Симбиоз

Редко можно похвастаться, что тебя будят ни кто иные, как петухи. В спальном районе Йокогамы, конечно, петухов ни у кого нет, но зато такой звук можно поставить себе на будильник, тем самым всполошив всю округу. Именно такой звук и услышал Дазай этим утром, так же, как и во все дни до этого. - Дазай, хватит орать, - говорил сонный Чуя, услыхав кукареканье, доносящееся из телефона. – Ты все равно ебаный импотент, к тебе ни одна курица не прибежит, хуле кукарекать… Осаму лишь открыл глаза, выключил будильник и снова повернулся к нежащемуся рядом возлюбленному, который не собирался открывать свои глазки и всё еще обвивал руками своего парня. - Курицы не прибегут, а вот другой петух как раз меня услышал, - улыбнулся он, сильнее обвивая руками тушку, дабы насладиться этими крайними минутами вместе, ведь ему пора на работу. Везет Чуе, ему Огай еще отпуск продлил в связи с переездом, да и средства выделил. Тот, конечно, возмущался, что «дядюшка» его опять балует, да взрослой и независимой жизнью жить не дает, но все равно взял деньги, потому что лень - она такая, а кушать что-то надо. Окончательно переехали они только вчера, и оба были невероятно рады этому факту, ведь теперь денег будет больше, потому что Накахаре не надо будет платить за квартиру. Вчера же они сделали небольшую перестановку: подвинули кровать к стенке, тем самым сместив стол к углу, почему и освободилось очень много места, а рядом они как раз и поселили Шрёдингера. Осталось только запихнуть в него всё, что было внутри до транспортировки. Осаму же как раз на этой неделе начал работать. Да, было трудно какое-то время, но он быстро привык к своему рабочему расписанию. Коллеги заметили, что ему намного лучше, хотя энергичности в нем, в связи с приемом лекарств, поубавилось, что, в общем-то, все равно не мешало ему работать. Дазай вообще очень любил свой книжный магазин, особенно своих коллег, которые сразу же стали выяснять, чего с ним такого приключилось, что он ушел на такой длительный больничный. Несмотря на то, что ему надо было скрывать свой диагноз, в первый же день Осаму всем рассказал о том, что он шизофреник, на что коллектив отреагировал равнодушно, ведь это не удивительно с его странными увлечениями, шуточками и дурачествами. Хотя это, конечно, не болезнь, а просто его безумный эксцентричный характер. Однако Ацуши за него действительно переживал. Но больше всего переживал Чуя, который просто себе места порой не находил, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей о его «случайном» самоубийстве. А еще из-за того, что Шибусава как-то угрожающе говорил о нем тогда в отеле, Накахара очень боялся, что тот может что-то ему сделать, мало ли на что этот ублюдок способен. Но все-таки нарциссу удалось поговорить с администратором книжного магазина, объяснив, что он является «нянькой» этой бинтованной скумбрии. Ему вообще очень нравилась эта роль своеобразной мамочки; раньше он не замечал в себе такое странное желание заботиться о ком-то, но быть для Дазая кем-то особенным ему очень хотелось, поэтому он пытался сделать так, чтобы ему ничего не угрожало. Именно поэтому он сказал их администратору Куникиде пиздить палкой этого ебучего шизофреника сразу же, как тот станет вытворять какую-либо дичь. Тот одобрительно кивнул и, поправив очки, взглянул на ожидающего у двери Осаму, который понял, что Чуя тогда нихрена не шутил про превращение его жизни в Ад. Поэтому теперь Дазай возвращался с работы с синяками, за которые получал от Накахары еще больше синяков, и так по кругу. Но он был счастлив. По-настоящему счастлив, и даже этот его проклятый дом нисколько не портил настроение, ведь тут он живет вместе со своим любимым Чуей, который никак не хочет отпускать его на работу. - Мне пора, - тихо говорил ему на ушко Осаму, поправляя рыжие волосы, сползшие в процессе сна Накахаре на лицо. - М-м-м-м… - мычал тот, не открывая глаз и только сильнее прижимаясь. - Ну правда пора, - он нагнулся и поцеловал его пару раз, или тройку, или еще... Да так невозможно остановиться! Он целовал его в щеки, лоб и губы, понимая, что уже начинает опаздывать, однако Чуя слишком хорошенький, когда спит, и хочется его целовать и целовать, ведь тому это совершенно не мешает спать, а еще его надо зарядить любовью на весь день. - Пиздуй на работу, - прошептал нарцисс и отвернулся, потому что так начинался каждый рабочий день Дазая, хотя Накахаре очень нравился такой своеобразный обряд. Тот не стал перечить и наконец-то поднялся, потягиваясь и проверяя время. Семь тридцать. Еще успевает. Осаму глянул в окошко; на улице довольно тепло, но сыро, что характерно для середины февраля, поэтому можно особо не кутаться. Он надел трусы, проследовал в ванную, где более-менее смог привести себя в бодрое состояние, хотя после приема седативных перед сном просыпалось очень тяжко, и только такой медленный обряд пробуждения мог привести его в чувство. Закончив в ванной, он поспешил одеться, как всегда, в свои светлые брюки, белую рубашку, черную жилетку и, конечно, галстук-боло. В своем образе он даже начал находить что-то необычное, но тут главное, чтобы Чуе нравилось, хотя тому больше нравилось, когда он голый, поэтому именно так они и спали. А еще потому, что находили особый шарм в том, чтобы чувствовать друг друга целиком и полностью. Ну и еще потому что ждали, что на них внезапно нападет эрекция, ведь таблеточки-то действуют. Не сказать, что это их волновало, любви, к счастью, от этого не убавилось. Они даже начали находить друг в друге нечто ранее незаметное, но такое прекрасное. Нежности в их жизни все равно присутствовали. Это было необходимо – провести ладонью по волосам, чмокнуть в щеку и улыбнуться какой-либо глупости, обняв так крепко, как это только возможно. Не ломая ребер, конечно, хотя Накахара, казалось, иногда пытается это сделать. Когда Дазай уходит на работу, Чуе становится действительно одиноко, хотя он всегда может себя чем-нибудь занять. Просто уже привык он к какому-то движению вокруг. Тем не менее, сейчас он был занят уборкой и обустройством их, теперь общего, дома. Иногда это выводило его из себя, а иногда, наоборот, расслабляло, не зависимо, помогает ему Осаму в этом или нет. Кстати, с переездом пришлось еще и показать наконец-то Дазаю картину. - В общем, - говорил он, доставая большой подрамник из шкафа, еще когда они собирали вещи в его квартире, - это тебе. Он протянул ему картину, на которую была накинута какая-то вуаль, что сразу же упала вниз, оказавшись в руках Осаму. Шизофреник взглянул на портрет себя спящего и обомлел, понимая, какой труд был вложен в это искусство, и как оказывается сильно его любит Чуя. Он облокотил картину о шкаф и посмотрел на портрет издалека. Накахара всё это время наблюдал за его реакцией и уже был готов подбегать успокаивать, потому что выражение на лице Дазая было очень радостным, удивленным, но глаза краснели, и брови очень драматично сдвигались. Спустя минуту, он все-таки прислонил руки ко рту, и из глаз потекли слезы, поэтому Чуя подбежал к нему обниматься. - Спасибо, спасибо, спасибо… - шептал Осаму, цепляясь непослушными пальцами за рубашку возлюбленного, вжимаясь как можно сильнее. Ему не хватало слов, чтобы выразить свою благодарность. Нет, он никогда не мечтал о портрете и никогда не надеялся, что ему вообще решат посвятить какую-либо картину, но это возникшее в нем чувство… чувство, будто его воспели – это что-то ранее ему неизвестное, такое трогательное и приятное. Он теперь хотел подарить ему столько любви, сколько мог, готов был построить целую бумажную вселенную, если Накахара будет так же счастлив. Хотя, у него и так появилась идея… Так что, пока Осаму издевался над нервами коллег, Чуя издевался над собственными, пытаясь разобраться со всем хламом в этой квартире. В общем-то, он находил время и для