Симбиоз

Я никогда не спрашивал маму, почему папа такой, какой есть. Он был плохим и часто обижал нас, но я всё равно его по-своему любил, сам не понимаю, почему. Мама часто говорила мне, что нет смысла вдаваться в причины его действий, что он злой и странный. И это было правдой. Папа никогда не целовал меня на ночь и не желал мне удачи перед тем, как отвозил в детский сад, и мне там не нравилось хотя бы потому, что отец провожал меня таким непонятным мне взглядом, будто он меня презирает. Я бы очень хотел верить, что это не так. В саду было очень много других детей, но я ни с кем не общался. Они все какие-то злые и странные, я не вписываюсь в их компанию. К тому же меня часто дразнят рыжим. Я не знаю, почему вдруг цвет моих волос оказался оскорблением, но когда на этом зацикливаются, становится очень неприятно. Появляется чувство, будто я в чем-то виноват, но мне не суждено разобраться, в чем именно. Что делать с этим чувством – мне не понять, и, наверное, я не смогу это понять никогда. Обычно я ни с кем не общался. Воспитателям было все равно, и я понимал, что им нужно следить за другими детьми просто потому, что они непослушные, в отличие от меня. Я всегда был тихим: находил себе спокойный уголок, такой, где мне никто не помешает, садился и играл в одиночестве. Мне не было скучно, и я очень нервничал, когда ко мне подходили другие дети и что-то спрашивали. Сложно с ними разговаривать, потому что я не знаю, о чем. Я практически не общался со сверстниками и видел в них только каких-то диких и невоспитанных обезьян. Порой мне кажется, что во мне они видели какого-то пришельца, и мне это даже нравится. Нравится чувствовать себя особенным, не таким, как все. В саду было плохо, но дома было не лучше. Дома всегда или слишком тихо, или слишком громко, потому что мама с папой ругаются. Иногда они запираются в комнате, и мама начинает истошно кричать. Мне становится страшно, но я не решаюсь зайти. После таких вечеров я обычно вижу на руках у мамы множество синяков. Я не понимаю… неужели папа её бьет? Но за что? Я стал чаще об этом думать. Не мог что-то делать, когда они запираются, поэтому прислонялся ухом к стенке и слушал её крики. Они были невыносимы, мне было страшно, я плакал, но продолжал слушать, потому что иначе просто не мог. Как же мне хотелось подняться, забежать в комнату и сказать папе, чтобы он прекратил, но я понимал, что он сильнее меня, и что я ничего не могу с этим поделать. Больше всего в жизни я ненавижу это чувство безысходности – чувство, что ты ничего не можешь, что ты не в силах совладать с ситуацией. Когда мама переставала кричать, начиналась полнейшая тишина, и я замолкал, садился за стол и делал вид, что рисую, потому что потом, через несколько минут, кто-то заходил ко мне в комнату. Наверное, они хотели видеть мою реакцию; я не показывал, что меня это как-то волнует. Папа ничего не спрашивал, только смотрел, а потом закрывал дверь с громким хлопком. Он вообще был очень громким человеком: громко говорил, громко топал, смеялся, но мне это даже нравилось. Громкие люди обычно ничего не скрывают, хотя я бы на месте отца пытался скрыть свое истинное лицо, даже от родных, ведь нельзя вести себя так. Почему-то мне странно от того, что это понимаю только я. Когда мама уходила на работу в ночь, папа запирал меня в комнате и говорил сидеть тихо. Я снова садился рисовать, ведь обычно это помогает мне отвлечься, а отвлекать себя чем-то было надо. Спустя какое-то время я слышал, как открывалась входная дверь, и женский голос разбавлял тишину дома. Папа приводил женщину. Я не знаю, кто это, что она забыла у нас дома, но почему-то мне казалось, что папа её любит больше, чем меня и маму. Сомневаюсь, что он нас любит вообще. Потом я слышал её крики за стеной; они были не такие, как у мамы. Не знаю, как я прослеживал разницу, но она явно стонала одобрительно. Неужели ей нравится, когда её бьют? Или это что-то другое? Я не знаю. Папа никогда не говорил об этом со мной, будто думал, что я не знаю о том, что он приводит женщину, когда мама уходит. Конечно, лучше он бьет кого-то другого, а не маму, хотя я не понимаю, зачем бить кого-то вообще. Ему это нравится? А, может, я чего-то не понимаю? Нет… я не хочу об этом думать. Мне кажется, что это неправильно. Я не терплю этого отношения ко мне. Они думают, что я ребенок, а мне, вообще-то, уже пять, я достаточно взрослый, чтобы понимать – им все равно на меня. Бывает так, что мне не спится ночью; кажется, что за креслом кто-то прячется и хочет напасть. Мне очень страшно, я зову маму, но она лишь отмахивается и называет меня актером. А мне правда страшно, и я ничего не могу с этим поделать. Иногда папа начинает буянить, и мама уходит ко мне в комнату. Она садится на кровать и обнимает меня, начиная петь. Кажется, что так она успокаивает себя, а не меня. Мне уже давно все равно. Она никогда не смотрит мои рисунки, потому что ей не до этого. Маме надо готовить еду, убираться, а еще и работать. Я не знаю, зачем ей работа, и что она там делает. Она, вроде, дизайнер, но мне неизвестно, что это значит, и чем она занимается конкретно. А еще я так и не понял, чем занимается папа. Я не совсем понимаю, для чего люди работают, хотя вроде как за это дают деньги, а за деньги родители что-либо покупают. Никогда раньше не обращал на это внимания, приходя в магазин, но, оказывается, это важные вещи. Для меня важно рисовать. Можно я буду так работать? Недавно я познакомился с дядей Огаем, он переехал по соседству. Когда он пришел к нам в гости, папы не было, а вот с мамой он говорил так, будто они давно друг друга знают. Его жена мне не понравилась, я даже не запомнил её имени, а вот сам он был довольно приветливым, хотя этим как раз и не внушал мне доверия. Пока мама о чем-то болтала с его женой, он зашел ко мне в комнату. Удивительно, но это был первый человек, который сам попросил меня показать рисунки. Несмотря на то, что я не привык делиться такими вещами, я показал. Ему понравилось. Он похвалил меня. Меня кто-то похвалил. Это… было так странно. Мы долго разговаривали с ним. Я раньше ни с кем так не разговаривал. Мы болтали обо всем подряд, он спрашивал меня про сад, давал советы. Мне показалось, что, если он человек взрослый, то тоже должен работать. В результате он рассказал, что работает доктором. Это те, кто спасают жизни. Для меня это показалось странным, но ведь спасать жизни – это хорошо? Правда, делает он это за деньги, но делает действительно правильные вещи. Полезные. Дядя Огай потом часто приглашал меня к себе, хотя его жене это явно не нравилось. Меня это тоже смущало, но мама была не против таких моих посещений. У него всегда было весело, мы о чем-либо разговаривали, он угощал меня. Кажется, в такие моменты я забывал о том, что происходит у меня дома, чувствовал какое-то приятное и теплое ощущение, что меня кто-то ждет здесь и всегда примет. Я пытался найти какую-то причину приглашений, но не смог, он просто обо мне заботился, как бы странно это ни звучало. Как-то раз я решил