальше, в зале, небольшой диванчик, рядом с которым растение наподобие папоротника, прямо напротив телевизор, а рядом шкаф, заполненный приличным количеством разнообразной литературы, конечно же, в основном исторической и медицинской, в чем они с Огаем были очень похожи. Часть зала, отведенная под кухню, отгораживалась барной стойкой с высокими стульями, хотя стол тоже был, причем довольно большой. Судя по словам Ёсано, Юкичи любит принимать гостей, и сейчас это подтвердилось. Но особую атмосферу в этом доме создавало огромное панорамное окно и такая же стеклянная дверь, открывающая вид на сад. Посмотрев туда, Мори вспомнил их поцелуй. Котика они сразу же выпустили на ковер в прихожей, и ему тут понравилось так же, как и Огаю. Особая атмосфера чего-то домашнего и уютного; это успокаивает также, как и лицо Фукудзавы, наливающего саке и одним уголком губ улыбаясь. Это был не тот человек, который любит улыбаться, смеяться и тому подобное, да и вообще, на самом деле, он мужчина довольно скромный и не позволяет себе чего-то подобного, тем более в присутствии таких людей, как Мори. Вот только тогда он ему доверился. Огай не знает, почему он тогда решил его впустить, что это за магия новогодняя, что за насмешка судьбы? Что заставило такого холодного мужчину, которого врач любил всю свою жизнь, вдруг растаять в довольно холодный день? Ощущение, что все дороги в этой жизни вели Мори именно к этому моменту. Моменту, когда он придет на его порог и наконец-то увидит снова доброе лицо Юкичи, а не скрытое желание уничтожить. Это очень странно, необычно, но так радует глаз, что Огай просто не знал, как вместить в себя всю эту радость. Он, словно губка, сидел и впитывал каждую секунду, проведенную в обществе Фукудзавы, ловил каждую его морщинку, каждый взгляд и каждое слово. Пока он отходил, под предлогом "в туалет", то остановился около зеркала и умыл лицо, параллельно шлепая себя по щекам и щипая, дабы проверить, спит он или нет, потому что такой хороший расклад может быть только во сне. Выходя, Юкичи поймал его у двери и спросил, почему такое мокрое лицо, на что тот лишь улыбнулся и сказал, что плакал. Так как Фукудзава был пьян, то не удержался и обнял его. - Не плачь, - говорил он полупьяным голосом, - я тебя прощаю. - Правда? – теперь Огаю действительно хотелось плакать. - Нет, конечно, не прощаю, - он гладил его по черным волосам, хотя казалось, что он просто держится за него, чтобы не упасть, - прощу, если ты меня простишь за то, что я поступил нечестно. - А я не обижаюсь, - тот ответно обнял его, прижимаясь сильнее. Казалось, они выпили достаточно, но в голове была такая ясность, которой не бывает на трезвую голову. Они видели души друг друга, принимая это прощение и принимая свое прошлое, как должное. Оно осталось там, сейчас же – настоящее, когда это «должное» потеряло всякую суть, и остается только одно – будущее. Это будущее может быть личным: Мори вернется домой, упадет на диван и будет просто наслаждаться воспоминаниями, снова забыв о существовании Фукудзавы на какое-то время. Акутагава спросит, почему он такой странный – одновременно грустный и веселый, а тот как всегда ответит как-то загадочно, в своем духе. Позже позвонит Чуя и спросит, как всё прошло, одновременно рассказав Мори о том, как Дазай на спор отгрыз голову какой-то фарфоровой статуэтке, чудом не сломав зубы и получая потом от возлюбленного новую порцию отменных пиздюлей за действие, спровоцированное в шутку и не включающее в себя его исполнение. Откусить. Голову. Статуэтке. Но Огай посмеется, скажет, что услуги дантиста им будут по скидке, пожелает хорошо отдохнуть и расскажет о том, чего на самом деле не случилось. Потому что он не пришел домой и не лег на диван, выслушав замечание Акутагавы и получив звонок от Чуи. Фукудзава же мог просто отправить его домой, а сам пошел бы откапывать упаковку кошачьего корма, ведь у него дома он всегда есть, за имением привычки кормить котиков, ошивающихся у него во дворе. Он бы покормил своего нового питомца, подумал бы над его именем, и, возможно, для этого позвонил бы Ёсано, которая бы незамедлительно ответила и рассказала бы о том, как весело с Рампо и его родственниками проводит время, поведала бы о том, как они с мамой готовили пирог и смотрели старые фотографии. Юкичи бы забыл о том, что к нему приходил Мори и окунулся бы в депрессивные мысли о том, что жена никогда к нему не вернется и что этот Новый Год он будет праздновать совершенно один. Хотя… теперь у него есть котик. Но он бы не стал доставать корм и мучиться над именем, тем самым звоня Акико, ведь он так бы и не прикоснулся к ручке входной двери. Конечно, котика он бы покормил, но позже. Вместо этого, они посмотрели друг другу в глаза, и, ухватившись за лица друг друга, соприкоснулись лбами, боясь сделать что-то еще, пытаясь отдаться. Но все равно чувства не умещались в это действие, поэтому пришлось еще и соприкоснуться губами, страстно и довольно решительно, потому что они оба были уверены в этих чувствах, испытываемых друг к другу. Но мало было даже и этого. Оставив всю посуду и все вещи, они незамедлительно побежали наверх, срывая одежду и предаваясь страсти. Они не видели в этом грязи и не видели предательства – только любовь, которую мужчины просто были вынуждены скрывать всю свою жизнь. Им не было страшно, если кто-то узнает, если кто-то их увидит, если кто-то осудит, потому что это всё теперь не имело значения. Значения имели лишь эти губы и этот взгляд, устремленный прямо в душу и жаждущий лишь одного – взаимности. Этой взаимности они достигли не сразу, просто потому что были вынуждены не отвечать. Эту взаимность они зарабатывали и наконец-то смогли заполучить, почему и теперь не было страшно говорить эти слова:

«Я люблю тебя».