другого. Недавно ему наконец-то удалось навестить Огая и поговорить с ним обо всем, что происходит в жизни наставника. Такого блеска в его глазах Накахара не видел уже давно, Мори действительно казался ему счастливым и будто даже подобрел. Рюноске вот как будто стал выглядеть еще хуже, но это потому, что он полноценно работал за Чую, однако даже не пытался заставить его вернуться, потому что был слишком независимым. На вопросы о своей пассии он не отвечал, но нарцисс и не допрашивал, все равно найдет способ узнать, кто смог завладеть сердечком Акутагавы и растопить лед в этих черных глазах. Уж слишком любил Накахара интриги и расследования, а также доебаться, без этого никуда. Так же ему вчера удалось посидеть в кафе вместе с Гин и Элис, последняя была не в самом лучшем расположении духа, и Чуя прекрасно понимал, почему. Она ведь, получается, всю жизнь стремилась к Огаю, а тут внезапно обнаружила, что дядечка повзрослел так же, как и она. Но, в целом, весело посидели и обсудили абсолютно всё, что накопилось за долгие годы. Накахара многое узнал о Франции, где та как раз-таки и жила все эти годы, а также пообещал сам когда-нибудь её навестить. И он очень надеялся, что вместе с Осаму. В общем, Чуя тоже был бесконечно счастлив, переезд сблизил их еще больше, да и вообще сам факт того, что они теперь, как полноценная семья, не мог не радовать. Кстати, Коё обещала, что приедет через две недели, а это значит, что не избежать еще и семейных посиделок. Странные, правда, посиделки получатся, хотя бы потому, что добрая половина этой семьи нетрадиционной сексуальной ориентации, но это Коё переживет. Она прекрасно знала об увлечении Огая, проводя чуть ли не целое расследование по рассекречиванию его увлечения мальчиками, а потом выслушивая его нытье о безответной любви. За это Мори и любил свою сводную сестру – она никогда не оставит и всегда поддержит, поэтому он без лишних вопросов помог ей с Чуей тогда. Тот же бесконечно благодарен им обоим, ведь они всю жизнь оберегали его от дурных поступков, и он готов на всё, лишь бы их старания не были напрасны. Хотя, нарцисс был против какой-то там, блять, свадьбы, как и Осаму… типичные родственнички… Может, ему еще фату напялить и букет в лица брошенкам кидать?! Ну нет, обойдутся! Хотя была у Накахары одна мысль на этот счет, – чисто для него и Дазая, – и он уже собирался это всё распланировать. Но сейчас Чуе было глубоко все равно, хотя теплой туши начало не хватать рядом. Осаму все-таки еще раз перед уходом подошел к кровати, присел и нежно поцеловал его в уголок губ. - Спи, солнышко, я постараюсь пораньше, - прошептал ему он, поправляя челку и укрывая одеялком своего возлюбленного. - Аккуратней, хорошо? – сказал Накахара сквозь сон. Он всегда желал ему перед уходом именно это. - Хорошо, - тот еще раз нагнулся, целуя в висок, и поднялся, направляясь к выходу, где обулся, накинул пальто и вышел из дома, сказав из прихожей: - Я ушел. - Давай, - шепнул Чуя. Тот его, наверное, не слышал, но главное – это сказать. Ему было не тяжело просыпаться вместе с Осаму, когда тот собирался на работу, ведь он потом опять закрывал глаза и проваливался в сон чуть ли не до полудня. На улице было серо и слякотно, но не холодно. Такую погоду Дазай любил, потому что она ассоциировалась у него с Лондоном, где он всегда хотел побывать… хотя, где он только не хотел побывать? Они с Накахарой не раз мечтали облететь весь мир. Хотелось накопить денег и поехать реально на край света – в Англию, Францию, Италию, а может в Перу – гладить альпак, или Колумбию – столицу бывшей дазаевской профессии. Но насчет Колумбии и Венесуэлы Чуя был против, ибо ебучего адреналина ему всю жизнь хватает. А вот мысль о поездке в Россию он поддержал, хотя Осаму от того же Федора наслышался о том, что лучше туда не ездить, не бывать и вообще забыть, что такая страна есть, потому что порой там хуже, чем в Венесуэле. Тем более, там не жалуют геев, тем более азиатов, тем более геев-азиатов, тем более, если еще и не знающих русский, ведь на том же английском там почти никто не говорит. В общем, да, решили, что они первым делом поедут в Англию. На работе все были сонные, но, благо, живые, что не может не радовать. Удивительно, но Осаму даже не опоздал, хотя это на него было похоже. Хорошо, за это синяки он точно не получит. У него вообще вся смена казалось игрой на выживание – получить как можно меньше пиздюлей от Куникиды, который очень любит придираться к мелочам. Тогда приходилось прятаться за железной спиной Ацуши, который пытался успокоить администратора, и ему это каким-то образом удавалось. Дазай вообще как-то раз не выдержал и расцеловал бедного паренька, отчего тот весь раскраснелся и, как всегда, ушел в лес из стеллажей, пытаясь избавиться от этого странного ощущения. - Ну, Ацуши-кун! Куда же ты? Постой, я тебе еще ребра не сломал в объятиях! - Прошу вас, Дазай-сан, не надо! – он отмахивался от него шваброй и пытался хоть как-то убежать от Осаму, у которого, похоже, просто ломка по нежностям. - Не строй из себя жертву насилия! - Но я сейчас именно так себя и чувствую! – возмущался он, затем уронил швабру и убежал прятаться. Спустя пять минут Осаму его все-таки нашел. - Не-е-е-ет! - Кис-кис-кис! – Дазай налетел на него и стал щекотать, почему тот задергался, пытаясь вырваться. - Я Куникиде-сану на вас пожалуюсь! - Пф… напугал… - Тогда вашему парню! - Хорошо-хорошо, ладно, - он наконец-то перестал его щекотать и поднялся, отправляясь к кассе. Только-только Ацуши расслабился, как тот резко повернулся, схватил его за шею и опять чмокнул в щеку, отчего Накаджима снова залился краской и достал телефон: - Ну всё, Дазай-сан, вы напросились… Ровно через пятнадцать минут рабочего времени Осаму поступил звонок от Накахары, а странно, ведь он обычно просто что-то пишет, значит, дело срочное. - Да? - шизофреник поднес телефон к уху, дабы узнать, с чего это вдруг возлюбленному понадобилось его беспокоить. - Ты зачем пацана доебываешь? – голос Чуи был злобный. - Ну… я… - Ты охуел? Тебе пизды давно не давали, скумбрия?! - Да я просто хотел его поблагодарить и чмокнул в щечку вот и всё… - Я тебя, блять, так в щечку, сука, чмокну! Ты у меня полгода будешь с бинтованным ебалом ходить, мудопляс суицидальный! - Н-ну… прости, прости, обещаю, что буду теперь целоваться только с тобой! Я же без всякой пошлоты, шутки ради! - Вот и я шутки ради выкину тебя со второго этажа! Чтобы мне больше не поступали жалобы на тебя! - Откуда вообще у Ацуши твой номер? - У меня не его номер. - А чей? - А не скажу, живи с этим! - и разговор прервался, почему у Дазая в голове возник когнитивный диссонанс. Остаток дня он очень обиженно поглядывал на Накаджиму, который явно был доволен своей выходкой. И кто бы мог подумать, что у такого ангелочка есть, оказывается, тузы в рукаве? Может, он еще и… - Да чего? Я что, специально что ли?! Почему ты мне вообще звонишь, когда я на работе?! – внезапно Ацуши поступил телефонный звонок, который поверг в шок почти весь персонал, который считал его довольно скромным. С кем. Он. Так. Говорит?! – И не хочу слышать… Нет, не занят! Отлично! Чего?.. Да хватит харкаться! Да что… да где твой ингалятор!? Где ингалятор, спрашиваю?! Конечно, не слышишь, ты же кашляешь, как свинья! Ингалятор возьми! Наконец-то… - он тяжело выдохнул и, кажется, вспотел даже, - Сегодня вечером? Хорошо, целую! – и он повесил трубку. - Ацуши? – появился внезапно Дазай. - А! – он даже подпрыгнул, испугавшись. – Что такое, Дазай-сан? - А с ке-е-ем это ты болта-а-аешь? – тот стал медленно к нему приближаться. - С-с… парнем своим, а что? - А как его зову-у-ут? - Зачем вам это знать? - Случаем, не Рюноске? - Ч-что?! – он не выдержал, оттолкнул от себя Осаму и отвернулся. – Откуда вы всё знаете? - Да так… мы как бы с ним знакомы… с ума сойти… как ты его соблазнил? - Я