спросить его о том, что меня уже давно интересовало. Я как бы знал о том, что такое смерть, но… не совсем понимал, как это воспринимать. Тогда я подумал, раз дядя Огай спасает жизни, то он точно должен знать, что такое смерть. К моему удивлению, он не обошел этот вопрос, как делала мама, он объяснил мне, что это. Оказывается, что смерть – это не просто сон, это полное исчезновение из жизни. То есть, ты никогда не проснешься и, более того, твое тело через какое-то время превратится в ничто. Всё это выглядит очень неприятно, по его словам, а сам процесс умирания обычно болезненный. От этих мыслей мне становилось страшно, но самое страшное я узнал потом. Оказывается, что человек может умереть не только от болезни или от старости, а еще и из-за другого воздействия. Например, один человек может убить другого. И тут я осознал. Я понял, чего именно хочет папа. Он хочет убить маму. Я никогда раньше так не пугался. Дядя Огай явно не ожидал такой реакции на моем лице и даже предложил воды, но я держался. Я чувствовал, как бледнеет моё лицо, а кровь закипает, но пытался этого не показывать. В последующие дни я постоянно думал о смерти, о том, как могу умереть я, ведь дядя Огай сказал, что это случается с каждым. Нет, я не боялся своей смерти, я боялся смерти мамы, я не хотел её терять, ведь она мне ближе всех, хоть и не смотрит мои рисунки и не разговаривает. Она обнимает меня вечерами и говорит, что всё будет хорошо, и мне этого достаточно. Как-то раз по телевизору я увидел девушку. Она лежала на полу с закрытыми глазами. Мама сказала, что эта девушка умерла, и тогда я понял. Я понял, как это – скорбеть. В моей голове проносились тысячи мыслей – кто она, за что её убили и почему? Она была такой молодой и красивой, мне было её жаль, кажется, мне бы папу не было так жаль, ведь он убийца, хотя еще не убил маму. Как же я боялся этого момента… Но мне стало еще страшнее, когда он попытался сделать это снова. Я сидел в своей комнате, когда услышал крики. Мне было очень страшно, я чувствовал, как трясусь и бледнею, но ничего не мог с этим поделать, ведь знал, что именно там происходит. И тут я не выдержал. Я выбежал из своей комнаты, распахнул дверь в родительскую спальню и увидел, как папа держит маму за кимоно и заносит кулак. - Нет! – выкрикнул я и подбежал к ней, закрывая её собой, пытаясь отцепить отцовские руки. – Нет! Нет! Не надо! Не убивай её, папа, пожалуйста! - Да отвали ты, ушлепок! – он отцепил руку, но заехал ею мне по лицу, поэтому я сразу же схватился за него, попадая в мамины объятия. - Как ты смеешь?! – закричала она, а затем не выдержала и потянулась за телефоном. – С меня хватит, я звоню в полицию! - Ты совсем с ума сошла?! – он снова схватил её, пытаясь выдернуть телефон. - Малыш, беги! Позови кого-нибудь! – закричала она, пытаясь сопротивляться. Первым делом я решил побежать к дяде Огаю, он точно поможет, однако, не успел я выбежать в коридор, как папа догнал меня и схватил за шиворот. Он что-то кричал, но я не слушал, мне было больно, потому что ворот футболки сильно душил меня из-за его хватки. - Или отпустишь его и свалишь по-хорошему, или я звоню в полицию! – кричала мама, стоя у двери. Ему не оставалось выбора. Он всё же отпустил меня, а мама подбежала ко мне, обнимая и целуя. Она спрашивала, где у меня болит и всё ли хорошо. Мне было так спокойно, ведь, получается, я всё это закончил. Да, я спровоцировал то, что папа уехал в результате – на следующий день, – но ведь это правильно? Я ни разу не жалел о том, что он уехал. Я не был для него чем-то важным, тот же дядя Огай заботился обо мне больше. К тому же я давно уже перестал верить в какое-то всем известное «семейное счастье» и наслаждался тем, что у меня есть хотя бы мама, которая меня точно любит и не оставит. А потом у неё появился новый муж.

***

Ацуши никогда так не радовался, что еще в школе занимался легкой атлетикой и до сих пор имеет привычку бегать по утрам, потому что неподготовленному человеку догнать Дазая просто невозможно. Вот и сейчас шизофреник бежал со всех ног чуть ли не в двадцати метрах от догоняющего его Накаджимы, у которого все равно заканчивались силы. Осаму бежал по еще испачканным улицам города прямиком в больницу, дорогу к которой он хорошо помнил. Он бежал и не чувствовал своих ног, не чувствовал усталости, хотя бежит уже минут восемь на полной скорости. Почти каждый шаг его был больше метра, он двигал ногами с невероятной силой, разрезая воздух руками, но перед собой парень не видел ничего, кроме расплывчатого асфальта темной улицы, на влаге которого играли огни уличных фонарей. «Бледный, растерянный, потрясенный, слепой и дикий, подобно ночной птице, вспугнутой и преследуемой среди бела дня оравой ребят, он не понимал более, где он, что с ним, грезит он или видит всё наяву. Он то шел, то бежал наугад, не выбирая направления, сворачивая то в одну, то в другую улицу, подстегиваемый лишь одной мыслью…»* Дазай не слышал громкого вопля Ацуши о просьбе остановиться, не слышал шума дорог, музыки в баре неподалеку, в его ушах были лишь страшное биение собственного сердца и слова Накахары, возможно, последние: «Не скучай». При одном только возникновении его образа, его синих, как этот вечер, глаз, волос цвета осени, которые горят на солнце сильнее, чем душа Осаму в эти мгновения - мгновения, полные невероятных страданий, чувств, которые нельзя описать человеческим языком. «Она! Везде она! Эта неотвязная мысль возвращалась непрестанно, терзала его, жалила его мозг и раздирала его душу».* Сплошная боль резко пускала свои корни в легкие шизофреника, но он её не чувствовал, потому что внутри него была невероятная легкость и сила. Эти чувства были неправильными, они шли не от сердца, они шли из его желудка, наполненного страхом за любимого человека. Человека, которого он просто не может потерять. Он не сможет справиться и в этот раз. Страшная тишина, прерываемая биением сердца, порой нарушалась еще и его тяжелым дыханием, которого он не ощущал из-за эмоций. Он не мог остановиться, просто не знал, как это сделать. Ему хотелось бежать дальше, как можно быстрее, чтобы скорее увидеть Накахару, чтобы взглянуть на его лицо и увидеть… хотя бы что-то. Хотя бы просто его увидеть. Не важно каким. Но очень хотелось, чтобы не мертвым. - Дазай-сан! Остановитесь! Прошу! – задыхался Накаджима, пытаясь догнать безумца, не успевая даже набрать номер, чтобы предупредить о ненужности услуг такси теперь. – Я… не могу так бежать! Осаму действительно бежал очень быстро. Он так не бегал от полиции, как он бежал сейчас. Сам Усейн Болт не смог бы догнать его, не то, что Ацуши. Неподготовленные мышцы быстро травмировались, после такой пробежки всё будет болеть очень долго, но этой боли он не чувствовал; он не чувствовал ничего, кроме страха и слез, обжигающих бледные от безумия и слабости щеки. «1… 2… 3… 4… 5… - заиграл с ним голос в голове. – Осаму вышел погулять!» - Заткнись! – навзрыд, сквозь зубы шипел парень. «Вдруг раздался страшный стон!» - Заткнись. Заткнись!