Что же теперь делать? Как же теперь совладать с этой любовью? Было ясно для обоих – друг без друга жить нельзя, надо срочно, незамедлительно решить этот вопрос. Акико сейчас в Токио, поэтому они встречались на протяжении всех дней отпуска, хотя, вообще, Огай просто оставался у Фукудзавы. Они же вместе и встретили Новый Год, ощущая, что каким-то образом попали в некую сказку, наполненную теплом и такой приятной жизнью, не имеющей никаких страданий и боли. Вокруг тишина, потрескивает старое радио, в одной руке теплый саке, а другая устроилась на плече возлюбленного и всё так хорошо и прекрасно. Такого отдыха у Мори никогда не было. Никогда не было этого спокойствия и уюта, не было этого радио, серого котика, мешающего пройти, и белого на диване, ищущего для Огая какую-то строчку в очередной книжке. Все выходные они проводили за чтением литературы, лицезрением погоды за окном и прогулками по Йокогаме, хотя последним никто из них не занимался ранее, ведь надобности в этом не было, также, как и азарта. Азарта этого романтизма – желания быть рядом, что-то показать, что-то посмотреть, делая это вместе, просто наслаждаясь. Это непередаваемо, это слишком прекрасно, чтобы можно было передать такое чувство на словах. Мужчины не думали о том, что будет дальше, что будет, когда Ёсано вернется, и как они будут встречаться. В этом сейчас просто не было острой необходимости, ведь так хорошо – не думать о плохом. Если и наслаждаться моментом, то наслаждаться полностью, пытаясь не портить его негативом. Поэтому они это не обсуждали и просто нежились в теплой постели, наблюдая за снежинками за окном и тем, как котенок носится по квартире, гоняя неизвестно что - их это не волновало. Душа лежала к другому – к опьянению от чужих ласк. - Она приезжает завтра, да? – тихо спрашивал Мори. - Да, - Юкичи целовал его в лоб, лежа в темноте на кровати, освещаемой тусклым светом ночной синевы. - Что делать будем? - Ничего. - В смысле, ничего? - Мы можем… встречаться. - Звучит, как какой-то бред. - А что предлагаешь ты? - Не знаю, надо будет потом подумать. - Вот и всё, а пока что будем просто встречаться. На этом они и решили. Огай вернулся домой и плюхнулся на диван, получая звонок от Чуи. Фукудзава покормил котенка и позвонил Акико, узнавая, скоро ли она приедет. Девушка не заметила, какой бурной была жизнь в этом доме без нее, ведь, по сути, ничего не изменилось. Лицо Юкичи прочитать невозможно, потому что у этого человека железная выдержка. Появлению котенка в доме Ёсано обрадовалась и наконец-то дала ему имя – Юу. Вскоре у них всех началась учеба и работа, почему и всё остальное наконец-то встало на свои места, разве что вместо Акико теперь задерживался её отец. Она, конечно, не придавала этому особого значения, ведь ей, как и любому чаду в своем возрасте, отрадно, когда родитель пропадает на долгое время. Обычно они встречались дома у Огая, нежились в постели, занимались всякой всячиной после тяжелого рабочего дня и даже обсуждали различные случаи из медицины. Оба думали о том, что таких вечеров после работы им действительно не хватало всю жизнь – когда ты приходишь и расслабляешься, даже если приходиться выливать на собеседника всю грязь прошедшего дня. Фукудзава любил его слушать и любил рассказывать, но больше всего они любили друг друга, понимали это и говорили, потому что не сомневались в правдивости своих чувств. Сидя на кухне дома у Мори и попивая чай, они незатейливо гладили друг другу руки, параллельно о чем-то беседуя. Дети не обращали на это внимания, у них обычно свои заботы, хотя Гин была искренне счастлива за отца, также, как и Чуя, который был большим любителем докопаться и прознать как у него идут дела и когда свадьба. - Кое оказывает на тебя дурное влияние! – возмущался Огай по поводу этого вопроса, болтая с ним по телефону. – Или это твои экзотические сексуальные увлечения делают тебя бабой? - Блять! Вот я уверен, что ты грешишь тем же! - Поэтому знаю, о чем говорю. - Ты подтвердил. Шутки шутками, а Накахара прав, надо как-то решать этот вопрос. Мори надоело жить по каким-то