не хочу с вами это обсуждать! – закричал Ацуши и ушел, оставляя смеющегося Дазая одного. Да, он любил свою работу в книжном из-за таких вот погонь между стеллажей, из-за запаха книг и даже из-за замечаний Куникиды, которые скорее забавляли, чем раздражали. Что-что, а с коллективом ему действительно повезло. Хорошо, что со своей болезнью и вынужденным приемом лекарств ему можно работать. Особенно радовало общение с разными людьми, которые порой нуждались в выборе литературы. Но случайно он наткнулся на посетителя, которого никак не ожидал встретить. Именно сегодня, когда Осаму перешагнул порог книжного магазина, переоделся и окончательно заступил на свой пост, ему посчастливилось опять поиграть на нервах администратора, почему тот и отправил его сортировать книги на полках, дабы всё стояло ровненько. Он больше всего не любил это занятие, но перечить руководителю – себе дороже. В общем, парень, борясь с полнейшим нежеланием работать, наконец-то проследовал к полкам, начиная четко по алфавиту расставлять книги. Он бы мог сказать, что у него не получится, что он всё напутает, но такое его вранье вскрылось очень быстро, ведь, вообще-то, на работе Дазай привык быть аккуратным. И вот, расставляя книги на полках, он, задумавшись о своих делах, не заметил, как некто, до этого рассматривающий книги, внезапно ухватился за его запястье. - Какие красивые руки, - тихо говорил бархатный голос, и Осаму медленно повернул голову, встречаясь взглядом с алыми очами посетителя. Этого человека он узнал сразу, потому что такая внешность бросается в глаза – белое одеяние, длинные светлые волосы и завораживающий взгляд, таящий в себе что-то недоброе, хотя на первый взгляд этот человек казался ангелом, сошедшим с небес. Это был тот самый Коллекционер, с которым когда-то болтал Чуя еще на выставке в террариуме. Он нежно обвил своими длинными пальцами с черными ногтями тонкое запястье Дазая, заглядывая параллельно будто в душу шизофреника. Тот не знал, что ему делать, ведь в такой ситуации он впервые. Нет, он не стал одергивать руку и вообще не стал шевелиться, потому что это не в его стиле. Парень просто стал наблюдать за действиями мужчины и тем, как тот второй рукой ухватился за его ладонь, ласково проводя пальцами по коже. - Такие руки бывают только у человека искусства, - он поднес его ладонь ближе к лицу, принимаясь рассматривать линии. – Вы играете на чем-нибудь? - Да, - всё, что смог выдавить из себя Осаму, - на фортепиано. - Невероятно прекрасные руки, кажется, такие хрупкие и тонкие пальцы, - Коллекционер продолжал ласкать его ладонь, дотрагиваясь до каждой линии. - Ну, вам так только кажется, - усмехнулся тот, припоминая, на что эти руки способны. Тот улыбнулся и поднес его ладонь ближе к лицу, параллельно заглядывая в глаза Дазая со всей своей лукавостью и долей похоти. Мужчина, не переставая гладить пальцы, прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, задерживаясь на несколько секунд и нехотя отлипая от нее. «Ебучий случай», - подумал парень. Осаму чуть приоткрыл рот и тихо выдохнул, наблюдая такое раскрепощенное и наглое действие в свою сторону. Нет, он не растерялся и ему не снесло крышу, ведь нейролептики, в комплекте с его болезненным равнодушием, не дали образоваться внутри этому иногда противному ощущению, когда красивый мужчина целует тебе руку. Да, мужчина красивый. Да, поцеловал и очень пошло, но Дазай наслышался от Накахары об этом человеке, поэтому совершенно не удивлен такой странной выходке, разве что он не знал, что можно сказать в такой ситуации и просто улыбнулся уголком губ, также не отрывая взгляда от наглеца. - Таких рук мне не хватает. Я бы очень хотел, чтобы эти руки играли мне на фортепиано. - Только на фортепиано? – наигранно грустно усмехнулся Осаму. А это забавно - говорить с подобным человеком. - А ты бы предпочел что-то еще? – в глазах посетителя заиграл новый страстный огонек. - Может быть, - улыбка парня стала еще шире. Он, конечно, не собирался поддаваться, но просто от того факта, что к нему подкатывают, Дазай не мог остаться равнодушным. - Так, значит, Дазай, - прошептал Коллекционер, обращая внимание на бейджик парня. Он отпустил его руку и подобрался ближе к лицу, проводя пальцем по подбородку Осаму. Тот был спокоен. – Ты любишь удовольствие? - Вы даже не представляете, как, - желанно говорил продавец. - А если я предложу тебе удовольствие, которое еще и оплачивается? - М-м-м, - ему всегда было интересно, каким образом происходят подобные сделки, - боюсь, что мой парень этого не одобрит. - Твой парень недавно сам не смог противиться своим желаниям. Причём бесплатно, - мужчина наконец-то почувствовал это наслаждение от некого возмездия. Ощущение, что он сейчас берет и снимает маски со всех на этом вечере иллюзий. Он пододвинулся ближе к парню, лицо которого стало серьезным и немного взволнованным, а затем прошептал на ухо. – Завидую тебе. Чуя сейчас еще более страстный, чем раньше. Затем Коллекционер снова отдалился, замечая, как Дазай нервно сглатывает. Нет, он не был в ярости, парень был растерян и сейчас очень надеялся, что это всего лишь вранье, шутка. Он просто хочет поссорить его с Накахарой, конечно, тот бы не стал ему изменять, нет. Осознав это, Осаму еще раз улыбнулся, а затем сам коснулся его ладони и подобрался ближе, чтобы так же ответить шепотом: - Вот и завидуйте, ведь к Вам он больше не вернется. Кто вообще захочет к Вам возвращаться? К человеку, который видит ценность только в грязи, - тут и лицо мужчины приобрело другой характер, и это дало Дазаю понять, что он еще не растерял хватку, – Открою вам такой секрет: то, что мы имеем в этой жизни и есть наша жизнь. Ваша жизнь – грязь, и сами вы – грязь. И когда вы наконец-то посмотрите в зеркало, спустя год или два, вы увидите эту грязь в своем отражении и поймете, что это всё не имело смысла, - он отодвинулся. В глазах был настоящий огонь. Вот оно – давно забытое чувство превосходства над остальными. – Советую переосмыслить свои поступки, пока не поздно, хотя… - он отошел от мужчины, лицо которого было каменным, он явно чувствовал себя некомфортно, потому что понимал, что Осаму прав. – Раз вы в своем уже довольно деловом возрасте предлагаете мальчикам спать за деньги, то о чем я вообще?.. Так вы будете что-то покупать? – спросил он, кинув безмятежный взгляд на посетителя. - Я уже сказал, что хочу купить, - улыбнулся тот, - но, думаю, придется поискать в другом месте. Тут Коллекционер развернулся и быстро зашагал в сторону выхода, не поворачиваясь. Когда он покинул стены магазина, Дазай не выдержал и ударил кулаком по шкафу, пытаясь избавиться от этого неприятного чувства внутри. Этот разговор хоть и обернулся в его пользу, а оказался очень токсичным, особенно потому, что мужчина назвал Накахару изменником, а теперь думай – правда это или ложь. Надо будет серьезно поговорить с Чуей об этом человеке, потому что, если эти преследования продолжатся, Осаму не выдержит, ему такой балласт в виде садиста-извращенца не нужен. Им не нужен. Остаток дня был напряженным, и все остальные коллеги тоже эту резкую перемену в Дазае заметили, но не стали его расспрашивать, мало ли как он отреагирует, поэтому парень работал в тишине. Пару раз Ацуши пытался растормошить его, принося кофе, дабы хоть как-то порадовать внезапно грустного коллегу. Тот улыбался и благодарил, но все равно был опечален. - Дазай-сан, всё хорошо? – решил все-таки спросить он. - Да, всё отлично, просто устал. Накаджима присел рядом и как-то недоверчиво взглянул на него, будто оценивая. - Я… может, я все-таки могу как-то помочь? - Нет, прости, но тут ты вряд ли поможешь… хотя… что бы ты сделал, если бы тебе изменили? - Изменили? – Ацуши задумался, пытаясь представить подобную картину, хотя ему это давалось с трудом. – Спросил бы, почему. Осаму потер лицо