«Чуя не вернется в дом!»

- Не-е-ет… – не выдержав, он упал на землю, разрываясь в слезах. Она его добила. – Не-е-е-ет!

«Ах-ха-ха-ха-ха!»

- Не-е-е-ет! - Дазай! – прорезался голос Накаджимы, подбежавшего к нему и опустившегося на колени.

«Ха-ха-ха-ха-ха!» «Ха-ха-ха-ха!»

- Ах-ха-ха-ха… - Дазай! «Он разразился жутким смехом и вдруг побледнел: он вгляделся в самую мрачную сторону своей роковой страсти, этой разъедающей, ядовитой, полной ненависти, неукротимой страсти, приведшей цыганку к виселице, его — к аду; она осуждена, он проклят».* - Он… опять ушел! Ах-ах-ха-ха! – разрывался в смехе Осаму, хватаясь непослушными пальцами за рубашку парня, который чуть приподнял его, хватаясь за лицо, стирая капли холодного пота и слез с лица друга, потерявшего последнюю каплю рассудка. – Она забрала его с собой… потому что я отказался, - наряду с хохотом всплывали нотки печали, такой огромной и страшной, в голосе Дазая, глаза которого не переставали источать слезы, сразу же смахиваемые пальцами Накаджимы, что сидел, водрузив его голову себе на колени. – Надо было идти с ней… - С кем? – не понимал Ацуши. - Со Смертью, - серьезно отвечал Осаму. – Это она виновата в его гибели… - Дазай, с Чуей все хорошо, он жив, просто получил травму. - Это ненадолго, я знаю, что она заберет его. Для этого всё это было сделано… - Что? - Всё! Всё это! Чтобы заставить меня сильнее хотеть её объятий… заставить меня умереть! Нет! – он оттолкнул паренька, поднимаясь. – Она заберет и тебя, если увидит в тебе лучик надежды… тебе нельзя… - Дазай, я всё понимаю, прости… я буду знать, - Накаджима всё понимал. Понимал, поэтому подыгрывал. – Просто… нам сейчас нужно в больницу, чтобы ты сам всё увидел, хорошо? Осаму посмотрел на него невинным взглядом, в котором отражалась довольно пугающая чернота поехавшего с катушек человека. - Хорошо… - шепнул он и пошел в сторону больницы быстрым шагом. Ацуши также быстро пошел за ним, не сводя взгляда с друга. Он был максимально сконцентрирован на его поведении, но пытался не думать о его словах. Конечно, как только он узнал, что Дазай страдает шизофренией, то сразу пошел гуглить, а после, из-за того, что Чуя часто ему написывал, дабы удостоверится в благополучии возлюбленного, узнал подробности возможного дазаевского поведения и у него. К счастью, до этого момента полученные знания никогда не пригождались, однако, оказавшись в такой ситуации, Накаджима понимал, что совершенно не знает, что ему делать. Надо как-то попытаться удержать порывы его безумного товарища, дабы не пострадал кто-то третий. Но перед глазами Осаму всё еще не было ничего. Он уже не плакал, но трясся, будто тело его охолодело до последних клеток костей. Такое неприятное чувство опустошенности внутри всего тела проходилось по коже мурашками, отдаваясь судорогами где-то в ребрах. Боли всё еще не было, нервная система её игнорировала из-за гребанного стресса, из которого Дазай будто состоял. Наконец-то перед ним показалась больница, точно такая, какой он привык её видеть: с массивной лестницей, широкими пластиковыми окнами, стенами из белого кирпича. Не выдержав, он снова побежал, обгоняя уходящий из больницы персонал, прыгая по ступенькам, еле-еле дожидаясь, когда эти медленные автоматические двери соизволят открыться. Ацуши шел за ним, будто его ангел-хранитель, параллельно лихорадочно печатая что-то в телефоне. - Чуя! Чуя Накахара! Где он лежит?! – начал безумно кричать на администраторшу Осаму, сверля её красными глазами и стуча по стойке регистрации. - Дазай-сан! Ох, извините, он немножко волнуется, - начал преклоняться Накаджима, уводя парня куда подальше, а точнее к лифту, двери которого чудом распахнулись, являя знакомого друзьям сотрудника. - Вы че орете, я из лифта твои визги слышу, Ацуши, - злобно мямлил Акутагава. - Ты даже сейчас придираешься! Хоть иногда можешь вести себя нормально? – отвечал ему тот, всё еще не отпуская локоть Дазая, в голове которого проносилась тысяча мыслей. Он не чувствовал, как его заводят в лифт, не чувствовал сомкнутых на локте пальцев друга, не видел, как Рюноске щелкал перед самыми его глазами пальцами, не слышал его слов: - Дазай! Даза-а-ай! Приди в себя, ты нам нужен адекватным! – пытался привести его в чувства тот, после шлепая по щекам. – Приё-е-ем! - Да не трогай ты его, не видишь, что он тебя не слышит! – возникал Ацуши. - А что мне делать? Стоять столбом, как это делаешь ты? Ну нет, я не буду ждать чуда. - Ты невыносим… - Ты тоже, - он улыбнулся уголком губ и кинул взгляд на парня, который как-то прискорбно улыбнулся ему. – Всё будет нормально. - Я знаю, - сказал Накаджима, отворачиваясь и пытаясь понять, что сейчас происходит в голове у Дазая. Но у того в голове не было ничего и всё сразу. Это было обычное состояние, что-то вроде шока. Он устал испытывать эмоции и морально истощился, поэтому сейчас ничего не понимал. На мгновение он представил себе такой разворот событий. Что будет, если Накахара умрет? Они вместе с Огаем и Кое будут организовывать похороны. Осаму, как человек, который был вместе с ним в последние минуты его жизни, будет нести гроб, разрываться слезами у его могилы, так же, как когда-то разрывался со смерти Оды, если не сильнее. Теперь мест для посещений будет два. Как бы хотелось тоже переехать на кладбище. Чувствовать эту непозволительно страшно-мягкую землю – особый эффект этого места. Это трудно объяснить, но это чувство действительно по-особенному ощущается внутри. Ты чувствуешь, что по этой земле гуляет смерть. Лежать в своей холодной могиле, ощущать, как во время дождя подгнившее дерево орошается водой, и эта влага стекает на изъеденное червями тухлое тело, давно потерявшее свою красоту при захоронении. Дазай представил Чую, каким бы прекрасным он был, будучи мертвым. Запах слегка отдает формалином, белое лицо будто сделано из мрамора - над ним трудился специальный человек, пытаясь воссоздать прежний облик мертвеца. Возможно, художник бы даже слегка подрумянил ему щеки, хотя какой смысл создавать ощущение жизни, когда всем известно, что перед ними в деревянном гробу лежит настоящий труп? Он бы был в белом костюме, хотя Накахара не большой любитель этого цвета, но он бы ему очень пошел. Вокруг него всё было бы усыпано цветами - нарциссами, ведь он больше не будет их бояться. Руки