там «правильным» принципам. Всё, что его волновало – это Юкичи, и он хотел быть с ним целиком и полностью. Каждую ночь под одной крышей и каждую ночь в одной постели. Но их домашнюю кухонную идиллию нарушил стук в дверь. - Пойду посмотрю, кто там, - сказал Огай возлюбленному и направился в коридор. Открыв дверь он обомлел, потому что на пороге стояла настоящая писаная европейская красавица со светлыми волнистыми волосами и лазурными глазами. Она смотрела с улыбкой и очень доверчиво, будто пришла за помощью, в которой, вообще-то, совершенно не нуждалась. - Ну здравствуй, Ринтаро, - улыбнулась Элис. Как же она похорошела. Это уже не девочка, а настоящая леди. Глаза чуть подкрашены тушью и стрелками, розовый румянец на светлой коже, алое, как она любит, платье. Фигура, несмотря на её любовь к сладкому, остается стройной, хотя заметно, что телосложение у нее приятное на ощупь. - Элис? – он не верил своим глазам, не понимал, почему она вернулась сейчас. - Не узнал? - П-проходи, - неуверенно выдал Огай, отходя от двери и впуская девушку в дом. Та стала осматривать помещение. Ничего не изменилось. - Какими судьбами? – продолжил Мори. - Ну, у меня выдалось свободное от учебы время, и я решила навестить тебя. Удивительно, но я еще помню японский, - улыбалась девушка, хотя был слышен акцент в её речи. - Хоть бы позвонила… - Как? У меня ведь не осталось никакой контактной информации о тебе. Я просто не могла… но, я так хотела увидеть тебя, Ринтаро, - Элис не выдержала и уткнулась в грудь мужчине, обивая его тело руками. Тот растерялся, ведь не знал, что можно сделать в такой ситуации. – Я всю жизнь мечтала вернуться к тебе, я невероятно скучала, почти каждый день жила этой мыслью, что мы с тобой будем вместе, - она оторвала свое лицо и посмотрела на Огая, которому очень хотелось в эти минуты провалиться под землю. – Ты скучал по мне? - Милая, - он погладил её по волосам, - конечно, я скучал! Ты ведь… для меня была, как дочь! - Как дочь? – в её голосе читалось сожаление, она отстранилась от него, отходя на метр и отворачиваясь, дабы тот не видел выражения лица девушки. – И тогда была, как дочь? - Элис… ты должна понять… прошло слишком много времени, я думал, что больше никогда тебя не увижу. Но тут она резко повернулась, взирая со злостью. - Так, значит, да?… - Ну что, скоро ты тут? – её перебил Фукудзава, который вышел из кухни, сверкая своей недовольной физиономией и бросая взгляд на девушку. – Добрый день. - Здравствуйте, - так же недовольно отвечала она. - Элис, я прошу тебя, не злись. Если ты хочешь остаться – оставайся, ты всегда желанный гость в моем доме. Она, казалось, сейчас расплачется. - Я… хочу увидеть Гин… и Рюноске, и Чую тоже хочу увидеть. - Хорошо, - он улыбался, хотя улыбка была натянутой, - я устрою тебе встречу с Чуей, а ребята сейчас наверху. И она, не говоря ни слова, поднялась на второй этаж. - Кто это? – спросил Юкичи. - Да, не важно, - Мори незатейливо обвил его руками, обнимая, прислоняясь к груди. - Одно из твоих увлечений, да? – улыбался тот. Огай раздражительно вздохнул и отлип от него. - Я не хочу ворошить прошлое. Да, она – одно из моих увлечений, и я сейчас очень жалею, что позволил себе такое увлечение. Я не буду обвинять в этом тебя, потому что этим и так всегда заканчиваются наши разговоры, и… потому что я сам в этом виноват. - Она приехала к тебе, да? – он дотронулся до его пальцев, понимая, что сейчас мужчину надо успокоить. - Конечно, ко мне. Она была… моей приемной дочерью, но потом нашлись её родители, и я без колебаний отдал её им. Потому что… не хотел всего и этого и в глубине души продолжал верить, что ты… что мы будем вместе. Как оказалось – не зря. Фукудзава снова обнял его и поцеловал в висок. - Хорошо, что ты это понял. - Я не знаю, как быть, - он обвил его шею руками, будто желая прилипнуть. – Я натворил столько дерьма… - Всё образумится. Я обещаю, что скоро всё встанет на свои места. - С чего ты взял? - С того, что я сам всё на свои места поставлю. Огай тихонько посмеялся, поглаживая кончиками пальцев его шею. - Ты как всегда, Юкичи.