ладонями и тяжело выдохнул, заглядывая в кружку с кофе. - А что потом? - А потом… я бы, наверное, обсудил этот вопрос, чтобы окончательно разобраться в причине и понять, что не так в отношениях, ведь просто так изменять не ходят… Шизофреник взглянул на парня. А все-таки хороший он друг. - Хорошо, - всё, что ответил Дазай, начиная расставлять все свои мысли по полочкам, - я подумаю об этом. - Если… если вдруг вам покажется, что Накахара вас не любит, то я в этом очень сомневаюсь, - парень поднялся, потягиваясь. – Мне кажется, что такой человек, как он, не стал бы просто так приходить в магазин, просить за вас и писать мне каждый час, чтобы удостовериться, что с вами и правда всё в порядке. - Он серьезно так делает? – шизофреник наконец-то улыбнулся. - Да, только я вам об этом не говорил, - и Ацуши наконец-то удалился, оставляя Осаму наедине со своими мыслями. Когда он собрался и покинул магазин вечером, то уяснил для себя три вещи: Чуя его любит, Чуя его не оставит, и Чуя, походу, его не отпустит. Поэтому он шел совершенно уверенный в том, что Накахара ему, конечно, не изменял, но… вдруг изменял? Да нет, конечно, нет, какие-то глупости! Парень шел по влажному тротуару, закутавшись в шарф и курил, несмотря на то, что вообще обычно не берет с собой сигареты. Да, от такого не только закуришь, но еще и убьешься где-нибудь случайно, чего ему очень сейчас хотелось, хоть и понятно, что нельзя. Надо всё выяснить. Когда он подошел к дому, то внутри горел свет, хотя к этому времени Чуя уже перестает разбираться и успокаивается на кровати, принимаясь рисовать или читать, почему свет горит только в комнате, а тут, получается, еще и в коридоре. Дазай поднялся по ступенькам и открыл дверь, шумно выдыхая и принимаясь разматывать шарф. - Я дома! – выкрикнул он. От этой странной фразы ему когда-то приходилось отвыкать, а сейчас она опять плотно засела в его голове, и это было даже приятно, ведь он знает, что его здесь ждут. Хлама вокруг поубавилось, и на стенах в коридоре появились новые узорчатые картиночки, которые рисовал Чуя. Осаму настоял на том, чтобы его творчество висело в прихожей. Тот хоть и сомневался в их качестве, но перечить этому шизофренику невозможно, поэтому ничего ему не оставалось, кроме как согласиться. - Привет, - послышалось из комнаты. Дазай снял с себя пальто и разулся, проходя в комнату и по привычке облокачиваясь о дверной проем, который теперь был закрыт довольно необычной желто-оранжевой шторкой, что им обоим очень понравилось, да и вообще, в целом, дом за эту неделю сильно поменялся. Накахара сидел на кровати и разбирался с какими-то бумажками. Точно! Огай же свалил на него часть своей бумажной работы, поэтому он теперь как бы получает зарплату не за просто так. Но, когда он увидел Осаму, то отодвинул все и подскочил, обнимая парня за шею и целуя. - Осаму, - начал он, - мне тут… надо кое-что тебе сказать, а точнее, показать. - Да? Я тоже хотел кое-что рассказать тебе. - Эм-м-м, я думаю, это подождет, потому что… это важно, в общем, - он подошел к столу, забирая оттуда какой-то конверт, - ты сядь лучше, - Чуя подошел к нему, достал из конверта довольно большой лист и протянул это письмо Осаму, - читай. Дазай обратил свой взор на письмо. Почерк был очень знакомым, и он определил его сразу же. Прочитав пару строк, он понял, что ему становится нехорошо, а сознание медленно начинает уплывать, поэтому читать шизофреник больше не мог и оторвал свой взор от листа, хватаясь за голову и падая на кровать. - Осаму! Черт… - Чуя подбежал к нему и начал шлепать по щекам, но стало ясно, что парень реально теряет сознание. – Ты слышишь меня, ублюдок?! Тот не отвечал, ему становилось плохо, на мозги давило головокружение, и лицо совсем побледнело. Собственное дыхание практически не ощущалось, и он не мог даже понять, как это произошло. Решив, что так дело не пойдет, Накахара добежал до аптечки, размотал марлю и херанул туда нашатыря, потому что иначе он может так вырубиться и при следующей попытке прочесть письмо. Вернувшись, парень поднес марлю к его носу, почему тот сразу же пришел в более-менее ясное сознание. - Чуя… убери это письмо… - Нет, ты его прочтешь, - говорил он, поднимая листочек с пола и снова показывая Дазаю. - Ты… читал его? - Да, Осаму, я его читал. - Тогда зачем? - Чтобы ты наконец-то понял и объяснил всё мне. Шизофреник смотрел невинным детским взглядом, ему было стыдно за собственную жизнь и то, что он врал не только всем вокруг, но и себе, поэтому это письмо казалось ему самым страшным, что есть в его жизни. - Я не могу… - Тогда я прочитаю его вслух. Тот не стал перечить, потому что понимал, что от Накахары просто так не отвертеться. Он заставит его осознать это. Чуя отдал кулечек с марлей Осаму, дабы тот, если что, не вырубился снова, а затем развернул листок, начиная читать: - «Дорогой Дазай, мы окончательно закончили с оформлением дома на тебя, поэтому с превеликим удовольствием отдаем его в твои руки. Надеюсь, что ты будешь хотя бы иногда тут прибираться и нормально есть. Прости, что не сказали тебе о том, что уезжаем и куда уезжаем, мы просто хотим, чтобы ты понял, насколько сильно мы доверяем тебе и надеемся, что ты все-таки сможешь хорошо устроиться в жизни. Мы оставляем тебе деньги, потому что хотя бы так сможем отплатить тебе за то, что ты был в нашей жизни. Мы с папой очень сильно тебя любим и хотим, чтобы и ты наконец-то полюбил нас. Не жалей о прошлом и двигайся только вперед, и ты обязательно найдешь свое счастье. Твои родители. Постскриптум: Кёка жива». Кто такая Кёка? – спросил Чуя, закончив читать. - Моя сестра… - говорил Осаму, лежа на кровати и пытаясь уловить каждое прочитанное Накахарой слово. Конечно, он знал, что его родители на самом деле живы, но не хотел признавать это. Не хотел, потому что не мог поверить. - Твои родители… они, получается, живы? – неуверенно спрашивал Чуя, откладывая письмо. - Да. - Почему? Почему ты сказал, что они погибли? – он подполз ближе, поглаживая Дазая по плечу, но тут он сорвался на плач: - Потому что они меня бросили! – закричал Осаму, закрывая лицо руками и начиная трястись. Накахара опустился перед ним, хватая за руки и целуя пальцы, чтобы хоть как-то его успокоить. – Они бросили меня! Я не знаю! Не знаю, почему! Мне стало страшно! Очень страшно! Я не знал, что мне делать! Дрожь прокатилась по его телу, а слезы ручьем потекли из глаз, он медленно начал холодеть, а потом вырвал руки из хватки Чуи и вновь закрыл лицо, начиная громко кричать, пытаясь избавиться от этой ужасной боли осознания. - Осаму… - тихо говорил Накахара, понимая, насколько, оказывается, сильной была его болезнь, и как, оказывается, больно ему было всю жизнь. Да, признать, что твои родители умерли проще, чем признать, что они тебя просто-напросто бросили. Проще признать, что ты не нужен сам себе, чем признать, что ты не нужен никому. Проще закрыть глаза, нежели смотреть в лицо своим страхам. Проще закрыться дома, нежели пригласить гостей. И так всю жизнь. Они закрывались от этих мыслей, закрывая и дорогу к себе, считая, что сами отворачиваются от кого-то, и в глубине души понимая, что на самом деле просто отвернулись от них. Это больно, очень больно понимать, что ты действительно никому не нужен, что всё в твоей жизни создано для кромешной пустоты, что никто не улыбнется тебе, не захочет выслушать и понять, а главное, что никто не станет тебя любить. Накахаре было знакомо это чувство. В его жизни это чувство было ложным, ведь он просто думал, что никому не нужен. А теперь, получается, всё наоборот. Оказывается, что всё это время никому не нужен был Дазай, а Чуя когда-то и сам так сказал про него. Эти мысли вызвали в нем такую огромную волну стыда, что нарцисс не выдержал и обнял рыдающего возлюбленного, припоминая это чувство ненужности и пуская слезы вместе с ним.