его были бы сложены на груди, и, перед самым прощанием, перед тем, как навсегда закроют крышку гроба, на его белую щеку, на эти цветы и новый костюм упадут первые капли дождя. Кто-то прикажет закрыть его, но… нет. Осаму не позволит. Он попросит, чтобы его пока что не закрывали. Он откинет в сторону зонт и закатает на белом костюме возлюбленного рукава, наденет шляпу и позволит наслаждаться каплями влаги, которые он ощутит в последний раз. Это то, с чего всё начиналось. Дождь. Накахара его любил больше всего в этом мире. Он мог часами наблюдать за тем, как капли моросят по стеклу, а ветер колышет ветви деревьев. Чуя любил выбегать на улицу и ловить лицом воду, промокать насквозь, кричать на весь мир непонятно о чем. Осаму обожал в нем именно это. То, чем он так не похож на других, то, что другие не любят. В своем возлюбленном нарциссе он видел не бездушного человека, а просто не такого, как все. Просто немножко особенного, с отсутствующим понятием о сочувствии, но полностью головой ощущающего его. Его непоколебимость и безжалостность сделала из Накахары жестокого, но доброго человека. Он говорит открыто о том, о чем другие говорить боятся, он видит то, чего другие не видят из-за эмоций, он чувствует то, что другие даже не могут понять. Он любит Дазая, хотя никто никогда не мог полюбить сумасшедшего до него. Так, чтобы всей душой. Для него он рисовал картины, для него пел песни, для него он не спал ночами. Для него он не смог только жить. «Ему стало страшно, он заткнул уши, чтобы ничего не слышать, повернулся, чтобы ничего не видеть, и большими шагами устремился прочь от ужасающего видения. Но видение было в нем самом».* Осаму даже не заметил, как Ацуши, всё еще держа его за локоть, затащил в лифт. Он совершенно не замечал спора между двумя парнями, не обратил внимания на номер горящей кнопки на панели в лифте, он будто даже не видел, куда его ведут и в какой-то момент забыл зачем. Если бы не Накаджима, Дазай бы прислонился к ближайшему углу и упал, забыв обо всем на свете. Его больше ничего не интересовало; кажется, шизофреник уже не верит, что есть какой-то выход из положения. Но они продолжали идти. - Где он хоть лежит-то? – спрашивал Ацуши у своего парня. Его интонация была совершенно другая, он вел себя уверенно, сразу видно другое отношение - понимание того, что этот человек примет тебя любым. - Дальше, в травматологии, - пояснил ему Акутагава. Всё это Осаму слышал, но ничего не понимал. Белые стены вокруг говорили ему о том, что они уже в больнице и что скоро должны прийти. Прийти куда? Снова это чувство – желание избежать. Избежать чего? А Дазай не знает. Он уже начинает терять эту нить. Они всё шли и шли по коридору, завернули и зашли в какие-то массивные двери, кажется, сверху была табличка с какой-то надписью – Осаму не стал её читать, потому что не видел в этом смысла. Они прошли еще немного и подошли к посту медсестры. - В какой Накахара палате лежит? – спросил Рюноске, чуть облокотившись на стол. - В 705, - ответила медицинская сестра, заглядывая в какой-то список. - Дазай? – Ацуши попытался заглянуть ему в глаза, но, кажется, что даже зрачки его не реагировали на свет. - Ребята! – послышался знакомый голос с конца коридора и довольно громкие и уверенные шаги. Осаму не смотрел в сторону этого человека – его заставили это сделать жестокие шлепки по щекам. Парень резко одернул голову, увидев перед собой лицо доктора Мори, который пытался как-то привести его в чувство. - Амайя-чан, не принесешь водички? – ласково спросил он у медсестры. Та резко поднялась с места и подбежала к кулеру. Рюноске и Ацуши с недоумением смотрели на то, как Огай, держась за лицо Дазая, пытается что-то рассмотреть в его глазах, но доктор не видел там ничего, кроме страха и полного непонимания ситуации. В результате Мори посадил его на диванчик, а девушка протянула ему пластиковый стаканчик с водой. Парень как-то неуверенно посмотрел на него, а потом на главврача. - Выпей, - кивнул он, и Осаму, пытаясь побороть ком в горле, все-таки отхлебнул немного, снова обращая свой стеклянный взор на Огая. – Дазай, всё хорошо. Слышишь меня? Тот только нервно закивал, будто боровшись с новой порцией истерики. - Ты не переживай, его уже привезли, он в палате. Хочешь, сейчас же к нему пойдем? - К кому? – внезапно спросил шизофреник. Все удивились. Нет, все охренели, услышав подобные слова. Накаджима с Акутагавой округлили глаза, взирая на уже совершенно спокойного Осаму, но Мори не растерялся. - К Чуе, конечно, - он улыбался, хотя тоже не ожидал такого ответа. – Ты же хочешь его увидеть? - К Чуе? – переспросил Дазай. - Да, в… какую там палату? – спросил он, глядя на медсестру. - В 705. - В 705? – глупо улыбнулся Осаму, а потом полез в карман штанов, начиная что-то искать. – Эта палата… Ха-ха-ха… 705! – на его глазах проявлялись слезы. - Ну ты чего? Все хорошо. - Это же та самая палата! Моя палата! – закричал шизофреник и, оттолкнув от себя врача, побежал в сторону «своей» палаты. Это действительно была та самая палата, куда его госпитализировали из дому при попытке порезать себе вены. Он хорошо помнил своё пребывание в этой больнице, потому что это ассоциировалось у него с выходными и первой встречей с Накахарой и Рюноске. Дазай бежал по коридору, глупо улыбаясь и пытаясь что-то рассмотреть сквозь слезы. Он не слышал, что ему кричали вслед, не слышал, как на него закричала санитарка, мол, нельзя бегать в отделении больницы. Перед глазами парня были только белые стены и плитка, которую он так ненавидел, но сейчас почему-то хотел поцеловать. Наконец-то он нашел заветную дверь со знакомым номером, чуть не пробежав её. Нет, Осаму не собирался заходить сразу, он достал из кармана бумажку, начиная бегать по ней глазами, нашептывая себе уверенно и быстро: - Я клянусь небесами, надругавшимися над нами за наши деяния, что посажу в своем сердце семя веры и благодетели. Я обещаю, что никогда не убью невинного, не доставлю страдания близким и стану свободен от пут безумия. Пусть ржавеет железо, как и моё прошлое. - Осаму, остановись! – кричал ему Огай. Он подошел и положил руку ему на плечо, пытаясь распознать его еле уловимый шепот: - Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен он пут безумия. Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен от пут безумия… - Что ты там говоришь? – пытался понять главврач. - Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен от пут безумия… - Давай мы зайдем, хорошо? - Я стану свободен от пут безумия. Я стану свободен от пут безумия... – Осаму не стал ему отвечать и лишь дернул ручку двери, заглядывая внутрь, последний раз повторяя: - Я стану свободен от пут безумия. Дверь распахнулась, и парень увидел его. Как же Дазай сейчас завидовал этому рыжему ублюдку. Он, падла такая, расслабился на его любимой функциональной кровати! Кто-нибудь, подвиньте его и дайте лечь рядом! От этих мыслей Осаму улыбнулся и проследовал к Чуе неспешными шагами. Когда он подошел к кровати, то увидел его невозмутимое лицо – бледное, заклеенное пластырями. Голова его была перемотана, но рыжие волосы выглядывали из-под повязки. Было отрадно, что его не обрили и, похоже, даже не стригли. Осаму, продолжая шагать ближе, всё всматривался в подробности его внешнего вида. К нему прицепили назальный катетер, обложили подушками, весь в пластырях, ладони замотаны, наверное, сильно поцарапались. Еще на Чуе была эта идиотская больничная рубашка, из-под которой торчали электроды, подключенные к палатному монитору. Он своим пищанием давал знать окружению о том, что сердце Накахары еще бьется. - Он… под наркозом, - говорил ему Огай, объясняя, почему парень, будучи относительно живым, сейчас находится в отключке. – Мы ему… делали операцию, у него… был перелом малоберцовой кости… довольно сложный, закрытый, а еще и сотрясение. Фельдшера сказали, что он, проснувшись в машине скорой помощи, заорал, как ненормальный, от боли, поэтому пришлось его… вырубить. Потом его прооперировали под наркозом, замотали и вот… привезли чистеньким, свеженьким, как нового… почти, - Мори улыбнулся и тоже подошел к кровати, в то время как Осаму сел рядом на стул, не отводя взгляда от возлюбленного. – Думаю, что скоро он должен проснуться. - Я надеюсь, полицию вызвали. - Я пока что без понятия, мне было важно лично проконтролировать его здоровье. К тому же это, скорее всего, просто случайность. - Это не случайность, - уверенно заявил Дазай. - Осаму… я понимаю, что ты… - Я знаю, кто это сделал. - Послушай, я тоже хочу, чтобы этого человека наказали, но ты не можешь вот так, без доказательств, заявлять о таком… - Я понимаю, что вы мне не верите, Мори-сан, - начал тот, уже повернувшись к собеседнику, - мне вообще трудно поверить, с моим-то диагнозом… но сейчас я говорю о вещах… о которых знают только я и Чуя. Я не ищу у вас понимания, просто хочу… не знаю, чего я хочу от вас… того, чтобы вы хотя бы попытались поверить и… при возможности, помогли бы мне? - Я помогу тебе в любом случае, но ты должен понимать сам, что без доказательств тебе в полиции не поверят, - главврач отошел к двери. – Оставлю вас наедине. - Хорошо, - он снова повернулся к Накахаре. Конечно, Осаму понимал, что Огай просто так ему не поверит. Ему никто не поверит, ведь никто не знает, кто такой Коллекционер. По сути, Дазай даже не знает его имени. Его, получается, знает только Чуя, но вот загвоздка – он не может его произнести. И не потому, что спит, а потому, что на психологическом уровне не в состоянии это сделать. Шизофреник много раз пытался выудить у него имя, но не смог. Что они только не перепробовали – шарады, угадайки, через игру в города, – даже нет смысла понимать, как это. Единственное, что смог понять Осаму, так это, что первая буква его фамилии – «Ш». Всё. Большего Накахара написать на бумаге не смог. Дазай только мог представлять, что надо сделать с человеком, дабы в его голове устоялось такое табу на имя. Был, конечно, вариант обратиться к Маргарет, но она тоже его называла «Коллекционером», так что, как вариант, она тоже боится произносить его имя. Черт, лишь бы Чуя не умер. Да, Осаму всё еще не верил, что тот окончательно жив. Он не говорит, а значит, есть риск. Может произойти всё, что угодно – дверь в палату всегда открыта, поэтому любой может зайти. Нет, конечно, Дазай не собирается теперь покидать больницу, ему страшно за состояние Накахары, он готов охранять его сутками, если понадобится, уж у Мори он выпросит такое разрешение. Но сейчас парень был безответен и казался еще более хрупким, чем прежде. Несмотря на свою силу, характер, устойчивость ко всему, Чуя казался ему очень хрупким и порой беспомощным. Он был для него такой живой фарфоровой куклой – такой же бесконечно красивой, с большими синими глазами, идеальными локонами и белой кожей. И пусть его тело было отнюдь не фарфоровым, а состояло из хорошо развитой мускулатуры и довольно приятного количества жира, на голове его все равно была шляпка. «Да, надо будет так его подъебать как-нибудь, - подумал Осаму, аккуратно касаясь руки с катетером на кисти, - если проснется». Эти мысли вызвали в нем тоску, и парень снова заплакал, пугаясь собственного страха. Он аккуратно водил своими пальцами по бледной коже, боясь сделать лишнее движение, мало ли, Чуя развалится. В его голове был возможен любой поворот событий. Дазай кинул взгляд на капельницу. Еще много, прокапывают его медленно. Вот и задание – следить за жидкостью, чтобы Накахара случайно, по какой-нибудь неисправности инфузионной системы, не схватил воздуха в вену. Да, бред, ну и что? Осаму можно, Осаму бешеный, он готов уже сейчас отключить всё и забрать его к себе, подальше от потенциальной угрозы. А может, так и сделать? Нет, Чуя разозлится… и схватит сердечный приступ! Ни в коем случае нельзя! Мало ли его не долечили, а вдруг он без лекарств умрет? Всё, нарцисс остается здесь, и Дазай тоже, чтобы всё было стабильно. Лишь бы какие препараты не перепутали… а вдруг операция неудачная? Да нет, конечно, всё хорошо, Накахара живее всех живых. И все равно страшно гладить его пальцы, страшно трогать лишний раз, хотя так хочется потянуться и поцеловать его. Эта фарфоровая кукла слишком хрупкая и старая, кажется, вот-вот сломается от малейшего прикосновения к щеке, но Осаму все равно себе это позволил. Он осторожно коснулся пальцем теплой кожи. Теплой. Значит, и правда живой? Так странно, даже не верится. Дазай был уверен, что увидит Чую мертвым, но понимает, что еще не время радоваться. Порадуется, когда проснется. Бред всё же настигал его, страхи так и мелькали перед глазами. Он был не в