Он понимает его. Понимает по-своему.

***

За окном давно уже опустилась тьма, но сквозь светлые шторки проникал лучик света, который всё же озарял комнату, наполненную какой-то странной, обволакивающей атмосферой. Раньше эта комната была прибежищем угнетения, боли и страданий. Она была наполнена неправильными чувствами, ведь в ней обитал психически больной человек, который боялся порой выходить на улицу и разговаривать с людьми, пытался абстрагироваться от общества, пытался забыть всю ту боль, которую ему пришлось испытать в этой жизни. Спровоцированные самоубийства, конфликты с родителями, которые привели к их потере, наркоторговля и убийство – довольно короткая лестница, по которой Осаму шагал всю свою жизнь. - Когда я приехал домой тут так же не было ничего. Пустая комната, точно такая же, как ты её еще можешь помнить. Мне было так страшно возвращаться сюда, ведь тут меня не было практически месяц. Я отправился в Токио сразу после см… уезда родителей, поэтому, когда я вернулся, здесь всё было по-прежнему. Они лежали на кровати и не смотрели на эту полоску света. Перед их взором был белый потолок, лицезрением которого Дазай когда-то занимался один. Парни нажрались успокоительных: Осаму, потому что не мог не психовать, пытаясь принять себя нового, а Чуя за компанию, потому что всегда пытался прочувствовать каждый миллиметр ощущений своего возлюбленного. Они слегка поглаживали холодные руки друг друга, потому что на что-то еще сил не было, настолько сильно они закинулись. Сложно было порой поворачивать голову и открывать глаза, а перевернуться всем телом – вообще испытание. Однако они должны были выговориться, должны были рассказать друг другу обо всем, что так давно терзало их. Раз это можно сделать только под лекарствами, то так тому и быть. Дабы как-то разбавить эту угнетающую обстановку, Осаму включил на фон группу Enigma, если этот психодел вообще можно назвать группой, но они оба любили послушать эти странные композиции, и оба сейчас ощущали себя так же странно, пытаясь рассказать то, что никогда никому не говорили. - И что же ты стал делать? - Ничего, абсолютно ничего. Холод немного пробирал тела обоих, и прикосновения, такие тяжелые и еле ощутимые, тоже отдавали льдом, однако сейчас эти руки казались теплее самого жаркого пламени. Эти руки были родными. - А как ты… переборол себя? - Не знаю, как это вышло. Я захотел умереть и пошел покупать яд, но… что-то меня остановило. Я… я увидел семью. Обычное семейство: мама, папа, дети… Я посмотрел на них и… увидел что-то такое недосягаемое, и это показалось мне намного приятнее, чем смерть, это показалось мне чем-то таким теплым и прекрасным, что я сам захотел оказаться частью чего-то такого. Поэтому я решил взять и изменить всё в своей жизни, я решил послушать Рампо и устроился на работу в универ. - А потом? - Преподавал. Студентики меня любили хотя бы потому, что я был ненамного старше их, но… что-то очень такое неприятное произошло, я уже даже и не помню… в общем, я решил выброситься из окна. Вот. - Но ты остался жив. - Меня мой любимый второй курс с подоконника снимал, - Осаму улыбнулся и даже движение его пальцев приобрело новый оттенок. – Ха-ха-ха, а потом пришел директор, и… о, ками-сама, его лицо было та-а-аким краснющим! Он так долго на меня орал! Орал при студентах! Я улыбался, как дебил, и вообще его не слушал, мой второй курс стоял подле и тоже угорал с его криков и моего радостного ебала. Потом он меня за шкирку затащил в кабинет и… - ... Трахнул! – перебил его Накахара. Дазай переборол себя, отпустил его руку и защипал за бок, отчего тот стал чуть подергиваться и отпихиваться ослабевшими руками, смеясь и извиваясь. - Кусок извращенца! – смеялся Осаму, затем перестал щипаться, потому что откровенно говоря устал, и снова ухватился за любимую ладошку. - И протянул мне заявление на… - ... Еблю! - Ты заебал! – он снова потянулся к бочку Чуи, который уже инстинктивно закрывался руками, правда пропускал половину его щипков, но сам Дазай уже не мог двигаться нормально, поэтому успокоился еще быстрее. – Заявление на уход. Писал по собственному желанию и ушел прыгать с моста. - И как? - Ну… я не думал, что, прыгнув с моста, можно найти новую работу… Вообще, я не жалею, что тогда меня спас Ацуши, да и спасал потом… это порой даже приятно, когда тебя спасают, знаешь? Ощущение, что ты кому-то нужен. Мне кажется, иногда я именно ради этого чувства и пытаюсь умереть, чтобы… чтобы меня заметили, чтобы я знал, что… меня ценят, понимаешь? - Да, - Накахара крепче ухватился за его руку. - Мне очень жаль, что тебе приходится это слушать… - Нет, мне интересно знать, что у тебя на душе, точнее, мне это ведь нужно. Нужно понимать, что тебя так гложет и что ты чувствуешь. Я ведь… хочу быть тебе полезным. - Мне тяжело это говорить… - Я знаю, мне тоже тяжело, но я… я думаю, нам это необходимо. - Да, ты прав. На фоне играла песня «Gravity of Love», и парни, пересилив себя, умудрились развернуться друг к другу лицом, почему пришлось все-таки отпустить руки, но так даже лучше. Так они будут видеть лица и лучше понимать, что испытывали в какой-либо момент своей жизни, отражая чувства в рассказе вербальном и невербальном. Пока что они лежали, смотрели друг на друга и думали, какой вопрос будет следующим. Комната на секунду осветилась ярче, потому что мимо проехал автомобиль, свет фар которого проник внутрь, четче вырисовывая черты чужого лица. Не сказать, что у них было какое-то выражение, разве что интерес. Под большой дозой успокоительного сложно выражать свои эмоции и двигаться, да и они вообще удивлялись, как еще не вырубились, хотя в сон клонило. - Знаешь, Чуя, мне кажется, что всё вокруг оплетается невидимой клеткой, из-за которой нам так трудно дышать и чувствовать. Я не знаю, кто эту клетку поставил, но я буквально постоянно ощущаю на себе эти холодные прутья неволи, будто это клетка мешает мне жить и владеть собой, она вселяет в меня страх, из-за которого я делаю страшные вещи. Мне так плохо, мне кажется, что единственный выход из клетки – это смерть, мое сладкое освобождение, отдых, чувство, когда я перестану ощущать это жгучее и неприятное ощущение… я так больше… не могу… - Осаму, всё хорошо, - Накахара все-таки дотянулся пальцами до руки Дазая, снова принимаясь гладить, ведь он знает, что шизофренику это порой необходимо. – Ты ведь умеешь взламывать замки? - Да. - А у каждой клетки есть замок. Просто взломай его и всё. - Но… как? Я ведь его не вижу и… не знаю, как это сделать. - А ты просто подумай, что может освободить тебя от этого чувства? Парень отвел свой взгляд, принимаясь обдумывать ситуацию, дабы понять, что именно поможет ему выбраться из этой клетки, как освободиться от прутьев. Тогда он стал припоминать те отрывки, при которых он чувствовал, как эта дверь открывается. А открывается она, когда Дазай кого-то убивает. - Убийство, - шепнул он, - это чувство, когда ты понимаешь, что ты убил человека я… я не чувствую прутьев, я чувствую такую… странную свободу и… когда кто-то умирает. Это неприятно, но только так я освобождаюсь, только так я ощущаю… это… неправильно, но… ты должен знать. - Ты осуждаешь себя за это? - Нет, я себя за это ненавижу. Накахара подполз еще ближе к нему и провел рукой по озябшей щеке Осаму, чувствуя, как тот покрылся легкими мурашками. - Ты знаешь, Осаму, был такой страшный мужик в Древней Индии, и звали этого мужика Ангулимала. Его имя переводится, как «ожерелье из пальцев», наверное, потому, что его учитель в качестве платы за обучение попросил тысячу пальцев, думая, что этот ублюдок