силах с ними справиться – слишком одержим и слишком сильно напуган. Но рядом с Накахарой становилось спокойнее, пока что нет причин для паники, шизофреник еще может наслаждаться последними минутами вместе. Как бы сделать так, чтобы он проснулся? По идее, от наркоза отходят очень быстро, так что он должен проснуться скоро. Может, поговорить? - Ну, здравствуй, Чуя, - улыбнулся Дазай. Странно, ведь он сидит здесь уже давно, - я так испугался, мне даже странно… Наверное, ты не ожидал увидеть меня таким перепуганным… хотя… о чем я? Ты сейчас не видишь меня… - он обратил свой взор к зеркалу, висящему над раковиной, и даже чуть ужаснулся, не узнав себя. – Что ж, скажу тебе, что больная – из-за тебя, кстати, – жопа меня беспокоит в последнюю очередь. Я сейчас бледнее тебя и, какого-то черта, у меня волосы мокрые. Честно, не знаю, вспотел я так, или на улице идет дождь, - Осаму отодвинул шторку рядом и заглянул в окно. Улицы, вроде, не сильно мокрые, значит, дождя не было, - хотя… м-да, похоже, я вспотел, ну или меня кто-то окатил водой, я не помню. Я не помню ничего с середины пути до больницы, просто бежал вперед и ничего не видел вокруг. Вероятность быть сбитым машиной в этот момент у меня была больше, чем у тебя, элементарно переходя дорогу. И все-таки, как это произошло? Нет… как это могло произойти? Если ты скажешь, что переходил дорогу – не поверю ни за что. Если соврешь – сразу же узнаю. Ты знаешь, что я хорошо вижу, когда мне врут. Просто… я за тебя так волновался, я сейчас… так счастлив, что ты… что у тебя хотя бы бьется сердце, что я могу наблюдать. Ха-ха, бьется оно, похоже, достаточно быстро, неужели мои слова тебя волнуют? Или ты умираешь? А, может, ты просто влюбился? Что? Правда? В меня?! О, ками-сама, Чуя, я не готов к таким серьезным отношениям, но… ты правда застал меня врасплох! Так и быть, я согласен с тобой встречаться… нет-нет-нет! Я хочу с тобой встречаться, но больше всего я хочу, чтобы ты проснулся. В ответ была лишь тишина, нарушаемая прерывистым звуком аппаратуры. Минут пять Дазай сидел и слушал эту «тишину», пытаясь распознать за ней какое-то знамение, но в результате она прервалась тихим звуком открывающейся двери. Парень повернул голову и заметил Мори, стоящего в дверях; кажется, он был сам не свой. - Прости, что опять вас беспокою, - начал он. Кажется, что сейчас главврач чувствовал себя некомфортно в собственной больнице, - просто хотел удостовериться, что всё в порядке. - Всё… нормально… - голос Осаму был хриплым. – Когда он… должен проснуться? - Я думаю, что скоро, - Огай подошел ближе и сел на край кровати, убрав затем челку с бледного лица пациента. – Как сказал наш доктор Фицджеральд, ему очень повезло. Всего лишь сотрясение и перелом, пусть и сложный перелом, что даже пришлось ставить аппарат. Через полгода встанет на ноги. - Через полгода?! – воскликнул Дазай, пугаясь такой цифры. – Почему так долго? - Ну а ты чего хотел? – равнодушно отвечал врач, дотрагиваясь до руки Чуи, похоже, что его самого очень сильно всё это беспокоит, но он пытается не показывать волнения. – Через три недели должен приучаться к костылям, а до этого – кроватка и инвалидное кресло. - А… он точно сможет ходить? - Боже, Дазай, мы все-таки в двадцать первом веке живем! Конечно, он будет ходить, просто не сразу. Нет повода для паники. - А почему вы тогда так паникуете? Лицо доктора поменялось, он понял, что его волнение раскусили. Огай тяжело выдохнул, потер переносицу, а затем устало посмотрел Осаму в глаза: - Я просто так устал от этого, ты не представляешь. С ним постоянно столько проблем, а тут еще и это… Честно, я очень боялся, что это из-за тебя, потому что в тот раз, когда вы поссорились, и ты звонил мне, Чуя просил остаться с ним… так как… он сказал, что… боится тебя, - слова Мори давались с трудом, но он решил, что нет смысла что-то скрывать от шизофреника. - Да, я понимаю, я просто… честно говоря, я и сам себе кажусь опасным… ну, вы знаете. Просто, я как-то раз угрожал Чуе, но это только, чтобы отпугнуть, оторвать его от себя… не знаю, я… правда боюсь за него тоже, - Дазай чуть отвернул взгляд, потому что на глазах снова появлялись слезы. – Простите, Мори-сан… - Нет, всё хорошо, - он поднялся, подойдя к парню и потрепав его по голове, после устраивая свою руку на его плече. – Правда, я знаю, что порой отношения сложно охарактеризовать по типу «хорошо» или «плохо». Знаешь, иногда полная идиллия является признаком плохих отношений, а вечные ссоры – хорошим. Просто, потому что отношения должны всё время двигаться, а не застывать на каком-то уровне. У вас это всё идет именно так, как и должно, и ты не представляешь, как я этому рад. Я рад, что сейчас ты именно здесь, вместе с ним, и что не ты стал причиной его травмы. - Я. - Что? – Мори непонимающе посмотрел на него, отрывая руку от плеча парня и усаживаясь снова на кровать. - Он… понимаете, мы… сидели дома, а потом вспомнили, что Озаки-сан приезжает завтра… - Так! Стоп! Ей кто-нибудь звонил?! – Огай подорвался с места. - Н-не знаю… - Твою мать! Твою мать! Твою ма-а-ать! – он схватился за голову и резко выбежал из палаты, хлопая дверью, а снаружи послышались невнятные крики, что-то типа: «Свистать всех наверх!», «Аэропорт» и «Рюноске». Крики последнего тоже потом нарушили тишину отделения и, кажется, какие-то громкие возмущения Ацуши по поводу некомпетентности его парня. М-да, ясно, почему Накахара свихнулся. В этой больничке любой поедет… Дазай вот, правда, уже как-то нормально себя чувствовал. Все-таки Мори удалось поднять ему настроение, что не может не радовать. Наверное, раз такой человек смог понять Чую, то, может, поймет и Осаму. На минутку парень снова почувствовал это приятное ощущение, что у него есть семья, а в голове даже родилась надежда, что, если даже Накахара умрет, то его все равно никто не оставит. Верилось в это с трудом, но шизофреник надеялся на какую-то поддержку, мечтал, что когда-нибудь он останется не один. Он и сейчас не один. Проводя пальцами по исцарапанной руке Чуи, он задумался. Снова захотелось о чем-то поговорить, но что еще можно сказать человеку, который тебя, наверное, не слышит? - Хочешь сказку, Чуя? – улыбнулся Дазай, эту сказку он еще не успел поведать нарциссу. – Ладно, молчи, знаю, что хочешь… Но вдруг дверь снова открылась, и на пороге появился Накаджима. - Привет, - тихо сказал он. - Привет. - Эм… не отвлекаю? - Отвлекаешь, - усмехнулся Осаму. - Оу… простите, - он начал закрывать дверь. - Да нет же, я шучу, останься. - Да? Н-ну ладно… - Ацуши все-таки зашел внутрь и закрыл дверь, подходя ближе. – Там… Мори-сан что-то взбесился… что вы ему сказали? - Что завтра приезжает мать Накахары. - Она знает? – парень взял один стул и присел по другую сторону пациента, напротив Дазая. - Нет, не знает, но… кажется, что будет очень плохо, если вдруг… - его голос прервал звонок телефона – единственное, что он взял с собой, и, кажется, зря, потому что это как раз звонила Кое. – Ой, пизде-е-ец… - выдохнул Осаму, читая надпись «Тёща». – Уж прости за мой французский, Ацуши… - Да ничего… - Ты похлеще выдаешь, да? - Нет, что Вы… - Алло, Озаки-сан? – прервал его Дазай, поднимая наконец-то трубку. С той стороны начали доноситься дикие крики, Накаджима не мог их различить. – Да… я не знаю, я очень испугался, только недавно отошел от шока… Нет, он еще спит… Мори-сан сказал, что скоро должен очнуться… Да ладно вам, Озаки-сан, останавливайтесь у нас… А-а-а, точно, я совсем забыл… Хорошо… Я думаю, что вас пустят… Он просто в магазин пошел, вот и сбили, не знаю, как это вообще возможно с его внимательностью… - Осаму решил не пугать Кое своими догадками по поводу истинной причины травмы Чуи. – Хорошо, до встречи, - и он положил наконец-то трубку, снова обращая свой взор к Ацуши. – Ну вот, она приедет завтра же. А что? Ты что-то хотел? - Да, я просто пришел вас проведать, - он не смотрел на Дазая, чувствовал себя в чем-то виноватым. – Вы так напугали меня, Дазай-сан, я просто не ожидал, что… это вас так шокирует. - Ну… я рад, что узнал об этом не по телефону. - Поэтому, как только мне позвонил Акутагава, я сразу же предупредил его, чтобы не звонили. Хотел лично вам сказать, дабы если что уберечь вас… от вас же. - Прости… - Нет, не извиняйтесь. Я не представляю, что вы чувствуете, но я вижу, как вам страшно. - Ты мне очень помог, Ацуши, спасибо, - улыбнулся ему Осаму. – Я действительно не знаю, что бы произошло, если бы не ты… Тот лишь кротко усмехнулся, улыбаясь в ответ: - Что вы, я просто считаю вас своим другом. - Я… я так рад, - на него накатило какое-то необычное, но приятное и теплое чувство. Странно слушать подобные признания, но очень приятно. – Я тоже хочу быть для тебя хорошим другом, но что-то не очень хорошо выходит. - Да нет, у вас отлично получается, - он поднялся. - Если бы вы еще на работе мне помогали… - Ха-ха-ха, - просмеялся Дазай, - ну ты скажешь тоже… - лицо Накаджимы приобрело какой-то неодобрительный оттенок. – Ладно-ладно, буду скидывать на тебя меньше работы. - Это вдохновляет, - снова улыбнулся парень и развернулся к выходу. – Что ж, пойду я домой, если что-то понадобится – звоните. - Хорошо, еще раз спасибо, Ацуши. - До свидания, - и он покинул кабинет. Только после этого Осаму подумал о том, что стоило бы его попросить закрыть дверь в доме, однако решил, что на парня и так сегодня много навалилось забот, причём не его. Он сидел еще долго, достаточно долго, поэтому капельница успела закончиться, а заскочившая в палату медсестра сняла её, замотав руку с катетером в свежие бинты. Она сняла показатели с монитора и сказала, что парень может обращаться к ней, если что-то понадобится. Шизофреник какое-то время еще смотрел своим потерянным взглядом на дверь, но вскоре перевел взор на Чую. Или ему кажется, или же у нарцисса и правда щеки порозовели, хотя в целом ситуация особо не улучшилась. Дазай пододвинулся ближе и еще раз дотронулся дрожащими пальцами до его руки. Она и правда была теплая. Проведя кончиками пальцев по твердым костяшкам, он почувствовал ту небывалую отстраненность, понял, как это, когда тебя не слышат, не чувствуют, когда ты не в силах достучаться до человека, выразить свою любовь, сказать что-то важное. С Одой он этот момент упустил, потому что там времени не было, а с Чуей... Осаму не знал, наслаждаться ему, или же грустить, верить, что возлюбленный проснется? Чуть погладив кожу на руке, парень оторвался и провел пальцем по теплой щеке, заправив непослушные волосы за ухо, слегка поправляя повязку на голове. Чуя остается собой даже в бессознанке… Но вскоре их безответную идиллию вновь нарушила открывшаяся дверь. Снова Огай Мори, весь запыхавшийся, с распахнутым халатом, поправляет волосы, вытирая испарину со лба. - Всё нормально? – спросил он, пытаясь отдышаться. - Да, лежим, - улыбнулся Дазай. – Можно я… можно мне сегодня остаться с ним? Главврач потянул за рукав своей рубашки, останавливая взгляд на часах. Осаму было все равно, сколько сейчас времени, ему было плевать, он хотел быть с Чуей до конца – плохого или хорошего. - Да, если ты хочешь, оставайся, я не против. Можешь даже пробежаться по палатам и посмотреть лишнюю кровать, у нас травматология не самое заполненное отделение, так что… - Спасибо, но… я посижу, пожалуй, - он вновь глянул на Накахару. – Думаю, что сегодня не получится уснуть. - Ну как знаешь, - Огай снова проследовал ближе и присел на кровать, прислоняя ладонь ко лбу пациента, убеждаясь, что температуры нет и осложнений тоже. – Так… что ты там мне рассказывал? - Про то, как это случилось? - Да. Вы поссорились? - Да нет, всё было хорошо, на самом деле. Мы лежали, отдыхали, а потом вспомнили, что завтра приезжает Озаки-сан, кстати, она сказала, что лучше остановится у вас. - Что?! – Мори всё труднее становилось держать себя в руках. – Так… фух… ладно, - он чуть потянулся, сделав глубокий вдох. – У меня – так у меня. О, ками-сама, вечно она вовремя… - Я думал, что она остановится у нас, но… сказала, что ей там никто не откроет, а я и забыл, что там сейчас открыто… так что, простите, - он улыбнулся и кротко глянул на Огая. - Ну отлично… ладно, думаю, что переживу. Так, что случилось дальше? - Да ничего, - его выражение лица снова стало прискорбным. – Сказал Чуе, что надо сходить в магазин, а он… Черт! Он ведь предлагал пойти с ним, а я, как дебил упертый, отказался! Надо было пойти! Надо было… - Осаму, тише, успокойся, - Мори присел рядом и погладил его по плечу, успокаивая. – Никто не знал, что такое может случиться. - Я… я такой идиот… знаю же, что его лучше никуда не отпускать, а то вечно теряется… - он