не принесет ему столько. И он убивал, знаешь, убивал толпами. Ему не было их жаль, это было, как хобби, что-то обыденное. - И… ты хочешь сказать, что это нормально? - Нет, конечно. Когда он собрал уже девятьсот девяносто девять жертв, то ему оставалась лишь одна. Тогда, его-то и захотел увидеть Будда, однако, мать Ангулималы пошла к сыну предупредить его о приходе монаха, и, когда она уже была рядом, он захотел убить её. Тут-то и появился Будда, почему и Ангулимала передумал, решив убить его. Но когда он пошел за Буддой, то просто не смог его догнать, кричал, чтобы тот остановился, а тот и ответил: «Я уже остановился, остановись и ты». - А он что? - А он не понял, почему Будда и пояснил ему, что тот должен перестать убивать. Так Ангулимала и присоединился к нему, став одним из лучших учеников. - У него… вышло стать хорошим? - Он прошел очень-очень-очень много страданий, но видел в этом искупление. Но… ты не убил тысячу человек, Дазай, и ты уже достаточно настрадался, поэтому только тебе решать, когда остановиться. Тот снова опустил взгляд, обдумывая всё это. Накахара опять показывает ему этот странный мир, показывает, как ориентироваться вокруг. Как же он ему дорог, кажется, что Чуя может всё, а может… Чуя и есть его ключ? Осаму посмотрел на него, ощущая внутри какой-то невероятно приятный трепет. Он, собравшись с силами моральными и физическими, подполз к нему, дотронулся до лица и сладко поцеловал и губы. Да, он чувствует. Он чувствует, как прутья клетки расходятся, как дверь открывается, и он чувствует эту свободу, которую никогда не ощущал просто так. - Спасибо, - шепнул Осаму, отлипая от него. Чуя погладил его по щеке и еще раз чмокнул. Казалось, когда он целует его сам, то клетка вокруг вообще ломается. - Я рад, что… могу тебе помочь. Это я должен говорить тебе "спасибо". Я был заперт в своем маленьком мирке-квартире, а ты стал меня выскребать оттуда. - И тебе нравится результат? – усмехнулся Дазай. - Невероятно нравится. Я просто тащусь от того, что ты такой псих. - Боже… радоваться тому, что твой парень не отличает люстру от утюга… - Ч-чего? – выражение лица Накахары стало непонимающим. - Вот видишь, какую хуйню я несу? Нарцисс вновь улыбнулся. - Нормальный, здоровый бред. - А есть нездоровый? - Конечно… нездоровый это тот пиздец, которым ты страдал до встречи со мной. - А сейчас лучше? - А как ты думаешь? Они оба стали серьезны. А правда, Осаму не задумывался, стало ли ему лучше, хотя… ответ был очевиден. - Чуя, - шизофреник вновь заулыбался, - ты ведь знаешь, почему я зову тебя солнцем? - Нет, - ему было странно говорить на такие сопливые темы. - Потому что мои галлюцинации, как облака, а когда ты светишь рядом со мной, то тебе удается их разгонять, делая мой разум ясным. - Ну… хватит… это… не правда. - Это правда, Чуя, - улыбка пропала, и Осаму говорил уверенно. – Когда ты появился в моей жизни, я всё реже стал видеть Смерть. Последний раз мы видели её вместе, и больше она не появлялась. Она мне даже не снится, хотя я каждую ночь боюсь её снова услышать. - Да, я знаю. - Прости, что тебе приходится спать с краю, а мне у стеночки… просто правда… я реально боюсь, что она меня утащит! Накахара улыбнулся. Да, когда Дазай говорит это с таким серьезным лицом становится жутко, но что с ним теперь поделать? - Да мне нравится защищать тебя. - Ты ж мой рыцарь! – Осаму было лень подползать к нему, чтобы целовать в щеку, поэтому он просто погладил его по руке. – О, моя любимая песня. - Эта? – он стал прислушиваться. Играла «Principles Of Lust». – Потому что там девка стонет на фоне? - Да, - улыбнулся Дазай, - ну и еще просто красиво и… успокаивает. - Не думал, что музыка тебя успокаивает. - Я обожаю церковные песнопения, ты знаешь? Просто потому что удается очистить разум… не знаю… я люблю музыку, но когда играет какой-либо один инструмент становится так… классно… Он прекратил говорить и пошло посмотрел на Накахару, когда голос женщины на записи действительно стал резким, и она начала стонать. - Ч-что? – Чуя улыбнулся, такие вещи его смущали. Дазай символично закусил губу, не переставая пилить возлюбленного пошлым взглядом. - Я хочу тебя раздеть, - сказал он. - Зачем? - Просто, потому что хочу, - Осаму потянулся рукой к его животу и залез ему под футболку, приподнимая. Накахара, хоть и не ощущал должного возбуждения, а все равно тяжело выдохнул. - Тогда нам… станет совсем холодно… - он убрал от себя его руку и стал приподниматься. Господи, какой же это кошмар! Он ослабел настолько, что собственные руки даже в совокупности с коленями еле-еле держались. Парень не смог устоять и плюхнулся лицом в подушку. - Всё хорошо? - усмехнулся Дазай, чуть приподнимаясь и усаживаясь. - Всё… заебись, - задыхающимся голосом выдавил из себя Чуя и перевернулся на спину, так же приподнимаясь. Затем он оттолкнулся, сев окончательно, и мелкими, поступательными движениями, с помощью рук, пополз к краю покрывала, разворачивая его. Затем он плюхнулся снова. - Тебе помочь? – всё не унимался Осаму, хотя такие непонятные и интересные движения парня его забавляли. - Нет, я сам, - настаивал Накахара, а затем начал переваливаться с задранного покрывала и одеяла на простыню, освобождая их. Да, только так можно было это сделать, другой способ он бы просто не осилил. – Твоя очередь, - сказал он, отпихивая одеяло в сторону Дазая. Тот ничего не сказал и сполз ниже, после так же переваливаясь с одеяла на покрывало. Пара секунд таких ленивых, но сейчас невероятно тяжелых, упражнений, и Осаму схватили руки Чуи, который сразу же прижался к нему. Кажется, сейчас он еще приятнее, чем раньше. Дазай повернулся к нему лицом, и нарцисс начал расстегивать ему рубашку, оголяя бледную грудь. После того, как он расстегнул её, пришлось все-таки кое-как подняться, усаживаясь на кровати. Нервно дыша от такого напряжения, они казались возбужденными, начиная раздевать друг друга. Накахара стащил с него рубашку окончательно, а тот всё же поддел его футболку и стянул. Оттого, что Чуе пришлось довольно сильно напрячься, он не выдержал и упал прямо на голую грудь возлюбленного, отчего тот тоже завалился, но это сыграло только на руку. Нарцисс вновь приподнялся. - Фу-у-ух, - выдохнул он, заглядывая в глаза слабо улыбающемуся Осаму, который лежал и ждал, когда тот предпримет что-либо еще. Тогда Накахара, не задумываясь, принялся расстегивать ему ремень. Для того, чтобы снять с Дазая штаны, шизофренику пришлось нереально напрячься, и он аж весь покраснел, пока пытался элементарно поднять зад. Когда штаны наконец-то преодолели это препятствие, то оба залились смехом, таким тихим, потому что эмоциональность сейчас у них была на весьма низком уровне, хотя подобное действительно казалось забавным. Любой бы подумал, что они просто или в жопу бухие или обколотые, но тут всё было намного хуже. - Ну что? Дубль два? – усмехнулся Чуя, поддевая резинку его трусов. Осаму снова тяжело выдохнул: - Я не смогу, Чуя, раздевайся без меня! - Но мы обещали идти до конца вместе! - Чуя, меня уже не спасти! Я обречен остаться здесь, в этой позе поперек кровати, со свисающей вниз головой! Похорони… - могло показаться, что он остановился, чтобы наигранно отдышаться, но нет, он действительно устал. – Похорони меня… без трусов! - Ну нет, дружочек, я это просто так не оставлю! – он, собрав все силы в кулак, максимально спустил его трусы. – Давай, переворачивайся. - Я не могу… - Ты всё можешь! - Я… я вырубаюсь! - Нет! Дазай! – его голос стал настолько драматичным, будто он сейчас разрыдается. – Я прошу тебя, умоляю! Пожалуйста… не вырубайся! - Это… выше моих сил… Чуя, пообещай мне… - Что? - Пообещай, что ты разденешься до конца, - сказал Осаму, еле-еле разлепляя глаза. Накахара сглотнул, а затем сдвинул брови и как шлепнул Дазая по ляжке, что тот аж взвизгнул и дернулся. - А ну переворачивайся на живот! - Хорошо-хорошо, - шептал тот, и все-таки перевернулся, не без помощи Чуи, конечно. И вот, наконец-то трусы слетели с него, оставляя Осаму в одних носках, которые потом тоже полетели на пол. - О-о-о да, - прошипел нарцисс и шлепнул его по заднице, отчего Дазай даже слегка смутился. Его вообще смущало, когда Накахара включает в себе этот режим вожделения, хотя сейчас опасаться нечего, они явно не в состоянии. - Н-ну всё, хватит, - он кое-как поднялся на локтях и подполз к подушке, пока Чуя, решив пожалеть шизофреника, упал рядом и стащил с себя штаны с трусами. – М-м-м… ты лишил меня удовольствия лишний раз тебя облапать! - Ты и так можешь трогать меня сколько захочешь, - усмехнулся тот, приближаясь и закидывая на спину Осаму руку, начиная нежно поглаживать позвонки. – Итак, что еще ты хочешь обсудить? - Хм… - раз уж они зашли за откровения, то самое время спросить о самом сокровенном: - Как ты… ну… понял, что по мальчикам? - Хм, - тут и Накахара задумался, не самая лучшая тема, - да просто… странно чувствовал себя в раздевалке, - усмехнулся он, а потом стал серьезным. – Очень странно. - А как ты… первый раз оказался с парнем? Это был Коллекционер? – он решил сразу не начинать разговор о том, что видел сегодня его бывшего хозяина. - Нет, это был не он. Но это тоже было отвратительно, - Чуя улегся на бок, лицом к Осаму и прикрыл глаза. - Почему? Расскажи, мне интересно, - тот лег в такую же позу, но не переставал наблюдать за возлюбленным. - Ну, - он все-таки открыл глаза, однако не нашел в себе силы смотреть на Дазая. – Наверное, потому, что это было… с моим отчимом. - Что, блять?! – шизофреник аж поднял голову, будучи в шоке. – К-как?! Просто, блять, как?! - Ну, как-то… - он был довольно спокоен, хотя, обычно, когда Чуя выглядит спокойным, ему тяжелее всего. - Как вы к этому пришли? - Просто, - он сделал глубокий вдох. – Мне было семнадцать. Мать тогда работала в ночь, а мой отчим, как всегда, нажрался, в общем-то, как и я. Прихожу я домой бухой, иду в свою комнату и сажусь дрочить. Ну и… - он улыбнулся, потому что ситуация очень идиотская. – Он зашел. - И… и что же? – Дазаю было жутко интересно. - Ну и… что-то мы с ним поорали друг на друга, а потом он спрашивает: «Может, ты еще и педик?», ну а я… сказал, что да. И… там дальше началось… - Что?! Что началось?! – Осаму подвинулся ближе, желая узнать подробности. - Что-что? Он достал свой хер и предложил отсосать. - А ты? - Ну а я был бухой и с недотрахом. - И что же? Ты… - Да, я ему отсосал, - он наконец-то посмотрел на него, в глазах читался какой-то странный стыд, несвойственный ему. Он будто стеснялся своего прошлого, но не жалел об этом. У Дазая вот на лице была довольно странная и пугающая улыбка. Да, он понимал, что это правда отвратительно, но в этом явно был некий шарм. - А что… было дальше? – не унимался он. - А дальше… мы с ним часто трахались. Иногда даже когда мать была дома. Он приходил ночью ко мне в комнату и ебал. - Ты… не думал обратиться куда-то? - Зачем? Меня всё устраивало. Да, я понимал, что это неправильно, но ты же знаешь, что я гребанный извращенец и мне просто… нравилось трахаться со взрослым дядей. Потом я, конечно, уехал в Токио, там приключения продолжились уже без него, хотя какое-то время мне не хватало этого морального урода. - Ты… любил его? Чуя снова сделал глубокий вдох. - Я никогда не любил парней до тебя. Видел в них исключительно друзей или партнеров, но никогда не объект, с которым можно быть… ласковым, что ли, чувствовать к нему нечто большее, чем просто желание. Не было такого, что хотелось заботиться и оставаться вместе. Я думал, что… было что-то подобное к Коллекционеру, но… он тогда мной не интересовался в этом плане. - А сейчас? - Что? - Сейчас он как к тебе относится? - Откуда я знаю? - Ну… он же продолжает тебя доставать. - Да, вроде, давно не появлялся. - А мне он сказал иначе. В горле у Чуи пересохло. Он посмотрел на Дазая своим диким синим взглядом и чуть отодвинулся. Тот заметил в его теле легкую дрожь, и это явно не из-за слабости. - Дазай, - голос его был тихим, но четким, он смотрел со всей чистотой, но скрытым страхом, - я изменил тебе. Взгляд Осаму не изменился, хотя он почувствовал, как внутри что-то сломалось и разлилось по холодному полу диафрагмы, заставляя оледеневшее сердце замереть. - Я… я не понимаю, Чуя… Накахара больше не мог терпеть эту страшную тишину. На фоне играла музыка, но казалось, что звуки где-то совершенно в другой вселенной. Он отвернулся и скорчил рожу, начиная давиться слезами. - Я изменил тебе с ним… недавно… - он упал лицом в подушку, закрываясь кулаками. – Я такой отвратительный… я не знаю, Осаму, я не знаю, зачем я это сделал. Я просто урод, просто моральный урод! Последняя сука, шлюха и мразь! Я недостоин такого человека, как ты, недостоин просить прощения, потому что меня нельзя простить за всю боль, что я тебе причинил! Я сейчас так понимаю твое чувство убить себя, потому что, если ты откажешься от меня после этого, то я… я действительно умру! Я не смогу так жить дальше… Боже… как же мне холодно, холодно, потому что горячее сердце в моей ледяной душе жить не может. И эта невероятная боль заставляет меня морально самоуничтожаться. Я заставляю себя делать то, что мне совершенно не надо и не ценю важные вещи… я не ценю тебя! – он весь заливался слезами и срывался на крик, настолько внутреннее отвращение к себе разрывало его изнутри. Он сейчас также ощущал миазмы внутри себя, проклиная свою красивую наружность. А ведь он пытался оттолкнуть от себя Дазая, пытался сделать так, чтобы тот его не знал, чтобы не ощущал этих ужасных мук. Но Осаму был спокоен. Он лежал рядом и наблюдал, как изменник заливается слезами, пропитывая ими белую наволочку подушки. Он кричал и отводил взгляд, хватаясь за простыню неловкими пальцами и дрожа. Сейчас он выглядел таким жалким, но беззащитным, наверное, чувство слишком сильной любви вызвало у Дазая такие мысли. Он протянул руку и погладил его по голове, отчего нарцисс замер и через несколько секунд посмотрел на него красными и удивленными глазами. - Дазай… - выдавил он из себя. - Я люблю тебя, Чуя. - Я не поним… - Я люблю тебя, - он говорил ровно и уверенно, а лицо его казалось равнодушным. – Да, я понимаю, что ты сделал. Да, это отвратительно. Я хочу лишь узнать, зачем? - Я… не знаю зачем… мне показалось, что он успокоится, если дать ему то, что он так хочет, поэтому… Но потом он сказал такое… - Что? – Дазай чуть пододвинулся. - Что он любит меня. - А ты его? - Конечно нет, я люблю только тебя и ни на кого тебя больше не променяю. Я… после того, как это случилось, я почувствовал это отвратительное ощущение, будто я весь грязный. Мне так захотелось быстрее к тебе, будто ты способен меня очистить, будто ты что-то такое светлое и прекрасное, и… Когда мы наконец-то остались вместе, я почувствовал, что именно в этом я нуждался всю жизнь. Именно в тебе. Мне так плохо, - он снова уткнулся в подушку, но Осаму не прекращал гладить его по рыжим волосам. - Это я виноват… не уследил за тобой. - Не смей обвинять себя! – Чуя резко повернулся, выкрикивая это. – Ты не виноват в том, что я такая мразь. - Я все равно прощаю тебя, потому что люблю. Накахара, еще сильнее разрыдался и подлез к нему, утыкаясь в шею. Дазай обнял его своими теперь теплыми руками, не переставая