начинал злится, не зная, на себя или на Накахару. – Простите… я виноват во всем… - Не говори ерунды. Кто знает, если бы пошел ты, то случилось бы тоже самое с тобой? - Да нет, со мной такого не случается, я слишком везучий. Хотя… лучше со мной, чем с ним. - Ну всё, не переживай, - улыбнулся врач и оторвал руку от его плеча и поднялся. – Устраивайся, а я поеду. Если что-то надо – обратись на пост. - Хорошо. Спасибо вам, Мори-сан. - Спокойной ночи, - и он покинул кабинет, оставляя парней наедине снова. На этот раз надолго. За окном уже давно темно, а машин на парковке практически не осталось, что говорило о том, что почти все сотрудники уже разбежались по домам, оставляя больницу на обеспечение дежурных. Только Осаму никуда не торопился. Он поднялся, выключил свет, поэтому палату тут же окутал мрак, нарушаемый желтым фонарем за окном, а затем снова присел на табуретку. Дазай чуть приподнял кровать с помощью специальной кнопки и, сложив руки на ней, устроил свою голову на бедре Накахары, одной рукой играясь с его пальцами. Становилось очень спокойно, он знал, что с ним Чуя в безопасности, что любая угроза осталась позади. Если бы еще и палату можно было закрыть – вообще идеально, но медсестры должны иметь доступ к пациентам, поэтому нельзя. - Похоже, что он действительно любит тебя, как сына, - начал свой монолог Осаму. – Так волнуется, бегает, проверяет, что-то делает. Тебе очень повезло, что у тебя такие родственники. Порой тебе даже завидую, ведь у меня, по сути, нет родных, - он снова задумался, наступало какое-то своеобразное расслабление в этой тишине. – Ты знаешь, мне, вообще-то, было интересно, куда смотались мои родители, где была всё это время моя сестра, что у них за жизнь. Было даже желание взяться и узнать, как они живут, ведь ты уже знаком с Рампо, а ему определить такие вещи – раз плюнуть. А потом… я понимал, что в этом нет смысла. Даже если я узнаю, то никогда не решусь не то, что приехать... я даже не решусь позвонить, поэтому и не пытаюсь. Думаю, что когда-нибудь мне хватит сил найти их. Чувствую себя, словно брошенный в детдоме ребенок, который мечтает найти своих родителей, думающий, что они его любят и тоже хотят найти, но в глубине души понимающий, что нахер ты им не сдался. Какое-то… нестандартное чувство, знаешь? Оно кажется приятным, но это как… когда ты написал тест, точно уверен, что там хорошая оценка, но тебе все вокруг говорят, что ты написал плохо, а ты, идиот, не веришь. Глупо это всё… Он чуть повернулся, вглядываясь в цифры на мониторе. Хоть Осаму и провел много времени в реанимации и в больнице, а в значениях этих так и не смог разобраться – не было смысла и мотивации. Накахара-то точно разбирается в этом, но что он сможет сейчас сказать по поводу собственного здоровья? - Так вот, я хотел рассказать тебе сказку, но нас перебили… меня перебили, точнее, ха-ха… - он пододвинулся ближе к его лицу, устраивая голову на животе возлюбленного, надеясь, что ему так не больно. – Значит, дело было так: жил в деревушке один паренек, строил, колотил, рубил дрова, резал скотину, в общем, занимался обычной сельской работой и даже не думал, что в мире бывает как-то иначе. Вся его жизнь – сплошной круговорот одинаковых дней, которые он проживает по одному и тому же принципу – чтобы выжить. Но вот, в один день, он заходит в кабак, чтобы выпить и послушать байки от бывалых мореплавателей. Чего они только не рассказывали: истории про края далекие, где лежат вечные снега, и где танцуют горячие пески, рассказывали про девушек невиданной красоты, про людей с кожей черной, как уголь, про горы золота, про бескрайние земли, про глубокие океаны, невиданные красо́ты, чудеса архитектуры, кушанья, забавы, традиции, и всё это всплывало перед глазами парня, как нечто невозможное для него. Всё это было здесь – в этом трактире и нигде больше. Но вот, между ним и посетителями завязался спор по пьяни, и случилось так, что уже назревала драка, как внезапно вмешалась девушка. Она была одета не бедно, но и не богато, выглядела ухоженной, но руки, которыми она остановила летящий мужской кулак в сторону паренька, казались ему столь хрупкими, что для него показалось дикостью присутствие дамы в столь некультурном заведении. Мужчина, удар которого остановила незнакомка, разозлился и, вместо того, чтобы ударить парня, замахнулся на девушку, однако наш герой не растерялся и двинул ему первым, почему в результате и завязалась драка. Та схватила парня под руку и вывела из трактира, не забыв упомянуть о его глупости. И, когда парень вышел, он увидел, что вокруг него далеко не родная деревня, вокруг него кромешный лес: огромные деревья, которые касаются верхушками облаков. Он слышал неведомые песни птиц, незнакомый шелест природы, чужой запах, чужую землю. Сначала он испугался и стал расспрашивать незнакомку, как он здесь оказался, и почему она привела его сюда, а та и ответила, что такой смельчак, решивший защитить девушку, обязан увидеть истину вокруг, обязан увидеть, что дальше его родной деревни. Вскоре она отправила его обратно, а сама испарилась, будто её и не было. После этого парень решил, что, вместо того, чтобы всю жизнь пахать в деревне, он будет копить свои сбережения, и, по достижению нужной суммы, поедет путешествовать, чтобы снова отыскать девушку, которая изменила его жизнь. Конец. За дверью в палату погас свет. Это говорило о том, что пациентам пора спать, поэтому следует быть тише. Темнота палаты сгущалась, а звук, фиксирующий сердцебиение Накахары, становился таким успокаивающим и, в какой-то степени, приятным. Осаму ласково гладил его руку, пытаясь ни на секунду не прерывать их единение. Сердце начинало биться всё тише, а глаза потихоньку закрывались. Да, эта кровать удобная, даже если на ней не лежать, хотя это, наверное, Чуя такой мягкий и приятный, с ним всегда хорошо засыпается, несмотря на то, что сейчас Дазай не дома, в своей постели, а в больнице, с человеком, по голосу которого он так успел заскучать. Совсем скоро парень уснул, совершенно не контролируя свое состояние. Такой эмоциональный порыв очень сильно измотал его, поэтому шизофренику было необходимо поспать хотя бы немного. Он уснул так крепко, что не проснулся даже тогда, когда прерывистый писк в палате сменился на монотонный и оглушительный.