поглаживать, успокаивая. - Ты святой! – слышалось через рыдания. – Прости… прости… прости… - Всё хорошо, Чуя, ты сказал мне, а это самое главное. - Отруби мне член, если я снова пойду налево. Осаму усмехнулся и уткнулся носом в его макушку, целуя в лоб и удобнее укладывая ноющего нарцисса. Заиграла самая известная композиция Enigma – Sadeness, и, наверное, именно чего-то такого им сейчас не хватало, чтобы окончательно успокоиться, потому что боль внутри у обоих была настолько невероятной, что уместиться в одном сердце просто не могла. Поэтому они решили разделить ее на части, перекачать внутривенно друг в друга, наконец-то распрощавшись с недосказанностью, простить все свои ошибки. Будто исповедуясь, они возлагали на плечи друг друга ответственность за эти душевные раны, прощаясь со своим прошлым, забывая его, как страшный сон, и передавая судьбы друг друга в чужие, но такие близкие руки. Парни буквально чувствовали, как с этой рекой слез уплывает черная грязь, зараза, копившаяся десятилетиями в их душах, навсегда убегая прочь, оставляя за собой чистое поле, в котором они вдвоем будут лежать и смотреть на серое небо, лаская руки друг друга и ощущая, что внутри еще есть какая-то доля тепла. Накахара перестал рыдать и теперь только лежал, тихо дыша и прижимаясь к возлюбленному, будто боясь отпустить. - Как ты… узнал? – спросил он наконец-то. - Он пришел ко мне в магазин и предложил стать его игрушкой. - А ты чего? - А я послал его. Он мне намекнул, что вы с ним недавно встречались, но я… не хотел в это верить. - Понятно. - Прости, что не сказал сразу. - Нет, не смей просить прощения! Я теперь обязан тебе всем. Осаму поцеловал его в лоб и прижал крепче, гладя по спине. Нет, он не смог бы без него, поэтому и простил. Уж лучше с нарциссом-изменником, чем со Смертью-истеричкой. - Дазай, ты… меня уничтожишь? - Конечно, а ты меня? Накахара усмехнулся и приподнялся, заглядывая в глаза возлюбленному. - Считай, что тебе не жить. И они поцеловались, ведь, несмотря на всю еще оставшуюся грязь, любили друг друга так же сильно, как и ненавидели. Ненавидели они в себе эту гребанную слабость, которой всё еще не могли противостоять, но теперь были готовы с ней бороться. - Ты всё еще ненавидишь себя? – шептал Осаму. - Да, ведь я ужасен. Глупый и бездарный нарцисс. - Бездарный? Но ведь ты так хорошо рисуешь и даже деньги получаешь за это. - Ну, вообще-то, я уже давно не рисую на заказ. - М? – он посмотрел через плечо на Чую. – А почему? - Ох, это мой очередной идиотизм. - Почему? Расскажи. - Я… просто мне… порой делали небольшие замечания по поводу моих работ, и… я, видя эти замечания, очень сильно переживал. - Да ну, критика – это нормально. - Я знаю, что нормально, но… я не могу, меня до слез раздирало это чувство, что я неидеален. Это… ужасно, мне становилось стыдно и хотелось просто всё взять и удалить. Поэтому, в очередной раз, я просто взял и всё бросил, не выдержав этого напряжения. Дазай прислонил его к груди, прикрывая одеялом и снова лаская рыжие пряди. Он чувствовал, как Чуе до сих пор тяжело от этого. - Мне нравятся твои рисунки. Давай ты продолжишь рисовать для общества? - Я боюсь. - А ты не бойся. - Легко сказать. - Так же, как легко и сделать, - он улыбнулся и пригнулся, чтобы чмокнуть Чую в губы. – Ты сам говорил, что у нас всё хорошо и всё получится. - Да. - Так не подведи себя. Он улыбнулся, заглядывая в карие глаза, и обнял Осаму крепче. - Спасибо. И ему действительно нравилось, когда кто-то так внушает в него доверие, это порождало в нем такую же сильную мотивацию, как и печаль от злых слов в свой адрес. Накахара действительно был бесконечно благодарен Осаму за то, что он позволил ему снова почувствовать себя нужным и, главное, поверить в себя самого. - Дазай, неужели твои родители тебя так боялись? Что они… я немного не понял, что они писали про твою сестру, - они снова решили вернуться к обсуждению. - Да просто… у меня начинались припадки и попытки самоубийства, я был странным, поэтому они отдали Кеку, наврав мне, что она умерла. Я не знаю, зачем они так сказали, но, наверное, это правда звучит безобиднее, нежели правда. Она была такой милашкой. Мне кажется, что я больше всех в семье её ждал и хотел о ней заботиться. Помню, как не отходил от ее кроватки часами, она мне казалась такой удивительной. Но родители посчитали, что надо сосредоточиться на моих проблемах. Потом всё стало еще хуже, потому что умерла Тоши, и мне снесло крышу, я стал маньяком и не чурался поднимать руку и на родителей, почему они и уехали. - Ужас… - Мне так порой страшно за тебя. Вдруг мне опять станет плохо? - Но ведь ты пьешь таблетки. - А когда перестану? - А когда перестанешь, Хироцу выпишет тебе специальные укольчики, и ты будешь паинькой. - И… всё будет хорошо? - Осаму, у нас уже всё хорошо. Шизофреник улыбнулся и погладил Чую по спине, наконец-то успокаиваясь окончательно. Лекарства, вроде, потихоньку отпускали, но теперь хотелось спать. - Расскажи мне сказку, - попросил Дазай. - Ну… я не знаю никаких сказок. - А ты придумай свою. - Свою? - Ну да, я всегда так делаю. Накахара задумался. Какую он вообще может рассказать сказку? Про мирской пиздец и убийства? Ладно, почему бы и нет, раз Осаму просит. - Жили были два психа, и не было у них детей, и стояка не было, потому что их пичкали успокоительными, и, вообще, они жили в разных палатах – в соседних, - Дазай тихонько посмеялся и закрыл глаза, не переставая при этом накручивать на пальцы волосы Чуи. - Крыша у обоих ехала со скоростью света, мысли путались, да и себя они осознавали с трудом. Вокруг были лишь мягкие желтые стены и полная апатия. Единственное, что они слышали – голоса друг друга, разрывающиеся в истерике, - нарцисс приподнял голову, чтобы проследить реакцию слушателя, но тот расслабился и понять его эмоции было сложно. Вроде бы ему всё нравилось, поэтому Накахара продолжил: - Но вот однажды один псих услышал, как другой поет за стенкой. Тот не знал, почему ему приспичило петь, но другому стало так спокойно, что он поднялся ближе к окну, дабы слышать лучше. Эта песня казалась светом среди этих ебанных стен дурки, почему ему впервые захотелось с кем-то поговорить, а тот был и не против. Так они и беседовали - через стенку, пели друг другу песни и жили чужим голосом, - он расслабился, и погладил Осаму по плечу, чуть прикрывая одеялом, ибо тот уже дремал. - Но однажды у психа, который слушал песню, случился делирий - это когда происходит выпадение сознания с галюнами. Пришли врачи, стали приводить его в чувство и хотели было вколоть ему успокоительного, но тут за стенкой его сосед начал петь. Тот быстро пришел в сознание, и после они оба пошли на поправку. Вскоре их перевели в одну палату, так как оба перестали буянить, и, увидев друг друга, они влюбились еще больше. После их выписали, и психи жили долго и счастливо, и повесились в один день, - он вновь посмотрел на Дазая, тот мило улыбался, но глаз не открывал. Чуя подтянулся и чмокнул его в губы. – Конец. - Мне понравилось, - он прижал его к себе, окончательно расслабляясь. – Это хорошая сказка. Накахара усмехнулся. - Спасибо, я рад. - Я тоже рад. Рад, что ты у меня есть. Конечно, Чуя вложил частичку их истории в свою сказку, но почему бы не сделать её счастливой? Да, герои тоже пережили много дерьма, но в результате всё обошлось. Если даже их сказка не станет такой же хорошей, если что-то пойдет не так, может, один не услышит песню, а другой, возможно, и вовсе не запоет, главное – это верить, что всё будет хорошо, и впереди их ждет такое же безумное, странное, но счастье.